Я научу тебя снова жить

Утро в Косом переулке начиналось рано. Солнце едва коснулось крыш, а внизу уже слышались шаги торговцев, открывающих свои лавки, скрип тележек, приглушённые голоса первых покупателей. Гермиона лежала на диване, не в силах пошевелиться. Каждое движение отдавалось тупой болью в рёбрах, в спине, в плечах. Она смотрела в потолок, покрытый мелкими трещинками, и считала про себя. Один, два, три... Просто чтобы убедиться, что она всё ещё жива. Ночью ей снились родители. Мама, склонившаяся над плитой, помешивающая суп в кастрюле. Папа, читающий газету в своём старом кресле, которое так скрипело при каждом движении. Их дом в Хэмпстеде, пахнущий корицей и чистым бельём. Она снова была маленькой девочкой, которая прибегала к ним с разбитой коленкой, зная, что мама поцелует и всё пройдёт. Во сне она бежала к ним, бежала изо всех сил, но дом отдалялся, таял, и она просыпалась с мокрыми от слёз щеками и пустотой внутри. Она не имела права думать о них. Она сама лишила их себя. Тогда, во время войны, это казалось единственным правильным решением — стереть себя из их памяти, чтобы защитить. Она не знала, живы ли они вообще сейчас. Где-то в Австралии, наверное, живут своей жизнью, счастливые, не помнящие, что у них когда-то была дочь. Иногда она думала: если бы можно было всё вернуть, если бы она могла сейчас к ним прийти, упасть в их объятия и рассказать всё... Но она не могла. Они бы не узнали её. А даже если бы магия каким-то чудом вернула им память, как она объяснит им всё это? Как посмотрит в глаза матери после всего, что с ней стало? Из спальни донёсся шум. Рон проснулся. Гермиона замерла, прислушиваясь к звукам его движений: скрип кровати, тяжёлые шаги, звук льющейся воды. Она прикрыла глаза, притворяясь спящей. Может быть, он уйдёт на работу, и тогда у неё будет несколько часов тишины, несколько часов, чтобы прийти в себя. Шаги приблизились. Она почувствовала его взгляд на себе, даже не открывая глаз. — Эй, — голос Рона был хриплым со сна. — Ты чего на диване? Она медленно открыла глаза и посмотрела на него. Он стоял в дверях, взлохмаченный, в старой майке и пижамных штанах. На его лице не было ни тени вчерашней злости. Только растерянность и, кажется, лёгкое беспокойство. — Голова болела, — ответила она тихо. — Решила не будить тебя. Он помолчал, почесал затылок. Потом вдруг подошёл и сел на край дивана, рядом с её ногами. Гермиона внутренне сжалась, но заставила себя не двигаться. — Слушай, — начал он, глядя в пол. — Про вчерашнее... Я погорячился. Нервы ни к чёрту, работа эта... Джордж совсем с катушек съехал, в магазине бардак, ты вечно занята... Я не хотел. Ты же знаешь. Она знала. Знала этот ритуал наизусть. Сначала злость, потом удары, потом извинения, потом обещания, что это больше не повторится. И так по кругу уже который год. — Я знаю, — сказала она ровно. Рон поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на надежду. — Правда? Ты не злишься? — Нет, Рон. Я не злюсь. Он улыбнулся, и на мгновение перед ней снова был тот мальчишка, в которого она когда-то влюбилась. Тот, кто защищал её от тролля, кто смеялся с ней в Выручай-комнате, кто был рядом во время самых страшных битв. — Ты завтракать будешь? — спросил он, поднимаясь. — Я могу яичницу сделать. — Я позже, — ответила она. — Мне нужно в душ. Он кивнул и ушёл на кухню. Гермиона полежала ещё минуту, собираясь с силами, потом села. Каждое движение отдавалось болью, но она привыкла. Она встала и, стараясь ступать тихо, прошла в ванную. Закрыв дверь на замок, она прислонилась к ней спиной и выдохнула. В ванной пахло сыростью и старым мылом. Над раковиной висело мутное зеркало. Она подошла к нему и уставилась на своё отражение. Лицо выглядело почти нормально — магия сделала своё дело ночью. Почти. Только под левым глазом, если присмотреться, оставалась лёгкая желтизна, которую можно было замазать. Губа чуть припухла, но не критично. Она осторожно подняла край ночной рубашки и посмотрела на тело. Синяки расползались по рёбрам фиолетово-жёлтыми пятнами, на плечах темнели отпечатки пальцев, на бёдрах — следы от ударов. Она привычно провела палочкой, шепча заживляющие чары, и синяки побледнели, но не исчезли совсем. На это нужно время, а времени у неё нет. Она включила душ, встала под горячую воду и позволила себе несколько минут просто стоять, закрыв глаза, чувствуя, как тепло размягчает мышцы. Вода стекала по телу, унося с собой боль и грязь. Она думала о том, что сегодня понедельник, рабочий день. Нужно будет идти в банк, сидеть за столом, улыбаться коллегам, делать вид, что всё хорошо. Нужно будет не вздрагивать, когда кто-то громко заговорит за спиной. Нужно будет не шарахаться, если коллега-мужчина случайно коснётся её руки, передавая бумаги. Она выключила воду, вытерлась, надела бельё, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркале. Потом надела длинную юбку и свободную блузку с длинными рукавами, которая скрывала всё, что нужно. Волосы зачесала назад и собрала в тугой пучок. Макияж — минимум, только чтобы скрыть желтизну под глазом. Готова. Когда она вышла, Рон уже ушёл. На кухонном столе стояла тарелка с остывшей яичницей и ломтик хлеба. Она посмотрела на это подношение, и внутри шевельнулось что-то горькое. Он старается. Он всегда старается после. Но это ничего не меняет. Она не стала есть. Налила себе чашку чая, сделала глоток — чай тоже остыл. Поставила чашку в раковину, взяла сумку и вышла из квартиры. Косой переулок уже жил своей обычной жизнью. Продавцы выкладывали товар на прилавки, покупатели толпились у витрин, где-то кричал продавец газет, расхваливая утренний выпуск «Ежедневного пророка». Солнце уже поднялось выше и грело вполне ощутимо, но Гермиона всё равно плотнее закуталась в лёгкую шаль, накинутую поверх блузки. Привычка скрываться. Она прошла мимо магазина Флориша и Блоттса, мимо лавки с мётлами, мимо кафе, где за столиками уже сидели первые посетители, и остановилась у неприметной двери между обувной лавкой и магазином магических безделушек. Здесь располагался «Банк магических инвестиций» — небольшое отделение, где она работала последние полгода. Внутри пахло старой бумагой, чернилами и немного пылью. Гермиона любила этот запах. Он напоминал ей о библиотеке Хогвартса, о времени, когда всё было проще. Она поздоровалась с пожилым охранником, который дремал на стуле у входа, и поднялась на второй этаж, где располагался её отдел. Исследовательский отдел занимал небольшую комнату с тремя столами. Два из них пустовали — коллеги ещё не пришли. Третий, её, стоял у окна, заваленный свитками пергамента и толстыми фолиантами. Она села в своё кресло, провела рукой по потёртой кожаной обложке отчёта по магической экономике Франции и почувствовала что-то похожее на успокоение. Работа была единственным местом, где она чувствовала себя в безопасности. Здесь не нужно было притворяться женой, не нужно было бояться внезапных вспышек гнева. Здесь были только цифры, факты, отчёты — предсказуемые, логичные, понятные. Через час подошли коллеги. Молодой волшебник Эдвард Ноттс, выпускник Когтеврана, вечно взлохмаченный и улыбчивый, и пожилая ведьма Мэри Спраут, дальняя родственница профессора Спраут, тихая и незаметная. Они поздоровались, обменялись парой фраз о погоде и планах на неделю, и каждый погрузился в свою работу. Гермиона углубилась в изучение отчёта о колебаниях курса галлеона на континентальных рынках, но мысли то и дело ускользали. Перед глазами вставали картинки вчерашнего дня: улыбка Джинни, её круглый живот, разговоры Молли о внуках, взгляд Гарри, полный дружеского тепла и абсолютного непонимания. И финал вечера — удары, боль, темнота. Она сжала перо так сильно, что оно хрустнуло. Чернила залили пергамент. Она чертыхнулась, отложила испорченный лист и достала новый. В обеденный перерыв она вышла на улицу, купила пирожок у разносчика и села на скамейку в маленьком скверике неподалёку. Солнце грело, где-то играли дети, смеялись девушки, проходящие мимо. Гермиона смотрела на них и чувствовала себя призраком. Она здесь, но её как будто нет. Мимо прошёл молодой волшебник, чуть задел её плечом, извинился и пошёл дальше. Гермиона вздрогнула, вцепилась в скамейку, сердце заколотилось где-то в горле. Парень даже не оглянулся. Она заставила себя дышать ровно. Это просто случайность. Это не Рон. Рон сейчас далеко. Она в безопасности. Она в безопасности. Но она знала, что это не так. Она никогда не была в безопасности. После работы она не пошла домой сразу. Слонялась по переулкам, заглядывала в витрины, делала вид, что рассматривает товары, лишь бы оттянуть момент возвращения. Но Косой переулок не бесконечен, и в конце концов она оказалась у двери своей квартиры. Внутри было тихо. Рона ещё не было. Гермиона выдохнула, разулась, прошла в гостиную и села в кресло, глядя в окно. Вечер опускался на Лондон, зажигались огни, где-то вдалеке слышались звуки музыки и смеха. Чужая жизнь, чужая радость. Она сидела так, наверное, час, когда входная дверь хлопнула. Сердце ухнуло вниз. — Гермиона! Ты дома? — голос Рона был весёлым, даже слишком. Он вошёл в гостиную с пакетом в руках. От него пахло пивом и жареной рыбой. — Смотри, что я принёс! — Он выложил на стол свёртки. — Решил, что сегодня мы устроим ужин. Как в старые добрые времена. Помнишь, мы часто так сидели в Хогвартсе? Только тогда нам приходилось тайком таскать еду из кухни, а теперь мы взрослые, можем покупать всё, что захотим. Он говорил и говорил, распаковывая еду, расставляя тарелки. Гермиона смотрела на него и не понимала, как в одном человеке могут уживаться этот весёлый, заботливый мужчина и тот монстр, который вчера избивал её на этом самом полу. — Идём, садись, — позвал он. — Я даже пиво взял, твоё любимое, эль. Она подошла, села напротив. Рон налил ей пива, положил на тарелку рыбу и картошку. Смотрел на неё с улыбкой. — Ешь, ешь. Ты сегодня бледная какая-то. Работа замучила? — Да, много отчётов, — ответила она, отщипывая кусочек рыбы. — Бросила бы ты эту работу, — сказал он вдруг. — Сидишь целыми днями, портишь глаза. Дома сидела бы, занималась хозяйством. Вот Джинни вон не работает, и ничего, счастлива. Гермиона промолчала. Она уже слышала это сотни раз. — Я люблю свою работу, — тихо сказала она. — Любит она, — передразнил Рон, но без злости, скорее с привычной усмешкой. — Ладно, работай. Только не забывай, что ты жена. Что у нас семьи нет. Мне уже тридцать, Гермиона. Мои братья давно обзавелись детьми, а я что? — Рон, пожалуйста, не начинай. — А что начинать? — Он отложил вилку. — Я просто говорю. Я хочу детей. Хочу, чтобы у нас был свой дом, своя семья. А ты... ты как будто не хочешь. — Я хочу, — сказала она, и это было ложью. — Просто не сейчас. Я не готова. — Когда ты будешь готова? — спросил он, и в голосе появились знакомые нотки раздражения. — Через десять лет? Двадцать? Ты всё тянешь, Гермиона. Может, ты вообще не хочешь от меня детей? Может, ты считаешь, что я недостоин? — Нет, Рон, я так не считаю. — А как ты считаешь? — Он подался вперёд. — Скажи мне. Ты вообще меня любишь? Этот вопрос повисал в воздухе каждый раз, как дамоклов меч. Гермиона смотрела в его глаза — голубые, знакомые до боли, и не находила в себе сил ответить. Любит ли она его? Когда-то, кажется, любила. А сейчас... Сейчас она не знала. Осталась только привычка, страх и жалость — к нему и к себе. — Конечно, люблю, — сказала она. Рон улыбнулся, расслабился. Взял её руку в свою, сжал. — Тогда докажи. — Он потянулся к ней через стол, и Гермиона похолодела. — Пойдём в спальню. — Рон, я устала. Правда, очень. — Устала она, — повторил он, и улыбка сползла с его лица. — Вечно ты устала. А как же я? Мои потребности? Ты моя жена, чёрт возьми! Он резко встал, опрокинув стул. Гермиона сжалась, готовясь к удару, но Рон только прошёлся по комнате, провёл рукой по волосам. — Ладно, — сказал он, останавливаясь у окна. — Ладно. Отдыхай. Я пойду проветрюсь. Он вышел, хлопнув дверью. Гермиона осталась сидеть за столом, глядя на остывшую еду. Руки дрожали. Она снова выдохнула. На этот раз пронесло. Дни тянулись один за другим, серые, одинаковые. Работа, дом, попытки избегать острых углов, моменты затишья, когда Рон был в хорошем настроении, и взрывы, когда что-то шло не так. Гермиона жила как на вулкане, всегда настороже, всегда готовая к худшему. Она пробовала говорить. Однажды, когда они с Гарри остались вдвоём в его кабинете в Аврорате, она попыталась начать разговор. — Гарри, — сказала она, глядя в окно. — Ты когда-нибудь замечал, что Рон... меняется, когда выпьет? Гарри оторвался от бумаг. — Рон? Ну, он всегда был вспыльчивым, ты же знаешь. Но он отходчивый. А что? Он тебя обижает? Гермиона замялась. Сказать прямо? Признаться? И что тогда? Гарри — аврор, он обязан будет вмешаться. Начнутся допросы, разбирательства, скандал. А если он не поверит? Если, как все, скажет, что она преувеличивает? — Нет, — ответила она. — Просто... иногда он бывает груб. Гарри улыбнулся. — Гермиона, все мужики иногда бывают грубы. Это не повод для беспокойства. Рон тебя любит, я знаю. Вы просто притираетесь друг к другу. Это нормально для любой пары. Она кивнула и перевела разговор на другую тему. Внутри всё горело от унижения. Ей не поверили. Даже Гарри, самый близкий друг, не увидел правды. Или не захотел увидеть. Следующая попытка была с Невиллом. Они встретились случайно в магловском Лондоне, в кафе. Невилл пил кофе и читал книгу по травологии. Гермиона присела за его столик. Они поболтали о работе, о школе, о старых друзьях. Потом она спросила: — Невилл, ты помнишь, как мы учились? Как нам всем было страшно во время войны, но мы держались вместе? Невилл кивнул. — Конечно. Те времена нас связали навсегда. — А сейчас... — она запнулась. — Ты замечаешь, что люди меняются? Что те, кого мы любили, могут стать... другими? Невилл посмотрел на неё внимательно. — Ты о ком-то конкретном? Гермиона отвела взгляд. — Просто мысли вслух. Невилл помолчал, потом сказал: — Гермиона, если у тебя проблемы, ты можешь мне рассказать. Я выслушаю. Она посмотрела на него. В его глазах была доброта, искренняя забота. Но она знала, что Невилл дружит с Роном. Они вместе играли в квиддич, вместе ходили в паб по пятницам. Если она скажет ему правду, он пойдёт к Рону и спросит. А Рон разозлится. А потом она поплатится за это. — Всё хорошо, Невилл. — Она улыбнулась, надевая маску. — Просто задумалась о жизни. Спасибо, что выслушал. Она допила кофе и ушла, чувствуя себя предательницей по отношению к самой себе. С Полумной было ещё хуже. Полумна, которая всегда видела то, чего не видели другие, вдруг оказалась слепа. Они встретились в магазине магических существ, где Полумна покупала корм для своих мозгошмыгов. — Гермиона! — обрадовалась она. — Как я рада тебя видеть! Ты какая-то... бледная. Много работаешь? — Да, много, — ответила Гермиона. — А знаешь, — задумчиво сказала Полумна, глядя на неё своими большими глазами, — вокруг тебя летают грустные мысли. Они похожи на маленьких серых птичек. Ты несчастлива? Гермиона вздрогнула. Полумна увидела. Она правда увидела. — Нет, что ты, — быстро сказала она. — Всё хорошо. — Правда? — Полумна склонила голову. — А мне кажется, ты врёшь. Но если ты не хочешь говорить, я не буду спрашивать. Только знай: я всегда рядом, если нужна помощь. — Спасибо, Луна, — прошептала Гермиона, и в горле встал ком. Она обняла подругу и быстро вышла из магазина, боясь, что разрыдается прямо там. Полумна предложила помощь. Но что она может сделать? Прийти в Нору и сказать Молли, что её сын — насильник? Ей не поверят. Назовут сумасшедшей, как всегда. Никто не мог помочь. Никто не хотел видеть. Гермиона осталась одна. В ту ночь она снова лежала на диване, глядя в потолок, и думала о том, как всё это закончить. Мысли о смерти приходили всё чаще. Не в первый раз, но сейчас они были особенно навязчивыми. Она представляла, как просто всё могло бы быть. Одно заклинание — и тишина. Ни боли, ни страха, ни этого бесконечного ожидания следующего удара. Она думала о родителях. Если она умрёт, они никогда не узнают. Они даже не вспомнят, что у них была дочь. Она исчезнет из мира бесследно, как будто её никогда и не было. Рон, наверное, поплачет на похоронах, скажет всем, какая она была замечательная, и через полгода женится на другой. Молли будет горевать, но быстро утешится новыми внуками от новой невестки. Гарри будет винить себя, но тоже недолго. Жизнь продолжится без неё. И в этом было что-то почти успокаивающее. Её смерть никого не разрушит. Она никому не нужна. Но что-то останавливало. Маленький, упрямый голос где-то в глубине души, который шептал: «Ты заслуживаешь лучшего. Ты не должна умирать из-за него. Ты сильная. Ты выжила в войну. Ты сможешь выжить и сейчас». Сильная? Она чувствовала себя тряпкой, о которую вытирают ноги. Но голос не замолкал. Он напоминал ей о тех временах, когда она верила в себя, когда сражалась за то, во что верила, когда знала, что достойна счастья. Она повернулась на бок и посмотрела в окно. За стеклом висела луна, большая и круглая. Такая же луна светила над Австралией, где, может быть, её мама сейчас тоже смотрит в небо, не зная, что её дочь лежит на дешёвом диване и думает о смерти. — Мама, — прошептала она в темноту. — Прости меня. Прости за всё. Слёзы потекли по щекам, и она плакала долго, беззвучно, пока не заснула. А утром всё повторилось. Работа, улыбки, маска. Вечером — Рон, ужин, попытки угодить, ссора, удары. Цикл замыкался, и Гермиона не знала, как из него вырваться. Но однажды ночью, лёжа на полу после очередного избиения, глядя, как Рон, удовлетворённый, уходит в спальню, она вдруг поняла: если она останется, он её убьёт. Рано или поздно. Случайно или намеренно. И тогда уже никто и ничто не будет иметь значения. Но пока она жива, у неё есть шанс. Она должна бежать. Должна найти способ. Даже если её найдут, даже если поймают — лучше рискнуть и умереть свободной, чем медленно умирать здесь каждый день. Мысль о побеге, робкая и пугающая, пустила корни и начала расти. Гермиона ещё не знала как, не знала куда, но впервые за долгое время у неё появилась цель. Выжить. Сбежать. Начать новую жизнь. Где-то там, за пределами этой клетки, был другой мир. И она собиралась в него войти.