Вальс с адом

Начало сентября в Париже — это отдельный вид магии, которую город дарит тем, кто умеет замечать. Лето уже чувствует, что пора уступать, но сдается не сразу, цепляется за каждый день, за каждый луч солнца, за каждый тёплый вечер. Воздух становится прозрачнее, чище, в нем появляется хрустальность, которая бывает только в первые дни осени. Запахи меняются — уходит сладкая духота раскаленного асфальта, приходит легкая горчинка увядающих листьев, смешанная с ароматом поздних цветов и дымом далеких костров. Платаны на бульварах еще зеленые, но уже с легкой золотинкой по краям. Каштаны роняют первые плоды — они падают на землю с глухим стуком, и дети собирают их в карманы, как драгоценности. На рынках появляются поздние персики и ранний виноград, тяжелые гроздья темно-синего и зеленого. Пахнет хлебом, кофе и приближающейся прохладой. В Маре, на узкой улочке, где располагался «Хельхейм», сентябрьское солнце золотило старые камни, играло в витринах антикварных лавок и заставляло туристов щуриться и улыбаться чему-то своему. Холвил сидел за прилавком, подперев щеку рукой, и смотрел в окно. Работать совершенно не хотелось. Гамлет дремал на насесте, иногда приоткрывая один глаз и неодобрительно косясь на хозяина — мол, чего сидишь, клиентов нет, мог бы и меня развлечь. Клиентов действительно не было. Был только один — пожилой месье, который уже полчаса выбирал машину по рунам. Парень честно пытался вникнуть в его проблемы с коробкой передач и подвеской, но мысли уплывали куда-то в золото за окном. — ...и вот я думаю, может, «пежо» лучше, чем «рено», потому что у «рено» я слышал, движок... — Месье, — Холвил мягко перебил его, — руны говорят, что вам нужна машина с хорошей историей обслуживания и желательно не битая. А марка — дело десятое. И еще они говорят, что вы слишком много переживаете. Купите ту, которая нравится, и все будет хорошо. Клиент посмотрел на него с благоговением. — Вы правда видите? — Правда, — улыбнулся парень. — Идите и покупайте. И не забудьте проверить кондиционер. Клиент ушел, оставив на прилавке щедрые чаевые. Холвил сунул их в карман и снова уставился в окно. В этот момент дверь распахнулась, и колокольчик звякнул так радостно, словно узнал посетителя. Рошфор ворвался в магазинчик, как луч солнца — если бы солнце могло носить джинсы и простую рубашку с закатанными рукавами. Он сиял. Буквально светился изнутри, и от этого сияния в полумраке лавки даже пылинки заплясали веселее. — Хол! — воскликнул мужчина, раскидывая руки. — Ты здесь! Ты работаешь! Как это банально. — А ты, я смотрю, уже неделю в отпуске, судя по твоей физиономии, — парировал Холвил, откидываясь на спинку стула. — Выглядишь так, будто выиграл в лотерею. Или Камилла, наконец, согласилась выйти за тебя? — Не выйдет она за меня, — отмахнулся Рошфор, проходя вглубь и по-хозяйски скрываясь за занавеской. — Говорит, рано. Но живет у меня уже вторую неделю, так что... — он высунул голову из-за шторы, — считай, почти выигрыш. Холвил засмеялся. — Ты там не заблудись. За занавеской у меня склад амулетов и запасное чучело. — Я сориентируюсь. Ты клиента отпустил? Я не помешал? — Отпустил. Выбирал машину по рунам. Я ему сказал брать ту, что нравится. Думаешь, послушает? — Конечно, послушает, — Рошфор вышел из-за занавеси, держа в руках какую-то старую книгу, которую успел стащить с полки. — Ты же у нас местный оракул. Если руны сказали — значит, судьба. Он подошел к прилавку, положил книгу, облокотился и посмотрел на Холвила с таким выражением, что тот сразу понял: что-то затевается. — Шарль, — сказал он подозрительно, — что ты задумал? — Я? Ничего. — Рошфор изобразил невинность, которая ему совершенно не шла. — Просто подумал: погода шикарная, работа бессмысленная, жизнь прекрасна. Может, рванем куда-нибудь? — Куда? — На набережную. Устроим пикник. Как два студента, которым плевать на статус и возраст. — Он махнул рукой в сторону двери. — У меня там машина, в багажнике — сюрприз. Вино, сыр, багеты. Никаких ресторанов, никакого пафоса. Только мы, Сена и закат. Холвил смотрел на мужчину, и на лице парня медленно расцветала улыбка. — Ты серьезно? — Абсолютно. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Закрывай свою лавку. Вечер без тебя Гамлет переживет. Или поедешь с нами, пернатый пройдоха? — иронично фыркнул он в сторону ворона. Гамлет каркнул что-то неопределенное. — Он говорит, что у него свидание с чучелом, — перевел Холвил, рассмеявшись. — Ладно. Уговорил. Поехали. Он быстро собрал руны, затушил свечи, написал на бумажке: «Ушел греться на солнце. Если срочно — спросите Гамлета, он все знает» — и прикрепил к двери скотчем. Птица одобрительно каркнула. — Я серьезно, он правда все знает, — сказал Холвил, выходя, ловя на себе язвительный взгляд карих глаз. — Клиенты уже привыкли. Машина Рошфора — черный «Ягуар», который сочетал в себе статусность и спортивную агрессию — стояла у тротуара. Парень устроился на переднем сиденье и сразу услышал характерное позвякивание с заднего. Он обернулся. На заднем сиденье громоздился огромный пакет, из которого торчали углы батонов и доносился умопомрачительный запах свежей сдобы. А звон явно говорил о наличии минимум трех бутылок. — Шарль, — сказал он, поворачиваясь к Рошфору, — что ты задумал? — Ничего особенного, — Рошфор выруливал со стоянки, ловко лавируя между припаркованными машинами. — Просто вспомнил, как в молодости мы с друзьями вот так сбегали на природу. Покупали дешевое вино, хлеб, сыр и сидели до темноты, обсуждая жизнь. — Он покосился на Холвила. — А потом жизнь стала слишком серьезной. Слишком много ответственности, слишком много статуса. И я подумал: пока есть такая погода и такая компания, надо обновлять ощущения. — И компания, значит, подходящая? — Лучшая, — искренне ответил Рошфор. — Ты единственный, с которым я могу быть собой. Не агентом, не шпионом, не доверенным лицом кардинала. Просто человеком, любящим вино и дурацкие разговоры. Холвил промолчал, но в груди у него разлилось тепло. Друзей у него не было. Гамлет, руны, редкие клиенты, становившиеся приятелями. И всё. А чтобы так... по-настоящему... чтобы кто-то говорил такие слова... Это было ново. И приятно. — Ну, раз так, — сказал он, откидываясь на сиденье, — вези, Шарль. Посмотрим, что ты там за пикник организовал. Рошфор припарковался в удивительном месте — в двадцати минутах от центра, но совершенно безлюдном. Небольшая поляна на берегу Сены, скрытая от посторонних глаз старыми ивами, спускающими ветви прямо к воде. Здесь не было ни туристов, ни местных — только река, небо и начинающий золотиться лес на том берегу. — Откуда ты знаешь такие места? — удивился Холвил, выбираясь из машины. — Профессия, — подмигнул Рошфор. — Агент должен знать укромные уголки. И для слежки, и для... других целей. Он открыл багажник и принялся выгружать припасы. Холвил помогал, и через десять минут на расстеленном пледе красовалась настоящая анархия: три бутылки «Божоле» (того самого, которым Холвил когда-то умыл кардинала), багеты с хрустящей корочкой, круассаны, маленькие пирожки с сыром, виноград, персики и отдельно — завернутый в пергамент кусок дорогущего сыра с плесенью. — Это что, «Рокфор»? — ахнул Холвил. — Он самый. — Рошфор разливал вино по пластиковым стаканчикам (единственный непафосный элемент во всей этой идиллии). — Ты же у нас любитель всего плесневелого. Как я мог не взять? — А ты? Ты что любишь? — Я люблю все, — Рошфор протянул ему стаканчик. — Но особенно — вот это. — Он поднял свой. — За жизнь. За то, что она иногда подкидывает такие моменты. Они чокнулись и выпили. Вино было терпким, чуть кисловатым, с легкой фруктовой нотой — именно таким, каким запомнил его Холвил в тот самый день. — Знаешь, — сказал он, закусывая виноградом, — с этого вина все и началось. Я тогда плеснул им в твоего начальника. — О, я в курсе, — Рошфор отломил кусок багета. — Он мне потом рассказывал. С такими глазами... — Шарль изобразил нечто среднее между ужасом и восторгом. — Я таким его не видел. Ни одна пуля, ни один кинжал, ни одна политическая интрига не выбивали его из колеи так, как стакан вина в лицо от зеленоглазого мальчишки. — Он не обиделся? — Он влюбился, — просто ответил Рошфор. — Сразу. Просто понял это не сразу. А когда понял — было поздно. — Хотя, знаешь, — парень лукаво прищурился, — иногда так и тянет плеснуть в него вином ещё раз. Для профилактики. Чтобы не зазнавался. Рошфор поперхнулся и закашлялся, хохоча. Холвил улыбнулся, глядя на реку. Солнце клонилось к закату, золотя воду и верхушки ив. — А ты? — спросил он. — Ты как понял про Камиллу? Рошфор задумался, отпил вина. — Сразу, — сказал он наконец. — Как увидел — понял. Но боялся. Долго боялся. Думал, не мне, не для меня, не в этой жизни. — Он усмехнулся. — А потом ты со своими рунами... Спасибо, Хол. — Да ладно, — смутился Холвил. — Я просто помог немного. — Ты помог много. Ты дал мне надежду. И ей дал. — Рошфор поднял стаканчик. — За тебя. За трикстера, который вяжет людские судьбы. — За трикстера, — засмеялся Холвил и чокнулся. Они говорили долго. Обо всем. Рошфор рассказывал забавные истории из своей агентурной жизни — те, что можно было рассказывать без риска для государственной тайны. Холвил делился байками о клиентах — о даме со своим бывшим-небывшим идиотом; о толстяке, который подружился с Гамлетом и теперь приносит ворону орешки; о банкире, который, наконец, женился и привел невесту благословлять рунами. — И что руны сказали? — поинтересовался Рошфор. — Сказали, что она его съест и не подавится, — фыркнул Холвил. — Но он был счастлив. Значит, любовь. — С рунами не поспоришь. — С рунами никогда не спорят. Их слушают. Они смеялись, пили, ели, снова смеялись. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в розовый, оранжевый, лиловый. Зажглись первые огни на том берегу. Сена текла, равнодушная к человеческим радостям и печалям, и в этом равнодушии была своя философия. Когда телефон Холвила завибрировал в первый раз, он мельком глянул на экран и сбросил вызов. — Арман? — понимающе спросил Рошфор. — Он самый, — Холвил закатил глаза. — Беспокоится. Через пять минут снова звонок. Снова сбросил. — Он тебя потерял? — Ищет, — парень написал в мессенджере, когда телефон завибрировал в третий раз: «Я с Рошфором. На пикнике. Все хорошо. Перезвоню позже». Отправил и убрал в карман. — Не боишься, что приедет и устроит сцену? — Не приедет, — Холвил отпил вина. — Он знает, что я не люблю сцен. И знает, что с тобой я в безопасности. Поругается потом для порядка и успокоится. — Любит, — констатировал Рошфор. — Любит, — согласился Холвил. — А твоя как? Не ищет? — Камилла сегодня дежурит в библиотеке до ночи. Так что я свободен, как ветер. — Рошфор поднял стаканчик. — За свободу! — За свободу! Бутылки опустели. Первая, вторая, третья. Холвил чувствовал приятное тепло в груди и легкое головокружение. Рошфор был в таком же состоянии — расслабленный, счастливый, говорящий чуть громче обычного. Когда стемнело окончательно, они собрали остатки пикника, загрузили в машину. Рошфор вызвал такси — два такси. Одно для Холвила до особняка, второе для себя, с функцией доставки своего авто до дома. — Ты уверен, что доедешь? — спросил Холвил, забираясь в машину. — Я уверен, что не сяду за руль в таком состоянии, — парировал Рошфор. — А таксист довезет. Ты главное до кардинала доберись, а то он мне устроит. — Доберусь, — пообещал Холвил. — Спасибо, Шарль. Это был лучший день за последнее время. — Это мы еще повторим, — улыбнулся Рошфор и захлопнул дверцу. В особняке горел свет. Ришелье ждал. Он сидел в гостиной с книгой в руках, но Холвил готов был поклясться, что кардинал не прочел ни строчки. — Явился, — сказал он, поднимая взгляд. Тон был сухой, но в глазах плескалась тревога и ревность, сменяющаяся облегчением. — Явился, — подтвердил Холвил, с трудом сохраняя равновесие. Вино давало о себе знать. — Ты пьян. — Немного. — Ты сбросил мои звонки. — Я был занят. — Чем? — Пикником. С Рошфором. — Холвил прошел в гостиную и рухнул на диван. — Мы пили «Божоле». Ты ведь помнишь его, правда? И ели сыр с плесенью. И говорили о жизни. Ришелье замер. Потом медленно выдохнул, и напряжение в его плечах спало. — С Рошфором, — повторил он. — Точно? — Точно. Можешь спросить у него. Или у Камиллы. Или у Гамлета. — Холвил икнул. — Гамлет все знает. Ришелье подошел к дивану, сел рядом, взял его за руку. — Я волновался, — сказал он тихо. — Ты не отвечал. — Прости, — Холвил повернул голову и посмотрел на него затуманенным взглядом. — Мы просто хорошо проводили время. Я не хотел прерывать. — Понимаю. — Ришелье погладил его по голове, отводя пепельные пряди со лба. — Идем спать. Ты пьян и пахнешь, как винная бочка. — Не, как счастливая винная бочка, — поправил Холвил, позволяя себя поднять. — Я счастлив, Арман. У меня есть ты. У меня есть друг. У Гамлета есть чучело. Все хорошо. — Все хорошо, — эхом отозвался Ришелье, ведя его в спальню. — Иди сюда, мой маленький язычник. — Я не маленький, — возразил Холвил, проваливаясь в сон, едва голова коснулась подушки. — Ты самый большой, — прошептал Ришелье, укрывая его одеялом и целуя в висок. — Самый большой в моем сердце. Прошло три дня. Холвил почти забыл о пикнике, погрузившись в рутину лавки и вечера в особняке. Но Ришелье не забыл. Ришелье вообще ничего не забывал. В пятницу, когда парень корпел над новым заказом — какой-то турист просил уникальный амулет на удачу, — дверь магазинчика открылась, и вошел кардинал. Не один. В руках он нес большую клетку, накрытую тканью. — Арман? — Холвил удивленно поднял голову. — Ты чего? У тебя же совещание? — Совещание перенесли, — Ришелье поставил клетку на пол и выпрямился. — Я по другому делу. — По какому? Мужчина помедлил. На его удлиненном живом лице появилось выражение, которое Холвил уже научился распознавать: смесь неловкости, нежности и решимости. — Я заметил, что Гамлет тоскует, — он пожал плечами, старательно изображая безразличие. — Он сидит на своем насесте, смотрит на чучело и каркает так, что сердце разрывается. Я подумал: живая подруга намного лучше куклы. Даже самой изысканной. А вороны, как известно, создают пару на всю жизнь. Холвил замер. — Арман... — Я нашел, — перебил Ришелье. — Лучших заводчиков. Ручная, привитая, воспитанная с любовью. Два года. Красивая, умная, говорят, даже слова понимает. Он сдернул ткань. В клетке сидела ворониха. Черная, с маслянистым отливом, с умными глазами-бусинами и чуть наклоненной набок головой. Она смотрела на Холвила без страха, с любопытством, и вдруг каркнула — мелодично, почти нежно. — Офелия, — сказал Ришелье. — Я назвал ее Офелией. Для Гамлета. Холвил смотрел на птицу, потом на кардинала, потом снова на птицу. В глазах его защипало. — Ты... — голос сорвался. — Ты купил... купил ворона... для моего ворона? — Для нашего ворона, — поправил Ришелье. — Чтобы ему не было одиноко. Чтобы у него была пара. Как у нас. Холвил моргнул, и слеза все-таки скатилась по щеке. Он шмыгнул носом, разозлившись на себя за эту слабость. — Ты идиот, — сказал он хрипло. — Ты просто невероятный идиот. — Я знаю, — улыбнулся Ришелье. — Ты мне уже говорил. — Ты купил ворона. Для моего…нашего ворона. Потому что заметил, что он грустит. — Я заметил, — кивнул кардинал. — Я вообще много чего замечаю. Например, что ты улыбаешься во сне, когда я рядом. Что ты любишь, когда я глажу тебя по голове. Что ты боишься темноты, но не признаешься. — Я не боюсь темноты! — Боишься. Но это ничего. Я рядом. Холвил смотрел на него, и в груди разливалось такое тепло, что казалось, еще немного — и он просто взорвется счастьем. — Я люблю тебя, — сказал он. — Ты знаешь это? Я люблю тебя так сильно, что иногда самому страшно. — Знаю, — Ришелье подошел, обнял его, прижал к себе. — Я тоже тебя люблю. Так сильно, что готов покупать воронов для твоих воронов. И делать еще много глупостей. — Это не глупость. Это... — Холвил всхлипнул, утыкаясь носом в его плечо. — Это самое лучшее, что кто-либо делал для меня. Офелия в клетке каркнула — требовательно, явно напоминая о себе. — Она есть хочет, — перевел Холвил, отстраняясь и вытирая глаза. — И с Гамлетом знакомиться. — Тогда давай, пошли, — Ришелье взял клетку. — Познакомим жениха с невестой. Гамлет сначала отнесся к появлению соперницы с подозрением. Он нахохлился, спрятал клюв в крыло и делал вид, что ему совершенно все равно. Но краем глаза следил за каждым движением Офелии. Она вела себя с достоинством настоящей леди. Сидела на жердочке, которую Ришелье предусмотрительно привез вместе с клеткой, чистила перышки и время от времени поглядывала на Гамлета с выражением: «Ну и долго ты будешь делать вид, что я тебе не интересна?» — Они справятся, — сказал Холвил, наблюдая за этой сценой. — Ей нужно время. Ему нужно время. Но это судьба. — Ты и вороньи судьбы читаешь? — усмехнулся Ришелье. — Я все читаю, — Холвил повернулся к нему, взял за руки. — И я читаю, что мы все будем счастливы. Ты и я. Шарль и Камилла. Гамлет и Офелия. Даже твои политические интриги как-нибудь утрясутся. — Интриги не утрясутся, — вздохнул Ришелье. — Интриги — это навсегда. — Но теперь у тебя есть я. И это важнее. Ришелье посмотрел на него — на этого удивительного мальчишку с пепельными волосами, зелеными глазами и душой, в которой смешались древняя мудрость и юношеская дерзость. На того, кто плеснул ему в лицо вином и перевернул всю его жизнь. — Важнее, — согласился он. — Ты важнее всего. Гамлет вдруг каркнул, спрыгнул с насеста и подошел поближе к клетке Офелии. Она склонила голову набок, что-то тихо проговорила на вороньем языке. Он ответил. — Кажется, диалог налаживается, — улыбнулся Холвил. — Кажется, да, — улыбнулся тот. — Любовь с первого взгляда. Прямо как у нас. — У нас был не первый взгляд, — напомнил парень. — У нас был бокал вина в лицо. — Это и был первый взгляд, — возразил Ришелье, обнимая его за плечи. — Просто такой... нетрадиционный. За окнами магазинчика шумел Париж — вечный, прекрасный, равнодушный к отдельным человеческим судьбам, но щедро дарящий им свое тепло и свет. Начинался сентябрьский вечер, пахло кофе и приближающейся осенью, и где-то вдалеке зажигались первые огни на Эйфелевой башне. А в маленькой эзотерической лавке в квартале Маре двое мужчин и два ворона начинали свою новую, общую жизнь. И это было только начало. Холвил улыбнулся и подумал о том, что руны не врут. Никогда. Даже когда говорят о счастье.