Я научу тебя снова жить

Беременность Гермионы вступила в свою пятую неделю, когда мир вокруг неё начал меняться — не внешне, не глобально, а теми маленькими, едва уловимыми сдвигами, которые происходят в жизни женщины, носящей под сердцем новую жизнь. Токсикоз, мучивший её первые дни после возвращения из Парижа, постепенно отступал, сменяясь другими, не менее странными ощущениями. Теперь её преследовали запахи — одни вызывали приступы неконтролируемого голода, другие заставляли морщиться и отворачиваться, зажимая нос. Запах свежей выпечки из булочной на углу, мимо которой она проходила каждое утро во время коротких прогулок, стал для неё настоящей пыткой — рот наполнялся слюной, желудок требовательно сжимался, и она готова была съесть целую гору круассанов, запивая их литрами горячего шоколада. Запах же жареного лука, который иногда доносился из кухни, когда Драко, решивший научиться готовить для неё, экспериментировал с какими-то блюдами, вызывал обратную реакцию — её начинало мутить, и она, бледнея, выбегала на террасу, хватая ртом свежий морской воздух. Драко, заметив это, немедленно выбросил весь лук из дома и поклялся больше никогда не прикасаться к нему. Он вообще стал невыносимо заботливым — в хорошем смысле, но в таких масштабах, что Гермиона иногда не знала, смеяться ей или плакать. Он провожал её в ванную, стоял под дверью, прислушиваясь к каждому звуку, и когда она выходила, бледная, но с улыбкой, он подхватывал её на руки и нёс обратно в постель, не слушая возражений. Он заставил её бросить работу в банке — временно, как он сказал, «пока наш малыш не появится на свет, а потом посмотрим». Она сопротивлялась, говорила, что любит свою работу, что ей нужно чем-то заниматься, но он был непреклонен, и в глубине души она была ему благодарна. Её тело требовало отдыха, и она, впервые в жизни, позволяла себе эту слабость без чувства вины. Однажды утром, когда солнце только начинало золотить верхушки кипарисов в саду, а море было спокойным, как зеркало, Гермиона сидела на террасе, закутавшись в мягкий плед, и пила свой травяной чай — ромашку с мятой, единственное, что сейчас не вызывало у неё отвращения. Драко был в кабинете, разбирал какие-то документы, но каждые полчаса выходил проверить, всё ли у неё в порядке, не нужно ли ей что-нибудь. Она уже привыкла к этому и даже находила в этом особое, щемящее удовольствие — быть объектом такой всепоглощающей заботы. Внезапно в небе послышался хлопок, и на перила террасы опустилась сова — крупная, серая, с умными жёлтыми глазами. К её лапке был привязан небольшой свёрток. Гермиона нахмурилась — она не ждала никакой корреспонденции. Сова, деликатно кашлянув, протянула лапку, и Гермиона, отложив чашку, осторожно отвязала письмо. Птица, получив угощение в виде кусочка печенья, которое Гермиона держала на столике, взмахнула крыльями и исчезла так же внезапно, как появилась. Гермиона посмотрела на конверт. Тяжёлая, дорогая бумага кремового цвета, без обратного адреса, только её имя, выведенное аккуратным, незнакомым почерком: «Гермионе Джин Малфой». Она перевернула конверт, и её сердце пропустило удар, когда она увидела на обратной стороне, в самом углу, крошечный герб — лев, стоящий на задних лапах. Герб семьи Поттеров. Её пальцы дрогнули. Она не получала вестей из Лондона с тех пор, как покинула зал суда, оставив позади крики Молли и безумные глаза Рона. Она не хотела их получать. Она вычеркнула ту жизнь, тех людей из своего сердца — или думала, что вычеркнула. Но сейчас, держа в руках это письмо, она чувствовала, как прошлое, которое она так старательно хоронила, снова стучится в её двери. Она хотела разорвать конверт, не читая. Хотела бросить его в море, позволить волнам унести его прочь, как она уже сделала с воспоминаниями. Но что-то остановило её. Любопытство? Или та самая, не до конца зажившая рана, которая всё ещё ныла где-то глубоко внутри? Она не знала. Она просто сидела, смотрела на конверт и не могла пошевелиться. — Гермиона? — голос Драко раздался за спиной, и она вздрогнула. Он подошёл, положил руки ей на плечи, и его пальцы, тёплые, сильные, начали мягко массировать напряжённые мышцы. — Что случилось? Ты побледнела. Она молча протянула ему конверт. Он взял его, перевернул, увидел герб, и его лицо стало жёстким, челюсти сжались. — Поттеры, — процедил он, и в его голосе была сталь. — Что им нужно? — Я не знаю, — она покачала головой. — Я ещё не открывала. — Хочешь, я открою? — он сел рядом, взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, успокаивающими. — Или хочешь, чтобы я просто выбросил это? Ты не обязана читать. Ты никому ничего не должна. Она посмотрела на него — на его серые глаза, полные тревоги и готовности защищать её от всего мира, — и почувствовала, как страх отступает. Он был рядом. Он всегда будет рядом. — Я открою, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я должна. Хотя бы для того, чтобы понять, что они хотят. Она взяла конверт, разорвала его. Внутри был один лист пергамента, исписанный мелким, аккуратным почерком. Она сразу узнала его — это был почерк Джинни. Не Гарри. Джинни. «Гермиона. Я знаю, что не заслуживаю того, чтобы ты читала это письмо. Я знаю, что ты, скорее всего, выбросишь его, не открывая. Но я должна была написать. Я должна была сказать тебе то, что не смогла сказать там, в суде, когда ты смотрела на меня и в твоих глазах была только боль. Я не прошу прощения. Я знаю, что его невозможно заслужить. То, что мы сделали — то, что я сделала, — не имеет оправдания. Я видела твои синяки. Я видела, как ты вздрагивала, когда Рон входил в комнату. Я видела твои глаза — затравленные, полные страха. И я ничего не сделала. Я сказала себе, что это не моё дело. Я сказала себе, что мама права — ты сама виновата, ты провоцируешь его. Я сказала себе, что Рон — мой брат, и он не может быть чудовищем. Я врала себе семь лет, Гермиона. Семь лет я закрывала глаза на твою боль, потому что так было удобнее. Потому что правда разрушила бы мою семью. А теперь моя семья разрушена — но не из-за тебя. Из-за него. Из-за нас. Я не пишу это, чтобы ты меня пожалела. Я пишу, потому что хочу, чтобы ты знала: я помню. Каждый синяк, который я видела и сделала вид, что не заметила. Каждый раз, когда ты пыталась заговорить, а я переводила разговор на другую тему. Каждый раз, когда ты приходила в Нору с улыбкой, а в твоих глазах была пустота. Я помню всё. И я буду жить с этим. Это моё наказание. Моя дочь Лили недавно нашла старые фотографии. Она спросила, кто эта красивая тётя с кудрявыми волосами. Я не знала, что ответить. Я не знала, имею ли я право даже произносить твоё имя. Но я сказала ей правду — что это ты, Гермиона, самая умная и смелая ведьма, которую я когда-либо знала. Она теперь иногда смотрит на твои фото и говорит, что хочет быть похожей на тебя. Я не хочу, чтобы она была похожа на меня. Я слышала, что ты вышла замуж. Я слышала, что ты счастлива. Я рада за тебя, правда. Ты заслужила это счастье больше, чем кто-либо. И я слышала... я слышала, что ты ждёшь ребёнка. Я не знаю, правда ли это, слухи ходят разные. Но если это так — береги себя. Береги своего малыша. Ты будешь прекрасной матерью. Я знаю это. Ты всегда была самой сильной из нас. Я не жду ответа. Я не жду прощения. Я просто хотела, чтобы ты знала: я помню. И я сожалею. Каждый день. Джинни.» Гермиона дочитала письмо, и её руки безвольно упали на колени. Слёзы — непрошеные, горячие — текли по её щекам, и она не пыталась их остановить. Она не знала, что чувствует. Боль? Да, старая, знакомая боль, которая, казалось, уже утихла, но сейчас снова дала о себе знать. Гнев? Нет, гнева не было — он ушёл, растворился где-то по пути, пока она читала эти неровные, дрожащие строчки. Осталось что-то другое — странная, щемящая смесь грусти, понимания и... облегчения? Да, возможно. Словно гнойник, который она носила в себе годами, наконец прорвался, выпуская наружу всё, что копилось внутри. Драко сидел рядом, не говоря ни слова. Он просто держал её за руку, и его пальцы, тёплые, сильные, были её якорем. Он ждал. Он всегда умел ждать. — Она написала, — прошептала Гермиона, и её голос был хриплым, чужим. — Джинни. Она... она помнит. Она сожалеет. — Она должна сожалеть, — жёстко сказал Драко. — Она предала тебя. Они все предали тебя. — Да, — она кивнула. — Но она написала. Она не просит прощения. Она просто... сказала, что помнит. И что её дочь смотрит на мои фотографии. Она замолчала, и в тишине было слышно только, как море шумит внизу да где-то вдалеке кричат чайки. — Что ты будешь делать? — спросил Драко. — Ответишь? — Не знаю, — она покачала головой. — Я не хочу возвращаться в прошлое. Я не хочу снова открывать эти раны. Но... я не могу просто сделать вид, что этого письма не было. Оно... оно что-то изменило. Я не знаю что, но что-то изменило. Он обнял её, прижал к себе, и она уткнулась носом в его грудь, вдыхая знакомый, родной запах. — Не торопись, — сказал он, гладя её по спине. — У тебя есть время. Ты не обязана ничего решать сейчас. И ты не обязана никому ничего объяснять. Ты — леди Малфой. Ты — моя жена. И ты носишь моего ребёнка. Всё остальное — неважно. Она кивнула, чувствуя, как его тепло и сила передаются ей, успокаивают, защищают. Вечером, когда Драко уехал на короткую встречу с Блейзом (он не хотел оставлять её, но она настояла, сказав, что ей нужно побыть одной), Гермиона сидела на террасе, глядя на закат, и думала. Письмо Джинни лежало у неё на коленях, и она снова и снова перечитывала его, пытаясь понять, что же она чувствует. В саду, среди розовых кустов, появилась фигура — высокая, стройная, в светлом платье. Нарцисса. Она приехала без предупреждения, как часто делала в последнее время, чтобы проведать «свою девочку». Гермиона уже привыкла к этим визитам и даже ждала их — в присутствии Нарциссы было что-то успокаивающее, материнское, чего ей так не хватало все эти годы. — Дорогая, — Нарцисса поднялась на террасу, и её взгляд сразу упал на заплаканное лицо Гермионы, на письмо в её руках. — Что случилось? Ты плакала? Гермиона молча протянула ей письмо. Нарцисса взяла его, пробежала глазами, и её лицо, обычно такое сдержанное, смягчилось. Она села рядом, взяла Гермиону за руку. — Ты хочешь поговорить об этом? — Я не знаю, что чувствовать, — призналась Гермиона. — Я думала, что вычеркнула их всех из своей жизни. Что мне всё равно. А теперь... теперь я читаю это, и внутри что-то... что-то шевелится. Не гнев. Не боль. Что-то другое. — Прощение, — тихо сказала Нарцисса. — Это прощение, дитя. Оно приходит не тогда, когда мы его ждём, и не тогда, когда его заслуживают. Оно приходит, когда мы сами готовы отпустить. — Я не готова прощать, — Гермиона покачала головой. — Они предали меня. Они смотрели, как я умираю, и ничего не делали. Как я могу простить такое? — Прощение — это не для них, — Нарцисса сжала её руку. — Прощение — это для тебя. Чтобы освободить место в сердце для новой жизни. Посмотри на себя, Гермиона. Ты носишь ребёнка. Ты счастлива с мужчиной, который любит тебя больше жизни. У тебя есть друзья, которые стали семьёй. У тебя есть будущее. Обида, которую ты носишь в себе, занимает слишком много места. Места, которое могло бы быть наполнено любовью, радостью, ожиданием чуда. Отпусти её. Не ради них — ради себя. Ради своего малыша. Гермиона смотрела на неё, и слёзы снова текли по её щекам. Но это были другие слёзы — не горькие, а очищающие, словно весенний дождь, смывающий остатки зимы. — Вы правы, — прошептала она. — Вы, как всегда, правы. Нарцисса обняла её, и они сидели так, обнявшись, пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом. Позже, когда стемнело и зажглись первые звёзды, Гермиона, закутавшись в тёплый плед, спустилась на пляж — тот самый, где она сидела с Драко в их первую ночь после ссоры, когда он пришёл за ней, извинился и просто был рядом. Тот самый пляж, где началась их история. Она сняла туфли, ступила босыми ногами на прохладный, влажный песок и подошла к кромке воды. Волны с тихим шелестом набегали на берег, оставляя кружево пены. Она опустилась на колени, достала из кармана небольшую палочку — не магическую, обычную, найденную на берегу, — и начала писать на песке. Сначала она вывела имя: «Рон». Потом, подумав, добавила: «Молли». Потом — «Гарри». «Джинни». «Невилл». «Полумна». Имена тех, кто причинил ей боль, кто предал, кто отвернулся. Она смотрела на них, и в её груди что-то сжималось — но уже не так сильно, как раньше. Потом она поднялась, отошла на несколько шагов и стала ждать. Волна — большая, пенистая — набежала на берег, накрыла надписи и отступила, унося с собой песок и буквы. Имена исчезли, растворились в морской воде, словно их никогда и не было. Гермиона смотрела на гладкий, чистый песок и чувствовала, как внутри неё что-то отпускает. Словно тяжёлый камень, который она носила в груди годами, наконец рассыпался в пыль и был унесён ветром. — Прощайте, — прошептала она в темноту. — Я отпускаю вас. Я не забуду, но я больше не буду носить эту боль в себе. У меня теперь другая жизнь. Другая семья. Другое будущее. Она постояла ещё немного, глядя на море, на звёзды, отражающиеся в тёмной воде, и впервые за долгое время почувствовала себя по-настоящему свободной. Не от прошлого — оно всегда будет частью её, — а от его власти над ней. Она больше не жертва. Она — женщина, которая выжила, которая полюбила, которая носит под сердцем новую жизнь. И это было самое главное. Вернувшись в дом, она застала Драко в гостиной. Он сидел на диване, листая какой-то каталог, но когда она вошла, сразу отложил его и подошёл к ней. Его руки обвили её талию, и он заглянул ей в глаза. — Ты была на пляже, — сказал он, и это был не вопрос. — Да, — она кивнула. — Я отпустила их. Всех. Я больше не хочу носить эту боль. Он поцеловал её — нежно, благодарно, и в этом поцелуе было всё его восхищение, вся его любовь. — Я горжусь тобой, — прошептал он. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. — Я просто хочу быть счастливой, — ответила она. — С тобой. С нашим малышом. — Так и будет, — он погладил её по животу, который уже начал едва заметно округляться. — Обещаю. На следующей неделе, когда Гермиона была на седьмой неделе беременности, в их доме снова раздался звонок — на этот раз от Пэнси. Она ворвалась без предупреждения, как всегда, но на этот раз её лицо было не просто радостным — оно сияло каким-то новым, внутренним светом. — Я тоже! — закричала она с порога, бросаясь к Гермионе и обнимая её так крепко, что та чуть не задохнулась. — Я тоже беременна! — Что?! — Гермиона отстранилась, глядя на подругу с изумлением и восторгом. — Пэнси, ты серьёзно?! — Абсолютно! — Пэнси достала из сумочки магический тест, на котором сияли две яркие полоски. — Я сделала его сегодня утром! Блейз чуть в обморок не упал! Он так орал, что, наверное, вся Ницца слышала! А потом плакал, как ребёнок! Представляешь?! Гермиона рассмеялась, и слёзы радости брызнули из её глаз. Она обняла Пэнси, и они закружились по гостиной, смеясь и плача одновременно, пока Драко, вошедший с чашкой чая для Гермионы, не замер в дверях, глядя на эту сцену. — Я так понимаю, у нас пополнение не только в нашей семье? — усмехнулся он. — У нас будет девочка! — выпалила Пэнси, и все замерли. — Мы уже были у целителя. Блейз настоял на немедленном обследовании. И знаете что? У нас будет дочь! Маленькая леди Забини! — Девочка, — выдохнула Гермиона, и её рука невольно легла на собственный живот. — А у нас... мы ещё не знаем. УЗИ только через несколько недель. — У вас будет мальчик, — уверенно заявила Пэнси. — Я чувствую. У меня чутьё на такие вещи. Ты носишь маленького Малфоя, а я — маленькую принцессу. И они будут лучшими друзьями! Или даже... — она хитро прищурилась, — может быть, когда-нибудь... — Пэнси! — воскликнули Гермиона и Драко одновременно. — Что? Я просто планирую будущее, — она подмигнула. — Ладно, не буду пока. Но вы должны признать — это было бы идеально. Они сидели в гостиной до позднего вечера, обсуждая новости, делясь ощущениями, страхами и надеждами. Пэнси рассказывала, как её тошнило всю прошлую неделю и она думала, что отравилась устрицами, пока Блейз не заставил её сделать тест. Как Блейз теперь ходит за ней по пятам, не давая ей даже чашку поднять, и как она уже устала от его гиперопеки, но в глубине души наслаждается ею. — А Драко? — спросила Пэнси, глядя на подругу. — Он тоже сходит с ума? — Ещё как, — рассмеялась Гермиона. — Он запретил мне ходить по лестнице. Представляешь? Носит меня на руках. Говорит, что я должна отдыхать и не перенапрягаться. Я уже чувствую себя фарфоровой куклой. — О, я тебя понимаю, — Пэнси закатила глаза. — Блейз вчера попытался запретить мне ехать на машине. Сказал, что это слишком опасно. Я ему ответила, что если он не перестанет, я аппарирую прямо в Милан и куплю себе целый гардероб новых платьев. Он сразу заткнулся. Они смеялись, и в этом смехе было столько счастья, столько облегчения от того, что они проходят через это вместе. Две подруги, две будущие матери, две женщины, которые когда-то были по разные стороны баррикад, а теперь стали сёстрами. Следующие недели потекли своим чередом, наполненные новыми ощущениями, открытиями и, конечно, испытаниями. Гермиона, вступив в свой второй триместр, почувствовала, как токсикоз наконец отступил, уступив место новому, не менее странному явлению — неконтролируемым приступам голода, причём таким, каких она никогда не испытывала раньше. Ей хотелось всего и сразу, и желательно в самых неожиданных сочетаниях. Однажды ночью она разбудила Драко и потребовала солёных огурцов с шоколадным мороженым. Он, не задавая вопросов, оделся и аппарировал в круглосуточный магловский супермаркет, вернувшись через полчаса с целым пакетом разнообразных солений и несколькими видами мороженого. Она съела почти всё, чувствуя себя одновременно счастливой и немного сумасшедшей, а он сидел рядом, смотрел на неё с нежностью и улыбался. — Ты не находишь это странным? — спросила она, облизывая ложку. — Я нахожу это очаровательным, — ответил он, целуя её в лоб. — Ты носишь моего ребёнка. Твоё тело делает невероятную работу. Если ему нужны солёные огурцы с мороженым — оно их получит. Её гормоны шалили не только в плане еды. Она стала невероятно эмоциональной — могла расплакаться над рекламой корма для котят или над особенно красивым закатом. Однажды, когда Драко забыл купить её любимый травяной чай, она разрыдалась так, будто случилось что-то ужасное. Он, перепуганный, тут же аппарировал в магазин, вернулся с тремя разными видами чая и провёл остаток вечера, держа её в объятиях и шепча успокаивающие слова. — Я не знаю, что со мной, — всхлипывала она, уткнувшись в его грудь. — Я чувствую себя такой... такой нестабильной. Я никогда не была такой. — Ты беременна, маленькая моя, — он гладил её по волосам. — Твоё тело перестраивается. Это нормально. Ты самая красивая, самая желанная, и я люблю тебя любой — смеющейся, плачущей, злой, счастливой. Любой. — Даже когда я прошу огурцы с мороженым в три часа ночи? — она подняла заплаканные глаза. — Особенно тогда, — он поцеловал её. — Потому что это значит, что наш малыш растёт и требует своё. Пэнси, которая была на месяц позже, проходила через похожие испытания, но, в отличие от Гермионы, её гормоны делали её не плаксивой, а невероятно раздражительной и капризной. Она могла накричать на Блейза за то, что он не так сложил её подушки, или расплакаться от того, что её любимое платье вдруг стало мало. Блейз, бедняга, ходил по струнке, стараясь предугадать каждое её желание, но всё равно постоянно попадал впросак. — Она меня с ума сведёт, — жаловался он Драко, когда они встретились в баре после очередной «бури» в доме Забини. — Вчера она заставила меня переставить мебель в гостиной три раза! Три! Потому что ей казалось, что энергия течёт неправильно! — Гермиона вчера плакала над фотографией пингвина, — усмехнулся Драко. — Просто пингвина. Она сказала, что он выглядит одиноким. Блейз посмотрел на него, и они оба рассмеялись — нервно, но с облегчением, понимая, что не одиноки в своём «счастье». — Но знаешь, — сказал Блейз, отсмеявшись, — я бы не променял это ни на что. Она носит мою дочь. Нашу маленькую девочку. И когда я вижу, как она гладит свой живот и улыбается... я готов терпеть любые капризы. — Я тоже, — кивнул Драко. — Гермиона... она светится. Даже когда плачет. Она такая красивая, что у меня дух захватывает. И я каждый день благодарю судьбу за то, что она выбрала меня. Они помолчали, думая о своих женщинах, о будущих детях, о том, как изменилась их жизнь. — Кстати, о детях, — Блейз оживился. — Мы с Пэнси уже начали обустраивать детскую. Ты не представляешь, сколько всего нужно! Кроватка, пеленальный столик, шкаф для вещей, игрушки... Я вчера полдня выбирал цвет стен. Пэнси хотела розовый, я предлагал нежно-персиковый. В итоге сошлись на пыльно-розовом. — Гермиона ещё не начала, — сказал Драко. — Она говорит, что боится сглазить. Но я уже присмотрел кое-что. Хочу, чтобы у нашего сына была самая лучшая комната. — Сына? — Блейз поднял бровь. — Вы уже знаете пол? — Пока нет, — Драко покачал головой. — УЗИ через две недели. Но я чувствую. Я знаю, что это мальчик. Мой наследник. Маленький Лео. — А если девочка? — усмехнулся Блейз. — Тогда Лира, — Драко улыбнулся. — И я буду любить её не меньше. Но... я всё равно думаю, что мальчик. Две недели спустя они сидели в кабинете магического целителя — просторной, светлой комнате с панорамными окнами, выходящими на море. Гермиона лежала на кушетке, её живот, уже заметно округлившийся, был обнажён, и целитель, пожилая женщина с добрыми глазами и мягкими руками, водила по нему специальной палочкой, творя диагностические чары. В воздухе над животом возникло мерцающее, полупрозрачное изображение — их ребёнок, свернувшийся калачиком, с крошечными ручками и ножками, с бьющимся сердечком, которое пульсировало в такт её собственному. Драко стоял рядом, сжимая её руку, и его лицо было бледным, а глаза — широко распахнутыми, полными благоговения и трепета. Он смотрел на это изображение, на их ребёнка, и не мог отвести взгляд. — Вот, смотрите, — целитель улыбнулась, указывая палочкой на определённую область. — А вот здесь... совершенно отчётливо видно. У вас будет мальчик. Поздравляю, мистер и миссис Малфой. У вас будет сын. — Мальчик, — выдохнул Драко, и его голос сорвался. Он опустился на колени рядом с кушеткой, прижался лбом к руке Гермионы, и она почувствовала, как его плечи вздрагивают. — Лео. Лео Орион Малфой. Наш сын. Гермиона плакала — тихо, беззвучно, и слёзы текли по её щекам, падая на подушку. Она гладила его по волосам свободной рукой и чувствовала, как её сердце переполняется счастьем. Их сын. Их маленький мальчик. Он рос внутри неё, и через несколько месяцев она возьмёт его на руки, прижмёт к груди, вдохнёт его запах. — Я же говорил, — прошептал Драко, поднимая голову и глядя на неё сияющими, мокрыми от слёз глазами. — Я знал, что это мальчик. — Ты знал, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Ты всегда всё знаешь. — Не всё, — он покачал головой. — Я не знал, что могу быть таким счастливым. После УЗИ они поехали к Пэнси и Блейзу, чтобы поделиться новостью. Пэнси, услышав, что у них будет мальчик, завизжала так, что, наверное, было слышно на Корсике. — Я же говорила! — кричала она, обнимая Гермиону. — Я знала! У меня чутьё! Теперь у нас будет парочка — мой маленький принц и моя маленькая принцесса! Они вырастут вместе, будут играть, а потом... — она мечтательно закатила глаза. — Пэнси, — предостерегающе сказала Гермиона, но в её голосе был смех. — Ладно-ладно, молчу, — Пэнси подмигнула. — Но вы должны признать — они будут идеальной парой. Блейз, узнав, что у Драко будет сын, хлопнул его по плечу и торжественно заявил: — Ну что ж, Малфой, теперь у тебя есть наследник. А у меня — наследница. Предлагаю заключить договор о помолвке прямо сейчас. — Забини, — усмехнулся Драко, — дай детям хотя бы родиться. — Я просто смотрю в будущее, — Блейз поднял бокал с виски. — За наших детей! За то, чтобы они выросли здоровыми, счастливыми и, возможно, когда-нибудь полюбили друг друга так же, как мы любим их матерей. — За это! — поддержал Драко, и они выпили. Беременность Гермионы протекала на удивление гладко, если не считать мелких капризов её организма и гормональных бурь. Она набрала вес — её тело округлилось, стало мягче, женственнее, и Драко, глядя на неё, каждый раз замирал, не в силах отвести взгляд. Ему нравилось в ней всё — её округлившийся живот, её налившаяся грудь, её щёки, на которых появился лёгкий румянец, её волосы, ставшие гуще и блестящее. Он говорил ей об этом каждый день, осыпал комплиментами, целовал каждый сантиметр её тела, и она, которая в начале беременности боялась, что станет непривлекательной, постепенно начала верить ему. Однажды вечером, когда она стояла перед зеркалом в их спальне, разглядывая свой живот, который уже было невозможно скрыть под одеждой, и чувствуя себя огромной, неповоротливой, он подошёл сзади, обнял её, положил руки на живот и поцеловал в плечо. — Ты самая красивая женщина на свете, — прошептал он, глядя на их отражение. — Я похожа на бегемота, — проворчала она, но в её голосе не было настоящей обиды. — Ты похожа на богиню, — он погладил её живот, и она почувствовала, как ребёнок внутри неё шевельнулся в ответ. — Ты носишь жизнь. Нашу жизнь. И это делает тебя ещё прекраснее. Она повернулась к нему, обвила руками его шею, и их губы встретились в поцелуе — медленном, глубоком, полном страсти, которая не угасала между ними, несмотря на все изменения. — Я хочу тебя, — прошептала она, чувствуя, как его руки скользят по её телу. — Ты уверена? — он заглянул ей в глаза, и в его взгляде была тревога. — Целитель сказал, что можно, но... я боюсь навредить тебе или малышу. — Ты не навредишь, — она взяла его лицо в ладони. — Я хочу чувствовать тебя. Я хочу быть с тобой. Пожалуйста. Он не смог отказать. Он никогда не мог ей отказать. Он подхватил её на руки, осторожно, словно она была сделана из хрусталя, и отнёс на кровать. Они занимались любовью медленно, нежно, и он был бесконечно осторожен, постоянно спрашивая, удобно ли ей, не больно ли, не хочет ли она остановиться. Она только смеялась, притягивая его ближе, и шептала, что всё идеально, что она любит его, что хочет его. После, когда они лежали, переплетённые, и его рука покоилась на её животе, она вдруг почувствовала лёгкое, едва уловимое движение внутри — словно крошечная рыбка вильнула хвостом. Она замерла, прислушиваясь, и движение повторилось — уже сильнее, отчётливее. — Драко, — прошептала она, и её голос дрожал. — Драко, я чувствую его. Он шевелится. Он замер, потом осторожно, почти благоговейно, прижал ладонь к её животу и стал ждать. Секунды тянулись бесконечно, а потом — лёгкий толчок, едва ощутимый, но такой реальный. Их сын давал о себе знать. — Лео, — выдохнул Драко, и его глаза наполнились слезами. — Привет, Лео. Это твой папа. Я здесь, малыш. Я всегда буду здесь. Он прижался губами к её животу и замер, слушая, чувствуя, как их сын двигается внутри неё. Гермиона гладила его по волосам, и слёзы текли по её щекам. Это был один из самых счастливых моментов в её жизни. Пэнси, узнав о первых шевелениях Лео, потребовала, чтобы они немедленно приехали и «поделились ощущениями». Её собственная беременность протекала чуть иначе — она почти не набрала вес, если не считать живота, который был аккуратным, маленьким, словно она просто плотно пообедала. Она жаловалась, что её дочь — «настоящая леди, даже в утробе», — почти не шевелится, только иногда лениво потягивается, словно давая понять, что она здесь главная. — Она будет такой же стервой, как её мать, — смеялся Блейз, за что получал подзатыльник от Пэнси. — Она будет королевой, — поправляла Пэнси, поглаживая свой живот. — И все мальчики будут у её ног. Особенно один маленький Малфой. — Пэнси! — восклицала Гермиона, но в её глазах плясали смешинки. Они часто проводили время вместе — две беременные подруги, которые делились всем: страхами, надеждами, рецептами от изжоги (которая мучила обеих) и советами, как справиться с отёками. Они ходили по магазинам, скупая всё, что попадалось на глаза — крошечные ползунки, распашонки, шапочки, пинетки, игрушки. Драко и Блейз только качали головами, глядя на горы пакетов, но не смели возражать. Однажды они устроили совместный поход в мебельный магазин, чтобы выбрать кроватки. Гермиона хотела что-то классическое, из тёмного дерева, с резными бортиками и балдахином. Пэнси настаивала на белой кроватке с серебряными вензелями и кружевным пологом. Они спорили, перебирали варианты, пока Драко и Блейз, уставшие и голодные, не утащили их в кафе, где они, наконец, смогли договориться. — Ладно, — сказала Пэнси, откусывая кусочек пирожного. — Ты берёшь свою тёмную кроватку, я — свою белую. Но пелёнки мы купим одинаковые. Чтобы наши дети с пелёнок знали, что они связаны. — Договорились, — улыбнулась Гермиона. Сборка кроваток превратилась в отдельное приключение. Драко, который привык, что всё в его жизни делается либо магией, либо нанятыми специалистами, вдруг решил, что кроватку для своего сына он должен собрать сам. «Это дело чести», — заявил он, и Блейз, услышав это, решил присоединиться. Они заперлись в детской, которую Драко уже начал обустраивать в одной из свободных комнат их виллы, и провели там несколько часов. Гермиона и Пэнси, сидя в гостиной, слышали доносившиеся сверху звуки — скрежет, стук, сдавленные ругательства (в основном от Драко) и редкие торжествующие возгласы. — Мне страшно представить, что они там делают, — сказала Пэнси, потягивая свой травяной чай. — Я боюсь, что кроватка развалится, как только мы положим туда Лео, — вздохнула Гермиона. — Не развалится, — успокоила её Пэнси. — Блейз, конечно, не плотник, но он упрямый. Если он решил что-то сделать, он сделает. Даже если это будет держаться на честном слове и магии. Через некоторое время сверху раздался грохот, а затем — торжествующий крик Блейза: «Получилось! Она стоит!». Через минуту в гостиную спустились двое мужчин — взлохмаченные, раскрасневшиеся, но довольные, как коты, объевшиеся сметаны. — Идёмте смотреть, — позвал Драко, беря Гермиону за руку. Они поднялись в детскую. Комната была ещё не до конца обставлена, но в центре уже стояла кроватка — красивая, из тёмного дерева, с резными бортиками в виде виноградных лоз и маленьких дракончиков. Она выглядела прочной, надёжной, и Гермиона, увидев её, почувствовала, как к горлу подступает ком. — Она прекрасна, — прошептала она, проводя рукой по гладкому дереву. — Я сам её собрал, — с гордостью сказал Драко. — Ну, почти сам. Блейз помогал. И Тео немного... когда зашёл и увидел, что мы мучаемся с инструкцией. — Тео? — удивилась Гермиона. — Да, он заходил, — Драко усмехнулся. — Сказал, что мы безнадёжны, отобрал инструкцию, прочитал её за минуту и объяснил, что мы делали не так. А потом заявил, что он слишком молод и хорош собой, чтобы возиться с детской мебелью, и что он будет лучшим дядей, но отцом — только когда встретит ту самую. И ушёл пить виски. — Это так на него похоже, — рассмеялась Гермиона. Пэнси и Блейз, осмотрев кроватку, одобрительно закивали, а потом повели всех к себе домой — смотреть на свою детскую. У Забини комната для будущей дочери была выдержана в нежно-розовых и кремовых тонах, с белой кроваткой, украшенной серебряными вензелями и воздушным балдахином из тончайшего кружева. На стенах уже висели картины с изображениями сказочных принцесс и фей, а в углу стоял огромный плюшевый единорог. — Это всё Пэнси, — сказал Блейз, обводя комнату рукой. — Я только оплачивал счета. — И правильно делал, — Пэнси чмокнула его в щёку. — Зато посмотри, какая красота. Наша дочь будет жить как настоящая принцесса. — Она и есть принцесса, — улыбнулся Блейз, кладя руку на её живот. — Моя маленькая принцесса. Время летело незаметно. Живот Гермионы рос, и вместе с ним росли её любовь и нетерпение. Она часто сидела в детской, в кресле-качалке, которое Драко купил специально для неё, и представляла, как будет кормить здесь Лео, как будет петь ему колыбельные, как будет смотреть, как он спит. Драко часто присоединялся к ней, садился рядом на пол, клал голову ей на колени и разговаривал с животом. Он рассказывал Лео о том, как они познакомились с его мамой, о том, какой она удивительная, о том, как он будет учить его летать на метле и читать звёздные карты. — Ты будешь лучшим отцом, — говорила Гермиона, гладя его по волосам. — Я буду стараться, — отвечал он. — Я не хочу быть таким, как мой отец. Я хочу, чтобы Лео знал, что он любим. Что бы ни случилось. — Он будет знать, — она наклонялась и целовала его в лоб. — Потому что ты каждый день доказываешь это. Нарцисса, которая теперь бывала у них почти каждый день, тоже внесла свою лепту в подготовку к рождению внука. Она привезла из Малфой-мэнора старинные семейные реликвии — серебряную погремушку, которая принадлежала ещё прадеду Драко, детское одеяльце, связанное её собственной бабушкой, и маленький медальон с гербом Малфоев, который, по традиции, надевали на шею новорождённому наследнику. — Это всё теперь ваше, — сказала она, передавая вещи Гермионе. — Я хочу, чтобы Лео рос, зная свои корни. Но не те тёмные корни, которые были у нашей семьи, а новые — светлые, которые начинаются с вас. — Спасибо, — прошептала Гермиона, прижимая к груди крошечное одеяльце. — Для меня это очень важно. — Ты теперь Малфой, — Нарцисса обняла её. — И я горжусь тем, что ты — часть нашей семьи. Ты сделала моего сына счастливым. Ты подарила мне внука. Я перед тобой в неоплатном долгу. — Вы ничего мне не должны, — Гермиона покачала головой. — Вы дали мне то, чего у меня не было — семью, материнскую любовь, поддержку. Это я перед вами в долгу. Они обнялись, и в этом объятии было столько тепла, столько любви, что Гермиона почувствовала, как её сердце переполняется. У неё была семья. Настоящая, любящая семья, о которой она даже не смела мечтать. На восьмом месяце беременности Гермиона уже с трудом передвигалась. Её живот стал огромным, и она чувствовала себя неповоротливой, уставшей, но бесконечно счастливой. Лео был активным ребёнком — он постоянно толкался, переворачивался, и Гермиона иногда просыпалась по ночам от его особенно сильных пинков. Драко, просыпаясь вместе с ней, клал руку на живот и тихо разговаривал с сыном, уговаривая его дать маме поспать. И, как ни странно, Лео часто успокаивался, словно узнавая голос отца. Пэнси, которая была на седьмом месяце, тоже чувствовала себя уставшей, но её беременность протекала легче — она почти не отекала, не мучилась от изжоги так сильно, как Гермиона, и её дочь, которую они решили назвать Арабеллой (в честь бабушки Блейза), вела себя на удивление спокойно. Пэнси шутила, что Арабелла — «истинная леди, которая даже в утробе соблюдает этикет». Они продолжали видеться почти каждый день — две подруги, две будущие матери, которые поддерживали друг друга во всём. Они вместе ходили на курсы для будущих родителей, вместе выбирали последние мелочи для детских, вместе жаловались на отёки и бессонницу, вместе мечтали о том дне, когда наконец возьмут своих детей на руки. Однажды, сидя на террасе виллы Малфоев и глядя на закат, Пэнси вдруг сказала: — Знаешь, я никогда не думала, что буду так счастлива. Что у меня будет семья, муж, который меня обожает, дочь, которую я уже люблю больше жизни, и подруга, которая стала мне сестрой. Я ведь могла всего этого не иметь. Могла остаться той стервозной слизеринкой, которую все ненавидели. А вместо этого... у меня есть всё. — У нас есть всё, — поправила Гермиона, беря её за руку. — Мы заслужили это. Мы прошли через многое, и мы заслужили счастье. — Заслужили, — согласилась Пэнси. — И знаешь что? Я хочу, чтобы наши дети росли вместе. Чтобы они были так же близки, как мы. Чтобы они знали, что такое настоящая дружба. — Так и будет, — улыбнулась Гермиона. — Обещаю. Приближался день родов. Гермиона чувствовала, как её тело готовится — тренировочные схватки, которые начались ещё на седьмом месяце, стали чаще, живот опустился, и дышать стало немного легче. Она была готова. Страх, который мучил её в начале беременности, ушёл, сменившись спокойной уверенностью и нетерпением. Она хотела увидеть своего сына. Хотела взять его на руки, прижать к груди, вдохнуть его запах. Драко, напротив, с каждым днём становился всё более нервным. Он перечитал все книги о родах, которые только смог найти, поговорил с лучшими целителями, подготовил всё необходимое — сумку в больницу, документы, даже специальный амулет, который должен был облегчить боль. Но страх не уходил. Он боялся за неё — за её здоровье, за её жизнь. Он не мог потерять её. Не сейчас, когда у них всё только начиналось. — Всё будет хорошо, — говорила она ему каждую ночь, когда он, лёжа рядом, гладил её живот и молчал, погружённый в свои тревоги. — Я сильная. Ты сильный. Наш сын сильный. Мы справимся. — Я знаю, — отвечал он, целуя её в плечо. — Просто... я не могу без тебя. Ты — моя жизнь. Если с тобой что-то случится... — Ничего не случится, — она поворачивалась к нему, брала его лицо в ладони. — Я обещаю. Я вернусь к тебе. С нашим сыном. И мы будем жить долго и счастливо. Как в сказке. — Я не верю в сказки, — он усмехнулся, но в его глазах была надежда. — А зря, — она поцеловала его. — Потому что наша сказка — самая настоящая. Он обнял её, прижал к себе, и они лежали так, слушая дыхание друг друга и тишину ночи, пока сон не сморил их. Завтра будет новый день. И он приблизит их к встрече с их сыном. С их маленьким чудом. С их любовью, ставшей плотью.