Я научу тебя снова жить

Сороковая неделя беременности подходила к концу, и Гермиона чувствовала, как её тело, ставшее тяжёлым, неповоротливым, но таким родным, готовится к самому важному событию в её жизни. Последние дни она не спала — не из-за тревоги, хотя и она присутствовала, лёгкая, фоновая, как шум моря за окном, а из-за того, что Лео, её маленький, активный мальчик, казалось, решил устроить в её животе настоящую вечеринку. Он толкался, переворачивался, упирался пяточками в рёбра, и она, лёжа в постели, гладила живот и улыбалась, представляя, как скоро возьмёт его на руки. Драко спал рядом — точнее, пытался спать. Она знала, что он просыпается от каждого её движения, от каждого её вздоха, и лежит, притворяясь спящим, чтобы не тревожить её своей тревогой. Но она чувствовала его напряжение — в том, как его рука, лежащая на её животе, иногда вздрагивала, когда Лео особенно сильно пинался, в том, как он прижимался к ней ближе, словно пытаясь защитить от всего мира. В то утро — серое, дождливое, совсем не похожее на обычную солнечную Ниццу — она проснулась с ощущением, что что-то изменилось. Не боль — пока нет, — но странная, тянущая тяжесть внизу живота, которой не было раньше. Она полежала немного, прислушиваясь к своему телу, и поняла: началось. Она не стала сразу будить Драко. Вместо этого осторожно, насколько позволял её огромный живот, выбралась из постели и, накинув халат, вышла на террасу. Дождь мягко шумел, стуча по листьям пальм, море было серым, неспокойным, и воздух, влажный, прохладный, приятно освежал разгорячённое лицо. Она стояла, обхватив живот руками, и чувствовала, как внутри неё начинается танец — первый, ещё робкий, но уже неотвратимый. — Лео, — прошептала она. — Ты готов, малыш? Мама готова. Схватки начались через час — сначала лёгкие, почти незаметные, как менструальные спазмы, но постепенно они становились сильнее, ритмичнее. Гермиона, которая прочитала все книги о родах и прослушала десятки лекций от целителей, знала: это только начало, настоящая работа ещё впереди. Она спокойно приняла душ, оделась в удобное, свободное платье, которое они с Пэнси купили специально для больницы, и только потом разбудила Драко. — Драко, — она легко коснулась его плеча. Он мгновенно открыл глаза, и в них, ещё затуманенных сном, мелькнул страх. — Началось. Он сел на кровати так резко, что чуть не упал. Его лицо побледнело, и она видела, как в его голове проносится тысяча мыслей — сумка в больницу, машина, целитель, что делать, что делать?! — Спокойно, — она взяла его за руку, и её голос был удивительно ровным. — У нас есть время. Схватки пока нечастые. Я позвоню целителю, ты пока соберись. Всё под контролем. — Под контролем? — он посмотрел на неё с таким ужасом, словно она только что объявила о начале апокалипсиса. — Гермиона, ты рожаешь! Какой контроль?! — Драко, — она улыбнулась и поцеловала его в лоб. — Я рожаю. Это естественный процесс. Миллионы женщин проходили через это. И я пройду. С твоей помощью. А теперь иди, умойся, оденься и перестань паниковать. Ты мне нужен спокойным. Он смотрел на неё несколько секунд, потом глубоко вздохнул, взял себя в руки и кивнул. Она видела, как он борется со своим страхом, как пытается быть сильным ради неё, и её сердце переполнялось любовью и благодарностью. Через час они уже были в магической клинике «Санта-Лючия» — лучшем родовспомогательном учреждении на всём Лазурном берегу, которое Драко выбрал лично, изучив все отзывы, посетив каждую палату и допросив главного целителя с пристрастием, достойным инквизитора. Палата, которую он забронировал за несколько месяцев, была просторной, светлой, с панорамными окнами, выходящими на море, и со всеми удобствами — от магической ванны для расслабления до специального кресла-трансформера, которое подстраивалось под любую позу роженицы. Гермиона, переодевшись в больничную рубашку, ходила по палате, останавливаясь во время схваток, чтобы переждать волну боли. Драко был рядом — держал её за руку, гладил по спине, шептал какие-то глупые, нежные слова, которые она почти не слышала, но которые согревали её изнутри. Целительница, мадам Дюпон — пожилая, опытная женщина с добрыми глазами и уверенными, мягкими руками, — осмотрела её и объявила, что процесс идёт хорошо, но роды, скорее всего, будут долгими. — Первые роды редко бывают быстрыми, — сказала она, улыбаясь. — Но вы сильная, мадам Малфой. Всё будет хорошо. Гермиона кивнула, хотя внутри неё уже начинала зарождаться тревога. Долго — это сколько? Часы? Сутки? Она слышала истории о женщинах, которые рожали по двое суток, и эта перспектива её пугала. Но она отгоняла эти мысли, сосредотачиваясь на дыхании, на голосе Драко, на движении. Часы тянулись бесконечно. Схватки становились всё сильнее, всё чаще, и каждая новая волна боли была мощнее предыдущей. Гермиона, которая всегда гордилась своим самоконтролем, своей способностью терпеть, сейчас чувствовала, как этот контроль ускользает. Она стонала, впивалась пальцами в руку Драко, оставляя следы, и он, не обращая внимания на боль, продолжал держать её, шептать, успокаивать. — Ты справишься, маленькая моя, — говорил он, вытирая пот с её лба. — Ты такая сильная. Я так тобой горжусь. — Я не чувствую себя сильной, — выдыхала она, когда очередная схватка отпускала. — Я чувствую себя... раздавленной. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю, — он целовал её в висок. — И скоро ты станешь матерью. Нашего сына. Лео. Имя сына действовало на неё магически — она собиралась, делала глубокий вдох и готовилась к следующей схватке. К вечеру, когда за окнами уже сгустились сумерки, а дождь всё не прекращался, барабаня по стёклам, мадам Дюпон, осмотрев её снова, нахмурилась. — Раскрытие идёт медленнее, чем хотелось бы, — сказала она. — И малыш... он крупный. Очень крупный. Боюсь, могут быть сложности. Сердце Гермионы ухнуло вниз. Драко побледнел так, что его лицо стало почти серым. — Какие сложности? — его голос был резким, требовательным. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, что, возможно, нам придётся прибегнуть к магическому вмешательству, — спокойно ответила целительница. — Иногда, когда плод слишком крупный, естественные роды могут быть травматичными и для матери, и для ребёнка. У нас есть способы помочь — специальные зелья, заклинания, которые облегчают процесс. Но я хочу, чтобы вы были готовы: может потребоваться кесарево сечение. — Кесарево? — выдохнула Гермиона. — Это операция? Но я хотела родить сама... я хотела... — Я знаю, дорогая, — мадам Дюпон взяла её за руку. — И мы сделаем всё возможное, чтобы избежать этого. Но иногда обстоятельства сильнее нас. Главное сейчас — ваше здоровье и здоровье малыша. Гермиона смотрела на неё, и слёзы, которые она сдерживала весь день, наконец, потекли по её щекам. Она так хотела, чтобы всё прошло идеально. Чтобы она смогла родить своего сына сама, почувствовать каждый момент, каждое движение. А теперь... теперь этот план рушился. Драко, увидев её слёзы, притянул её к себе, обнял. — Мы справимся, — прошептал он, хотя она чувствовала, как его руки дрожат. — Вместе. Как всегда. Она кивнула, уткнувшись в его грудь, и позволила себе несколько минут слабости. А потом, когда очередная схватка пронзила её тело, она заставила себя собраться. — Я буду бороться, — сказала она, глядя на мадам Дюпон. — Я хочу попробовать родить сама. Дайте мне шанс. Целительница кивнула. — Хорошо. Но если я увижу, что вы или малыш в опасности, я вмешаюсь. Договорились? — Договорились. Следующие несколько часов были самыми тяжёлыми в жизни Гермионы. Схватки стали невыносимыми — каждая новая волна боли накрывала её с головой, лишала способности думать, дышать, существовать. Она кричала — сначала сдержанно, потом громче, не в силах контролировать себя. Она впивалась в руку Драко, оставляя на его коже красные борозды, и он, не обращая внимания, продолжал держать её, шептать, молиться. Мадам Дюпон и её ассистентки суетились вокруг, проверяя показатели, накладывая заклинания, давая указания. Всё смешалось в один бесконечный, мучительный поток — боль, голоса, свет ламп, запах зелий. — Потуги! — вдруг воскликнула целительница. — Мадам Малфой, вы должны тужиться! Сильно! Как будто вы пытаетесь вытолкнуть что-то тяжёлое! Гермиона, собрав остатки сил, сделала, как ей говорили. Она тужилась изо всех сил, чувствуя, как её тело разрывается, как каждая клеточка кричит от напряжения. Но ничего не происходило. Малыш не продвигался. — Ещё! — командовала мадам Дюпон. — Ещё раз! Сильнее! Она пыталась снова и снова, но каждый раз, когда ей казалось, что вот-вот, малыш словно застревал, не желая выходить. Боль стала такой невыносимой, что Гермиона начала терять связь с реальностью. Она слышала голоса, но они доносились как сквозь толщу воды. Она видела лицо Драко — бледное, искажённое страхом, — но оно расплывалось перед глазами. — Я не могу, — прошептала она, и слёзы текли по её щекам. — Я больше не могу... я устала... — Гермиона! — голос Драко прорвался сквозь пелену боли. Он взял её лицо в ладони, заставил смотреть на себя. Его глаза, серые, полные ужаса и любви, были единственным, что она видела чётко. — Гермиона, посмотри на меня! Она посмотрела. Его лицо было близко, слишком близко, и она видела каждую чёрточку — сжатые челюсти, дрожащие губы, слёзы, которые текли по его щекам. — Грейнджер, — сказал он, и его голос, низкий, властный, прозвучал как приказ. Он назвал её девичьей фамилией — той, под которой она прошла через войну, через боль, через ад. — Ты выжила в подвалах Мэнора. Ты выжила с этим ублюдком. Ты не имеешь права сдаваться сейчас. Ты обещала научить меня жить. Научи теперь нашего сына. Дыши! Тужься! Сделай это для него! Для нас! Его слова ударили в неё, как разряд молнии. Подвалы Мэнора. Крик Беллатрисы. Боль, которая, казалось, разрывала её на части. Но она выжила. Она прошла через это и выжила. А потом — годы ада с Роном. Побои, унижения, насилие. И она выжила. Она сбежала. Она начала новую жизнь. Она научилась любить. Она стала сильной. И сейчас, в этой палате, она не имеет права сдаться. Её сын ждёт её. Её муж верит в неё. Она — Гермиона Грейнджер, и она не сдаётся. Она собрала все силы, которые у неё оставались — все, до последней капли, — и, закричав так, как не кричала никогда в жизни, рванулась вперёд. Её тело пронзила такая боль, что перед глазами потемнело, а потом... потом она почувствовала, как что-то огромное, тяжёлое выскользнуло из неё, и наступила тишина. А затем — крик. Громкий, требовательный, самый прекрасный звук, который она когда-либо слышала. — Мальчик, — раздался голос мадам Дюпон, полный радости и облегчения. — У вас мальчик, мадам Малфой. Здоровый, крепкий мальчик. Гермиона, обессиленная, дрожащая, попыталась приподняться, чтобы увидеть его. И в этот момент целительница положила ей на грудь маленький, тёплый, мокрый свёрток. Она посмотрела на него и замерла. Лео. Её сын. Их сын. Он был крошечным, сморщенным, с покрасневшей кожей и светлыми, мокрыми волосиками, прилипшими к головке. Его глазки были плотно закрыты, а крошечные кулачки сжаты. Но он был живой, настоящий, и он дышал, прижавшись к её груди, ища тепло и защиту. Его волосики — светлые, почти белые, как у отца, — мягко курчавились на макушке, и она, обессиленная, счастливая, провела по ним дрожащими пальцами. — Привет, Лео, — прошептала она, и слёзы хлынули из её глаз. — Привет, мой маленький. Я твоя мама. Я так долго тебя ждала. Она не могла оторвать от него взгляд. Он был самым прекрасным, самым совершенным существом, которое она когда-либо видела. Его крошечный носик, его пухлые губки, его пальчики с микроскопическими ноготками — всё в нём вызывало в ней такую бурю эмоций, что она не могла дышать. Она прижала его к себе, вдохнула его запах — сладковатый, молочный, новый, самый родной запах в мире, — и почувствовала, как её сердце, которое, казалось, уже было заполнено до краёв любовью к Драко, расширяется, вмещая в себя новую, ещё более глубокую, ещё более всепоглощающую любовь. Драко стоял рядом, не в силах пошевелиться. Он смотрел на неё, на их сына, и по его лицу текли слёзы — беззвучные, обильные. Он протянул руку, и его пальцы, дрожащие, коснулись крошечной ладошки Лео. И в этот момент малыш, словно почувствовав прикосновение отца, разжал кулачок и обхватил его палец своими крошечными пальчиками. Драко всхлипнул — громко, по-детски, не в силах сдержаться. Он опустился на колени рядом с кроватью, прижался лбом к руке Гермионы и зарыдал. Это были слёзы облегчения, слёзы счастья, слёзы благодарности. Он плакал, не стесняясь, не прячась, и она, свободной рукой, гладила его по волосам, успокаивая. — Ты в порядке, — прошептал он, поднимая голову и глядя на неё красными, опухшими глазами. — Ты жива. Ты справилась. — Я же обещала, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Малфои держат слово. Он рассмеялся — нервно, счастливо, — и наклонился, чтобы поцеловать её. Их губы встретились, и поцелуй был солёным от слёз, нежным, полным любви и облегчения. А между ними, прижавшись к груди матери, лежал их сын — их маленькое чудо, их будущее. Позже, когда Гермиону перевели в послеродовую палату — такую же светлую и уютную, с видом на море, — и Лео, умытый, запелёнатый, снова оказался у неё на руках, пришли посетители. Первой, конечно, ворвалась Нарцисса. Она, узнав о начале родов, тут же примчалась в клинику и провела несколько часов в зале ожидания, места себе не находя. И теперь, когда ей разрешили войти, она влетела в палату, и её лицо, обычно такое сдержанное, было мокрым от слёз. — О, Мерлин, — выдохнула она, увидев Гермиону с ребёнком на руках. — Дай мне его. Пожалуйста, дай мне подержать внука. Гермиона, улыбаясь, осторожно передала Лео в руки Нарциссы. Та взяла его с такой бережностью, с таким благоговением, словно он был сделан из тончайшего фарфора. Она смотрела на него, и слёзы текли по её щекам, падая на пелёнку. — Он вылитый Драко, — прошептала она. — Те же волосы, тот же нос... Но глаза... я ещё не видела его глаз, но уверена, они будут прекрасны. — Он открывал их ненадолго, — сказала Гермиона. — Они тёмные пока, как у всех новорождённых. Но, кажется, будут карими. Как у меня. — Карие глаза Малфой, — Нарцисса улыбнулась. — Это будет красиво. Очень красиво. Она держала Лео, баюкала его, что-то тихо напевала — старую колыбельную, которую когда-то пела Драко. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как её сердце переполняется. Это была её семья. Её настоящая, любящая семья. Через полчаса в палату ворвались Пэнси и Блейз. Пэнси, с её уже заметным животом — она была на восьмом месяце, — двигалась с трудом, но глаза её сияли. Она бросилась к Гермионе, обняла её, расцеловала, а потом потребовала немедленно показать «маленького принца». — О, Мерлин, — выдохнула она, когда Нарцисса передала ей Лео. — Какой же он крошечный! И красивый! Блейз, посмотри, какой он красивый! Блейз, стоявший рядом, улыбался, глядя на малыша. — Настоящий Малфой, — сказал он. — Уже с характером. Посмотри, как он хмурится. Действительно, Лео, разбуженный голосами, нахмурил крошечные бровки и сжал кулачки, словно возмущаясь, что его потревожили. — О, он будет таким же властным, как его отец, — рассмеялась Пэнси. — Я уже это вижу. Маленький лорд Малфой. — Лучше, — усмехнулся Драко, который сидел рядом с Гермионой, держа её за руку. — Он будет лучше меня. Добрее, мудрее, счастливее. — Он будет лучшим, — сказала Гермиона, глядя на сына. — Потому что у него есть ты. И все мы. Теодор, который пришёл чуть позже, заглянул в палату, увидел эту идиллию и, усмехнувшись, сказал: — Ну что ж, поздравляю. Вы произвели на свет ещё одного Малфоя. Надеюсь, он не унаследовал твой ужасный характер, Драко. — Мой характер безупречен, — парировал Драко, но в его глазах была улыбка. — Ага, конечно, — Теодор подошёл, посмотрел на Лео, который снова заснул на руках у Нарциссы. — Красивый парень. Удачи вам с ним. А я, пожалуй, останусь холостяком и буду лучшим дядей. Пелёнки, распашонки, бессонные ночи — это не для меня. Я хочу кайфовать и отдыхать. — Это пока, — подмигнула Пэнси. — Вот встретишь свою единственную, и всё изменится. — Не встречу, — отмахнулся Теодор. — Я слишком хорош для одной женщины. Меня должно хватить на всех. Все рассмеялись, и в палате стало тепло, уютно, по-домашнему. Позже, когда посетители ушли, и в палате остались только Драко, Гермиона и Лео, она впервые попробовала покормить его грудью. Малыш, почувствовав близость матери, завозился, зачмокал губами, и она, следуя советам целительницы, приложила его к груди. Он взял сосок не сразу — неумело, тыкаясь носиком, — но потом, когда получилось, начал жадно сосать, и она почувствовала странное, щемящее ощущение — как её тело отдаёт ему самое ценное, что у неё есть. Драко сидел рядом, заворожённо глядя на них. Он не мог отвести взгляд от того, как их сын, такой крошечный и беззащитный, прижимается к ней, как его губки двигаются, как его пальчики сжимаются на её коже. — Это самое прекрасное, что я когда-либо видел, — прошептал он. — Ты... ты невероятна. Я не знаю, как благодарить тебя за то, что ты подарила мне его. — Ты уже отблагодарил, — она улыбнулась, глядя на него. — Тем, что был рядом. Тем, что верил в меня. Тем, что любишь нас. Он наклонился, поцеловал её в лоб, в щёку, в губы — нежно, благоговейно. — Я буду любить вас вечно, — сказал он. — Обещаю. Ночь опустилась на клинику, укутывая палату тишиной и покоем. Дождь за окном наконец прекратился, и сквозь облака пробился лунный свет, серебря простыни и лица спящих. Гермиона, уставшая, но бесконечно счастливая, лежала на кровати, прижимая к себе спящего Лео. Драко сидел в кресле рядом, не в силах отойти от них даже на минуту. Он смотрел на жену, на сына, и в его груди разливалось такое огромное, всепоглощающее счастье, что он боялся даже дышать, чтобы не спугнуть его. — Драко, — прошептала Гермиона, не открывая глаз. — Иди сюда. Он осторожно перебрался на кровать, лёг рядом, обнял её и Лео, и они втроём замерли в этом коконе тепла и любви. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его руку, лежащую поверх её руки, которая держала их сына, и знала: это и есть счастье. Настоящее, выстраданное, заслуженное. — Спасибо, — прошептала она в темноту. — Спасибо, что ты есть. Что вы есть. — Это тебе спасибо, — ответил он, целуя её в плечо. — Ты научила меня жить. Ты подарила мне сына. Ты — всё для меня. Она улыбнулась, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза, но на этот раз это были слёзы абсолютного, чистого счастья. Завтра будет новый день. И послезавтра. И через год, и через десять лет. И все эти дни она проведёт с ними — со своим мужем, со своим сыном, со своей семьёй. Лео завозился во сне, почмокал губами и снова затих, прижавшись к ней. Она погладила его по светлым кудряшкам и закрыла глаза. Впервые за долгое время она засыпала без страха, без тревог, без мыслей о прошлом. Только с любовью. Только с надеждой. Только с будущим.