Я научу тебя снова жить

Солнце стояло высоко над холмами Оттери-Сент-Кэчпоул, заливая мягким золотистым светом аккуратные зелёные луга и рощицы, разбросанные по долине. Воздух пах свежескошенной травой, полевыми цветами и чуть уловимой сыростью от протекающей неподалёку реки. Тёплый ветерок лениво шевелил листву старых дубов, бросая кружевные тени на извилистую тропинку, ведущую к Норе. Гермиона стояла у калитки, вдохнув этот приторно-сладкий запах лета, и в который раз поймала себя на мысли, что здесь всё кажется ей ненастоящим, декоративным. Слишком идиллическим. Слишком правильным. Как открытка, которую рассматриваешь и не можешь поверить, что где-то действительно существует такое место. Она поправила лямку своей холщовой сумки, в которой лежали домашний пирог (она испекла его вчера вечером, чтобы угодить Молли) и пара книг по магической экономике, которые она надеялась полистать в тишине, пока остальные будут заняты послеобеденными разговорами. Но в глубине души она знала, что тишины не будет. Нора высилась перед ней, как всегда, немного кривая, немного растрёпанная, но полная жизни. Стены, обмазанные глиной и соломой, казалось, дышали теплом. Крыша, крытая черепицей разных оттенков, напоминала лоскутное одеяло. Над трубой вился лёгкий дымок — Молли уже хлопотала на кухне, готовя свой знаменитый воскресный обед. Из открытого окна доносился звон посуды, приглушённые голоса и вдруг — взрыв смеха, похожий на птичью трель. Гермиона вздрогнула и плотнее закуталась в свой лёгкий кардиган, хотя на улице было тепло. Она носила его всегда, даже в жару — широкий, бесформенный, тёмно-синий, который скрывал очертания её тела и, главное, скрывал то, что было под ним. Она толкнула калитку. Та жалобно скрипнула, и этот звук, такой знакомый с юности, вдруг показался ей зловещим предупреждением. Гермиона заставила себя улыбнуться и направилась к двери. Внутри Нора гудела, как растревоженный улей. Где-то наверху топали маленькие ножки — близнецы Джинни, Джеймс и Альбус, носились по коридору, подражая драконам или квиддичным игрокам. Из гостиной доносился голос Артура, который с увлечением рассказывал кому-то о новой магловской штуковине, которую он обнаружил на свалке. Пахло жареным мясом, луком, свежим хлебом и чем-то сладким — пирогами Молли. Гермиона прошла в прихожую, повесила сумку на крючок у двери и, стараясь ступать как можно тише, двинулась в сторону кухни. Но Молли, обладавшая феноменальным слухом на появление невесток, уже высунулась из дверного проёма. — Гермиона, дорогая! Наконец-то! А я уж думала, вы с Роном опоздаете. Рон с тобой? — Молли вытерла руки о передник и быстро оглядела Гермиону с ног до головы. Взгляд её задержался на кардигане, на простых льняных брюках, на собранных в небрежный пучок волосах. В этом взгляде читалось лёгкое неодобрение, которое Молли, впрочем, тут же сменила на приветливую улыбку. — Рон подойдёт позже, — ответила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У него встреча с Джорджем по поводу поставок в магазин. Молли кивнула, но в глазах мелькнула тень. Джордж после войны так и не оправился до конца, магазин держался в основном на наёмных работниках, а Рон… Рон там появлялся всё реже. Но вслух она сказала: — Ну хорошо, хорошо. Проходи, поможешь мне накрыть на стол. Джинни с детьми уже здесь, Гарри тоже. А Полумна с Невиллом обещали подойти к обеду. Гермиона почувствовала, как внутри что-то сжалось. Полумна и Невилл. Ещё двое людей, которых она любила и которые, как она боялась, тоже не увидят правды, если она когда-нибудь решится её открыть. Но сейчас она просто кивнула и прошла за Молли в просторную кухню. Кухня в Норе была сердцем дома. Огромный деревянный стол, потёртый, но крепкий, стоял посередине, окружённый разномастными стульями. Над ним висела старинная лампа, которая всегда зажигалась сама, когда смеркалось. Печь, где Молли творила свои кулинарные чудеса, пыхтела и шипела, распространяя умопомрачительные ароматы. На подоконнике цвели герани в глиняных горшках, а на стенах висели многочисленные фотографии детей Уизли в разные годы — смешные, живые, полные счастья. За столом уже сидела Джинни, кормящая с ложечки младшего, маленького Джеймса, который капризничал и отворачивался. Увидев Гермиону, Джинни улыбнулась — открыто и тепло, как всегда. — Гермиона! Привет! — Она отложила ложку и поднялась, чтобы обняться. Джинни была прекрасна: цветущая, с румянцем во всю щёку, в лёгком летнем платье, которое едва скрывало округлившийся живот — она ждала третьего ребёнка. От неё пахло молоком, детской присыпкой и счастьем. Гермиона обняла её в ответ, стараясь не прижиматься слишком сильно, чтобы подруга не почувствовала, как она напряжена. — Ты чудесно выглядишь, — сказала Гермиона, и это было правдой. Джинни светилась изнутри. — Ой, да я как слон, — отмахнулась та, но довольно погладила живот. — Думаю, опять мальчик. Они такие активные! У тебя с Роном тоже когда-нибудь будет так. Молли только об этом и мечтает. Гермиона почувствовала, как внутри всё похолодело. Она выдавила улыбку, но ничего не сказала. В гостиную вошёл Гарри, неся на плечах Альбуса, который визжал от восторга. Гарри выглядел уставшим, но довольным. Работа в Аврорате отнимала много сил, но здесь, в Норе, он всегда расслаблялся. Увидев Гермиону, он улыбнулся и помахал рукой. — Привет, Гермиона. Рон ещё не пришёл? — Будет позже, — повторила она. Гарри кивнул и опустил сына на пол. Альбус тут же убежал к брату наверх. Гарри подошёл и поцеловал Гермиону в щёку. — Как ты? Давно не виделись. Всё в Министерстве? — Всё хорошо, — автоматически ответила Гермиона. — Много работы, сам знаешь. Она не стала говорить, что уже полгода работает не в Министерстве, а в небольшом исследовательском отделе магического банка, потому что не выдержала напряжения и интриг. И не стала говорить, что ушла оттуда после того, как Рон устроил скандал, обвинив её в том, что она слишком много времени проводит с коллегами-мужчинами. Она просто сменила тему: — Как у тебя дела? Поймали кого-нибудь из новых Пожирателей? Гарри оживился и начал рассказывать о недавней операции. Гермиона слушала вполуха, кивая в нужных местах, а сама смотрела в окно на сад, где когда-то они все вместе играли в квиддич на метлах, где было столько смеха и надежд. Теперь ей казалось, что та девочка, что смеялась тогда, умерла. Молли суетилась у плиты, периодически бросая взгляды на Гермиону. Наконец она не выдержала: — Гермиона, дорогая, ты бы сняла этот кардиган. На кухне так жарко, не понимаю, как ты не паришься. И цвет тебе идёт, но он такой… бесформенный. Вот у Джинни платье — загляденье. Почему ты не носишь такие вещи? Ты же у нас девушка видная, фигура хорошая, а вечно прячешься в тряпьё. У Гермионы перехватило дыхание. Она сжала край кардигана пальцами, чувствуя, как под тканью на предплечье ноет старый синяк — вчера Рон в очередной раз схватил её слишком сильно, оставив тёмные отпечатки пальцев. — Мне так удобно, Молли, — тихо ответила она. — И здесь действительно тепло, но я привыкла. Молли покачала головой, но спорить не стала, только вздохнула многозначительно. Джинни переглянулась с Гарри, но ничего не сказала. В этот момент входная дверь хлопнула, и в прихожей раздались тяжёлые шаги. Гермиона вся подобралась, её спина непроизвольно выпрямилась. Она узнала бы эту походку из тысячи. — Всем привет! — Рон ввалился в кухню, широко улыбаясь. От него пахло пивом и табаком, волосы были растрёпаны, мантия небрежно накинута на плечи. Выглядел он довольным и расслабленным — таким, каким его все любили видеть. — Рон, дорогой! — Молли всплеснула руками. — Ну наконец-то! Мы уже думали садиться без тебя. — Задержался немного, — Рон чмокнул мать в щёку и тут же подошёл к Гермионе. — Привет, жена. — Он наклонился и поцеловал её в губы, чуть дольше, чем стоило бы, и Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось от отвращения. Она заставила себя не отшатнуться. Для всех это был жест любви, и она должна была соответствовать. — Привет, — выдохнула она, когда он отстранился. Рон плюхнулся на стул рядом с ней и тут же обратился к Гарри: — Ну, как дела, старина? Слышал, вы там одного типа прищучили. Рассказывай! Мужчины заговорили о работе, Джинни вновь занялась детьми, Молли вернулась к плите. Гермиона осталась сидеть вполоборота, чувствуя себя лишней. Она смотрела на руки, сложенные на коленях, и думала о том, что через час-два они вернутся домой, и маска снова упадёт. Обед был обильным, шумным и долгим. Молли накладывала всем полные тарелки, подкладывала добавку, приговаривая, что Гермиона совсем ничего не ест и выглядит как тень. Рон ел за двоих, нахваливая материнскую стряпню и подшучивая над Гарри. Пришли Полумна и Невилл. Полумна, как всегда, витала в облаках, рассказывала о каких-то необычных существах, которых она ищет в лесах. Невилл, возмужавший и уверенный, профессор травологии в Хогвартсе, расспрашивал Гермиону о её работе. Она отвечала коротко, боясь, что голос дрогнет. Невилл смотрел на неё с доброй заботой, но ничего не замечал. Никто ничего не замечал. После обеда все переместились в гостиную. Дети играли на полу, взрослые пили чай с пирогами. Молли вновь завела разговор о внуках. — Джинни, ты такая молодец, — говорила она, поглаживая живот дочери. — Трое детей — это прекрасно. А вот Гермиона с Роном всё тянут. Гермиона, дорогая, я понимаю, карьера, но семья — это главное. Рону уже не мальчик, ему нужен наследник. Да и мне хочется понянчить внуков от вас. Гермиона почувствовала, как горят щёки. Она взглянула на Рона, ожидая, что он заступится, но он только усмехнулся и бросил: — Да она у нас работящая, мам. Всё о книгах думает, не до детей. В его голосе прозвучала едва уловимая горечь, которую, кажется, никто, кроме Гермионы, не заметил. Джинни рассмеялась: — Ой, мам, перестань. Они ещё молодые, успеют. — Успеют, успеют, — проворчала Молли. — Только время идёт. Я в её возрасте уже четвёртого ждала. Гермиона сидела, сжавшись в комок. Ей хотелось крикнуть: «Я не хочу детей от него! Ни за что!», но она промолчала. Она просто взяла чашку и сделала глоток, хотя чай давно остыл. Гарри, почувствовав неловкость, перевёл разговор на квиддич. Невилл поддержал. Полумна начала рассказывать о том, как мозгошмыги влияют на фертильность. Гермиона слушала этот поток слов, как сквозь вату. Она смотрела на часы, висевшие на стене, и считала минуты до того момента, когда можно будет уйти. Наконец, когда солнце начало клониться к закату, Рон поднялся: — Ну, нам пора. Завтра на работу. Все начали прощаться. Молли расцеловала обоих, сунула Гермионе свёрток с остатками пирога («чтобы не голодали»), Артур пожал руку Рону и обнял Гермиону. Джинни помахала рукой из окна. Гарри хлопнул Рона по плечу. — Увидимся на неделе, — сказал он. — Ага, — кивнул Рон. Они вышли из Норы, и тёплый летний вечер обнял их своими мягкими сумерками. Гермиона глубоко вздохнула, надеясь, что этот воздух хоть немного очистит лёгкие от приторного запаха «семейного счастья». Рон шёл рядом, молча. Только когда они отошли достаточно далеко, чтобы их не могли увидеть из дома, он схватил её за локоть — там, где был синяк, — и сжал. — Что ты молчала весь вечер, как рыба? — прошипел он. — Сидела с постной миной, портила всем настроение. Мама старалась, пироги пекла, а ты даже не улыбнулась ни разу. — Я улыбалась, — тихо ответила Гермиона, стараясь не морщиться от боли. — Просто я устала. — Устала она, — передразнил Рон. — От чего ты устала? От того, что сидишь задницей ровно и книжки читаешь? Джинни вон двоих родила и третьего ждёт, и ничего, не жалуется. А ты — вечно недовольна. Гермиона молчала. Она знала, что любой ответ вызовет новый приступ гнева. Они подошли к месту, откуда можно было аппаратировать. Рон всё ещё сжимал её локоть. — Дома поговорим, — бросил он и с хлопком исчез. Гермиона закрыла глаза, сделала глубокий вдох и последовала за ним. Их квартира находилась в Косом переулке, над одной из лавок. Небольшая, но когда-то она казалась им уютной. Теперь же, войдя внутрь, Гермиона почувствовала знакомый запах — запах застоя, пыли, несвежего белья и, кажется, страха. Рон уже сидел в кресле, наливая себе огневиски. — Ну иди сюда, — сказал он, не глядя на неё. Гермиона медленно подошла, остановилась на расстоянии. Рон поднял на неё глаза — в них уже плескалась та самая мутная злость, которая всегда появлялась после выпивки и чужих упрёков, даже если упрёки были лишь в его воображении. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на Гарри? — спросил он тихо, почти ласково. — Как ты с ним разговаривала сегодня? «Как у тебя дела, Гарри? Поймали кого-нибудь?» — передразнил он её. — А на меня даже не взглянула, когда я пришёл. — Я поздоровалась, — сказала Гермиона. — Мы все поздоровались. — Ты поздоровалась, как с чужим! — рявкнул Рон, вскакивая. Огневиски плеснулся на пол. — Я твой муж! Я имею право на уважение! А ты весь вечер строила из себя страдалицу, чтобы все вокруг тебя прыгали. — Никто вокруг меня не прыгал, — устало ответила Гермиона. — Рон, пожалуйста, давай не будем. Я хочу спать. — Спать? — Он засмеялся, но смех был злым. — Спать она хочет. А про супружеский долг забыла? Гермиона похолодела. Она сделала шаг назад. — Рон, не надо. Я очень устала. — Ты всегда устала! — заорал он. — Всегда устала, всегда занята, всегда не до меня! А кто тебя кормит? Кто тебя обеспечивает? Я! Имею право! Он шагнул к ней, схватил за плечи, встряхнул. Голова Гермионы мотнулась назад, она ударилась затылком о стену. — Отпусти, — прошептала она, но в горле пересохло. — Заткнись! Удар по лицу был неожиданным, хотя, по правде, она должна была ждать. Ладонь обожгла щёку, в глазах потемнело. Рон толкнул её, и она упала на пол, ударившись коленями. — Ты моя жена! — кричал он, нависая над ней. — Ты должна мне! Должна родить мне детей! Должна быть со мной ласковой! А ты, ты... — он пнул её ногой в бок, и Гермиона задохнулась от боли. — Ты предохраняешься, да? Думаешь, я не знаю? Все эти твои зелья! Ты не хочешь от меня детей! Ты считаешь меня недостойным! Она не могла ответить. Она лежала, свернувшись калачиком, закрывая голову руками, пока удары сыпались на спину, на руки, на ноги. Рон бил и бил, выплёскивая всю свою злость, всю свою ревность, всё своё унижение, которое копилось годами. — Ненавижу тебя! — выкрикнул он в какой-то момент, и это слово пронзило Гермиону острее любого удара. Потом он устал. Отдышался, отступил. Посмотрел на неё, скорчившуюся на полу, и вдруг его лицо изменилось. Он провёл рукой по лицу, словно просыпаясь. — Гермиона... — голос его дрогнул. — Гермиона, прости. Прости меня. Я не хотел. Это всё огневиски, работа, нервы... Ты же знаешь, я тебя люблю. Он опустился рядом с ней на колени, попытался дотронуться, но она отдёрнулась, забилась в угол. В глазах у неё стояли слёзы, но она не позволяла им пролиться. — Уходи, — прошептала она. — Просто уйди. Рон постоял ещё немного, потом тяжело поднялся и, пошатываясь, пошёл в спальню. Через минуту оттуда донёсся храп. Гермиона осталась лежать на холодном полу кухни. Она чувствовала, как пульсирует боль в разбитой губе, как ноют рёбра, как саднит кожа на спине. Медленно, превозмогая боль, она поднялась. Подошла к зеркалу, висящему в прихожей. Из темноты на неё смотрело опухшее, бледное лицо с заплывающим глазом и рассечённой губой. Она достала палочку, прошептала заклинания, залечивая самое страшное. Ссадины затянулись, синяки побледнели, но боль осталась. Внутренняя боль, которую никакая магия не могла унять. Она прошла в ванную, разделась и встала под горячий душ, надеясь смыть с себя грязь, пот и прикосновения его рук. Вода стекала по телу, оставляя красные следы на самых чувствительных местах. Гермиона смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале и не узнавала себя. Где та уверенная в себе девушка, которая когда-то спорила с профессорами и спасала магический мир? Её больше не было. Осталась только тень, загнанная в ловушку. Она выключила воду, насухо вытерлась, надела длинную ночную рубашку, скрывающую всё тело, и вышла в гостиную. В спальню к Рону она не пошла — не могла. Она легла на диван, свернулась калачиком и уставилась в темноту. За окном шумел ночной Лондон. А Гермиона смотрела в потолок и думала о том, что завтра придётся встать, пойти на работу, улыбаться коллегам, делать вид, что всё в порядке. И так каждый день. И так уже семь лет. Семь лет ада, который никто не видит. Она вспомнила взгляд Гарри сегодня днём. Он смотрел на неё с любовью, но сквозь неё. Он не видел правды. Никто не видел. Потому что никто не хотел видеть. Для всех она была частью идеальной картины — Золотое Трио, счастливые Уизли, мир после войны. Никому не было дела до того, что происходит за закрытыми дверями. Слезы наконец потекли по щекам, беззвучно, обильно. Гермиона плакала не от боли — от отчаяния. От чувства полного одиночества и безысходности. Она не знала, сколько ещё сможет так жить. Но выхода не видела. И только одна мысль, маленькая и опасная, шевелилась где-то в глубине сознания: «Надо бежать. Надо бежать, пока он не убил меня». Но куда? Кому она нужна? Кто ей поверит? Она зажмурилась и провалилась в тяжёлый, без снов, сон.