встретимся там, где всегда открыто

Да-а, это тебе не Золотой Кракен, думает Лирен, выкладывая на стойку перед тонкой-звонкой рыжеволосой девчушкой сильно младше ее самой столько соларов, за сколько в Золотом Кракене Гарр бы ей подливал весь вечер и всю ночь, — столько стаканов мулкара, сколько в нее бы вообще влезло, и еще пару-тройку глотков сверху, — и, может, даже дал бы что вдогонку, когда Лирен наконец решила бы, что пора сворачиваться. Но это не Золотой Кракен. Нет. Это трактир чуть поприличнее в райончике почище, подальше от Отстойников, — но это, конечно, не значит, что здесь ты не вляпаешься во что-нибудь подозрительно липкое на полу, и не начнешь молиться, чтобы это оказалось всего лишь разлитым местным пьянчужкой пойлом, а не чем-то позабористее; это значит лишь то, что за тот же отвратный мулкар с тебя сдерут втридорога. Девчушка за стойкой смеривает ее таким взглядом, что Лирен всерьез думает не оскорбиться ли ей да не закатить ли сцену, — только вот публика здесь кажется недостаточно разогретой для знаменитого соло Лирен Аверрис, — прежде чем быстрым отточенным движением пересчитывает монеты и — ну наконец-то! — ставит перед ней пустой граненый стакан. У Гарра она бы этот стакан уже сама опустошила; мулкар бы знакомо обжег горло, — Лирен бы не сдержала усмешки, хлопнув по стойке, чтобы Гарр наливал еще, пока она думает с какой истории начать в этот раз. Но это не забегаловка Гарра. Не Золотой Кракен. Лирен не часто заглядывает сюда, — она в самом Аркадисе-то в последнее время бывает не чаще, чем где-то в разломе меж мирами, — чтобы ее здесь знали в лицо, да и трактир и правда далеко от Отстойников, где ее каждая помойная крыса помнит, а она контрабандистка хоть и безрассудная, но осторожная достаточно, чтобы к ее портрету пока не приписали не сильно изящное «разыскивается». Но у прежнего бармена при виде нее мелькала хоть искра узнавания, да и пошустрее он был с выпивкой, пошустрее. Не самые быстрые руки в Аркадисе, конечно, но, черт возьми, за такие-то деньги! Когда стакан перед ней все же наполняется мутным янтарем, Лирен даже не задумывается: тут же бросает девчушке еще горсть монет и вскидывает палец. Та едва глаза не закатывает — ясно, чего сегодня тут такая холодная публика. Лирен ухмыляется в ответ, мысленно подмечая в следующий раз заказывать два разом. Делает глоток — сразу большой, едва ли не в полстакана. Сразу глотает, чтобы согреть внутренности и не думать, что в Кракене мулкар такой же паршивый, будто и в самом деле из одной бочки разливают. Она, в конце концов, не за этим пришла. Второй стакан Лирен получает быстрее; девчушка поправляет собранные на затылке волосы и, вытащив непонятно откуда тряпку, принимается протирать стойку. Лирен не оглядывается, не разглядывает посетителей, как делает иногда, когда в Кракен забредают новые лица, как делает в местах, с которыми сама не знакома, из которых не знает хотя бы еще одного лишнего выхода. Она помнит — и слышит — уже потрепанных этим вечером матросов справа от себя (и в каком из трактиров сейчас напивается ее команда?), небольшую компанию тощих юнцов, которым едва ли стукнуло достаточно, чтобы сюда заявиться, в уголке, да несколько портовых девиц — слева. Больше никто не входил, никто не выходил. Лирен не разглядывает посетителей, но разноцветные бутылки на полках — да. После всех побрякушек Нового света и бесчисленных хождений взад-вперед через Разлом, подумать только, — ее увлекают какие-то стекляшки! Лирен отпивает еще и хихикает, — тихо, как ей кажется, а гогот матросов наверняка должен заглушить и ее, и все в трактире, если не в целом квартале, но девчушка вздрагивает и косится на нее исподтишка. Подумать только! Интересно, сколько в переходах между Старым и Новым, стоит во-о-он та, розовенькая в самом центре, если после пары стаканчиков мулкара, черт бы его побрал, ее привязанный к поясу кошель уже не ощущается так, как раньше? Интересно, не думает ли девчушка за стойкой, что Лирен снесло с этих двух глотков? Лирен уже подумывает спросить, — не зря же девчушка так старательно делает вид, что вообще ни в чем не заинтересована, верно? Лирен уже открывает рот. Как вдруг звенит дверной колокольчик, и та как по команде отбрасывает грязную тряпку подальше да быстрым движением вытирает ладони о брюки. Лирен последним глотком успевает допить, когда слышит скрип половиц под чужими шагами, — в Кракене она знает, куда ступать, а куда не ступать, как знает настил своего корабля, — но не оборачивается все равно. Ей достаточно взгляда — на уже кивающую как болванчик девчушку, что тут же достает стакан, и на резво бегущие часы. — Это мне, Герти? — шепот раздается прямо над ее правым ухом, чужая усмешка на мгновение прячется в ее волосах. Лирен говорит: — Это мне, Вейрон. И только потом поворачивает голову. Привкус дорогущего химозного мулкара и чужого имени остается на языке; Вейрон ей улыбается, — так, что она видит, как обнажаются его заостренные клыки, и затем то, как он привычно скользит по ним кончиком языка. Она делает так же каждый раз, когда они переходят к сути. Он садится на стул рядом, с той же улыбкой говорит: — Ах, Герти, а я все надеюсь на нормальное свидание. Лирен смеется — громко и заливисто, как над хорошим анекдотом. Девчушка снова косится на нее, наполняя стакан Вейрона чем-то не таким мутным, как ее гребаное пойло. Лирен делает глоток из своего второго стакана: — Ну, какие нам с тобой свидания? — Под луной, с видом на Нижний?.. — Я всегда знала, — теперь уже Лирен проводит языком по самой кромке зубов; перед Вейроном появляется стакан, точно такой же, как тот, что она вертит в руке, ну, разве что только без следов ее пальцев на стекле; Вейрон отпивает, меньше, чем в первый раз она, и вопросительно вскидывает брови. Лирен гасит улыбку очередным глотком, прежде чем продолжает: — Что ты не горишь желанием видеть меня при свете дня. — Ах, Герти! — повторяет он с видом искренне оскорбленной души, но ухмылка просачивается и в голос. Она молчит, потому что — ну правда, он крадет ее знаменитое соло! И даже над ним не старается. Но Лирен Аверрис, в отличие от местных, зрительница благодарная, так что она все же изгибает губы в улыбке, наклоняется ближе, голос едва ли не до шепота понижает: — Хочешь помечтать? Он с тихим звоном прислоняет свой стакан к ее: — А ты? (Герти, добавляет она мысленно, Герти, Герти, Герти; черт, ну не могла она в ту ночь назваться нормальным именем? Иногда она мимолетно думает, горчит ли ее глупое ненастоящее имя у него на языке так же, как это его Вейрон — на ее; конечно, ему нравится ее дразнить, — это она знает слишком хорошо, но только в этом ли дело? Иногда она думает об этом — мимолетно и до тех пор, пока его ладони не смыкаются у нее на талии, пока его пальцы не проходятся по самому краю белья под рубашкой, пока не оказываются вдруг на ее бедрах и — наконец-то — между. После этого думать она перестает вообще). Она отвлекает себя, окидывая его взглядом, — золото колец на пальцах, о которых она совсем-совсем не думала еще секунды назад, идеально отглаженная рубашка под кожаным плащом, спадающие на лоб светлые пряди, янтарные глаза следят за ее движениями. Она отвлекает его: — Вейрон, — говорит так же тихо, зная, что он прекрасно прочтет и по губам, — ты что, никогда никого на свидание не приглашал? Ни одна дама в Аркадисе не согласилась бы смотреть на Нижний, когда кавалер может показать ей Верхний… Конечно, Лирен знает, что он из Верхнего; он ни разу не потрудился, чтобы хоть сколько-нибудь это скрыть. И она не удивляется, когда он наклоняется еще ближе, так, что теперь их разделяет всего жалкая пара дюймов, и отвечает: — Ты же знаешь, Герти. Не каждая дама в Аркадисе может спокойно войти в Верхний город и так же спокойно из него выйти. И хоть она и была всегда осторожна и не болтала лишнего, конечно, он знает, что она промышляет делами не слишком законными, — в лучшем случае считает ее контрабандисткой из Нижнего, мелкой сошкой, не видавшей Нового Света, но в самом худшем — что, если он догадывается, знает, что она Переходящая?.. Лирен всегда особенно грело душу простое осознание, что она выбралась из Отстойников, вылезла из Ямы и собственными руками сделала себе имя; что ее знают как ту, что не врет, говоря команде, что каждый из них пройдет через Разлом и вернется обратно чуть богаче; что в определенных кругах о ней говорят; но вот это — это в любой момент может стать проблемой. Большой проблемой, которую ей бы не хотелось решать — ни сейчас и ни в ближайшее время. Иногда ей всерьез кажется, что он вот-вот назовет ее по имени. Иногда она готова поклясться, что его губы складываются не в язвительное, настолько-очевидно-что-это-не-ты-что-просто-смешно Герти, но в Лирен. Что вот сейчас он невзначай обронит Аверрис и наутро ей придется уйти и наконец забыть сюда дорогу. Он этого не делает; он продолжает звать ее так, как она представилась в ночь их знакомства, — хотя она вообще-то протянула ему ладонь и сказала Гертруда, будучи вымотанной последним переходом и всем, что за ним последовало, достаточно, чтобы посчитать это имя хорошим, но все же недостаточно, чтобы называться своим; у него ушло мгновение, чтобы в галантном поцелуе едва не коснуться губами ее пальцев и назвать ее Герти. У нее ушло всего полтора стакана мулкара, чтобы почувствовать вкус его выпивки на языке и жар тела над ее собственным. Знает ли он кто она такая, дает ли он ей фору или просто жалкий шанс побыть кем-то другим, только сейчас, только здесь, в этом едва ли не преступно дорогом, но таком же грязном, как Золотой Кракен, трактире, — есть ли в конце концов хоть какая-то разница? Есть ли разница до тех пор, пока его клыки легко царапают кожу ее запястий и ее бедер, когда она подается ближе? (Она всегда подается ближе, ближе, ближе). Лирен от мыслей этих отмахивается. Говорит: — Я думала, для этого у меня есть ты, — и на этом глотке мулкар отчего-то почти что теряет весь вкус, и даже не обжигает глотку; Лирен все равно торопится проглотить, чтобы добавить: — Ну знаешь, проведешь в одном месте, выведешь в другом. Погуляем по заброшенным туннелям, да? Вейрон не отводит от нее глаз и улыбается так, будто она и правда его повеселила: — Ты все же согласна. Лирен дергает плечом, — ни да, ни нет; но любое их свидание все равно обречено, ему не стать реальностью, так же, как и ее имени в этих стенах, и его имени тоже. И в этом-то вообще-то весь смысл, и их обоих это устраивает (разве нет?). — Может быть, — говорит она в итоге, будто и правда что-то может быть, будто есть варианты. И откидывается на спинку не самого крепкого на вид стула, увеличивая наконец расстояние между их лицами. — Однажды. Вейрон смотрит на нее. Долго. Лирен умеет держать чужой взгляд, умеет держать его взгляд, — они уже не раз и не два сидели за этой стойкой, — и все равно невольно задумывается о том, что происходит в его голове. Кем он видит ее, если не знает Лирен Аверрис? Он знает ее как Герти, непьянеющую, сколько бы ни пила, и острую на язык. Но Герти не существует и у нее нет ничего, кроме имени, а Лирен даже себе не хочет признаваться в том, что всякий раз в этих стенах, в одной из скудно обставленных комнат для ночлега наверху, ей в этом имени хочется раствориться. Хотя бы на одно чертово мгновение. Лирен допивает залпом, — в стакане остается совсем немного, — едва ли не впервые жалеет, что мулкар ее не берет. Краем глаза она замечает, как девчушка за стойкой молчаливо тянется за бутылкой, чтобы ей подлить, но Лирен, не поворачиваясь, коротко вскидывает ладонь. Качает головой. Она выдерживает его взгляд, — прямой и заинтересованный, — а Вейрон понимающе отставляет свою выпивку. Лирен поднимается со стула быстрее, чем он обращается к девчушке по имени, и даже не пытается вслушаться в их разговор. Стягивает со спинки стула темный-темный бордовый плащ (он остался в ее шкафу даже после того, как она вылезла из Отстойников; на нем обычно не видно крови, если что-то идет не так), — пальцами по застежке ведет без надобности. Сегодня она думает слишком много, но, к счастью, она знает, как это исправить. Вейрон догоняет ее на самом верху лестницы; Лирен замирает на мгновение или два, когда слышит шаги по дереву, — и этого хватает, чтобы он поднялся, и замер тоже, на ступеньку ниже, чем она. Его губы почти задевают кожу, когда он выдыхает ей в ухо: — Я слышу, как ты думаешь, — почти; но этого недостаточно. Лирен усмехается, чуть поворачивая голову, — а чужие губы мажут по ее щеке, но никто из них не отстраняется ни на полдюйма, — и повторяет свои же брошенные внизу слова: — Я думала, для этого у меня есть ты. В ответ его ладонь ложится ей на поясницу, туда, где плотная рубашка заправлена в брюки, но Лирен все равно чувствует касание даже через слои ткани. Вейрон не убирает руки, пока они не находят нужную дверь. Лирен бегло оглядывает коридор, уже и так зная, что выход отсюда всего один — вниз по лестнице; это не кажется слишком уж надежным, но в этот вечер она не ждет неприятностей и уйдет, как и всегда, еще до рассвета, а никто из посетителей не знает ее в лицо. Так что Лирен мысленно говорит себе: заткнись. А вслух: — Ты не торопишься. И вот Вейрон возится с ключом в замке, а вот уже — впечатывает ее в захлопнувшуюся за ними дверь. Лирен ударяется спиной, но отмахивается от этого, едва мотнув головой, и выпуская плащ из пальцев. Он тихо валится на пол. Тянется к Вейрону сама, но не замечает, кто целует первым, — его горячие ладони обхватывают ее лицо, ее руки притягивают его за шею, ближе, ближе. Ближе. Губы сталкиваются слишком знакомо. Лирен несильно прикусывает его за нижнюю, но Вейрон все равно выдыхает: — Держи себя в руках, Герти, иначе я покраснею. — Раньше, — Лирен кусает снова, совсем чуть-чуть сильнее, и чувствует его шальную улыбку, — ты не краснел. Его дыхание щекочет губы; а потом вдруг язык напротив ее языка, — на вкус его выпивка однозначно лучше ее паршивого мулкара, сколько бы соларов она за него не вывалила, — и одно это дразнящее движение заставляет Лирен цепляться за плечи Вейрона, — пальцы скользят по черной коже плаща, она чувствует, как под ними напрягаются мышцы, — и прижиматься все ближе. Ей кажется, из-под его рук летят искры, там, где они ложатся на ее ребра и бока, где привычным движением он оглаживает ягодицу. Лирен гадает, достаточно ли в ней спирта, чтобы в конце концов воспламениться изнутри? И тут же языком по линии чужих клыков проводит; они не такие острые, какими кажутся на первый взгляд, но это все равно всегда чуть останавливает ее, немного возвращает к настоящему, — как когда острие ее любимого кинжала проходится по подушечке пальца, — замедляет разгоняющийся под кожей пульс. Вейрон не перехватывает инициативу посреди движения, но позволяет ей хозяйничать, будто догадывается обо всем. Секунду-две-три; и его губы скользят к ее шее. Лирен едва не стонет от разочарования, пока он не задевает клыками сухожилие, не царапает ими ключицу, не зализывает наспех не существующие пока еще следы. Пальцы путаются в его светлых волосах. Лирен пробует как впервые, — зачесывает назад короткие пряди, сжимает сильнее у самых корней, поднимая голову Вейрона к себе. Его глаза в слабом свете блестят самым настоящим вывезенным из Нового света янтарем; Лирен целует его снова — жадно, отчаянно, будто в самый последний раз. Он отвечает так же — порывисто и жарко. Тянет за руку, не отрываясь от ее губ ни на секунду. Кровать скрипит под их весом; Лирен оказывается на бедрах Вейрона, чувствуя его возбуждение сквозь брюки. Вейрон прихватывает самый кончик ее здорового уха зубами, пальцы оглаживают слишком дорогую для мелкой контрабандистки из Нижнего техномагическую побрякушку на левом. Он никогда не спрашивал о том, как она оглохла на одно ухо, а Лирен никогда не рассказывала; но сейчас, когда ее затапливает этим его напоминающим воздух перед грозой запахом, она почти хочет познакомиться заново; почти хочет назвать его настоящим именем; почти-почти-почти, но вместо этого он только голову вбок наклоняет. Волосы свои торопливо откидывает. Подставляется. Вейрон понимает ее без слов. Вейрон кусает снова, — самый завиток уха, — и снова, спускаясь к мочке, и еще раз, — вдоль челюсти. Лирен не сдерживает стон. Как хорошо, что эти стены слышали достаточно. Она дергает пряжку его ремня. Вейрон подхватывает ее под бедра, — Лирен ерзает туда-сюда, когда его пальцы впиваются сильнее, — ближе к себе прижимает, и снова целует в шею. И мышцы внизу ее живота начинают напрягаться. Он пробирается рукой под пояс ее брюк, выправляя рубашку, слегка задевая голую кожу под ней. Лирен едва-едва останавливает себя от того, чтобы удержать его руку на том же месте, чтобы собственной рукой повести его ниже. Лирен знает, как Вейрону нравится ее дразнить. Лирен вообще-то нравится, когда он дразнит ее. И кто она такая, чтобы этому препятствовать? Он умело расстегивает пуговицы ее рубашки. Лирен ведет плечами, скидывая ее совсем, и только сейчас замечает, что и плащ, и рубашка Вейрона все еще на нем, в то время как она остается в одной лишь тонкой майке. Он ловит ее взгляд, полунасмешливо-полувопросительно поднимает бровь. — Как-то несправедливо получается, — говорит Лирен, на мгновение отстраняясь от него. — Ты не находишь? Вейрон смеется ей куда-то в плечо, — дрожь от его горячего дыхания расползается по шее и вниз по груди, — и принимается снимать плащ. И ему приходится приподнять ее, приходится приподняться самому, чтобы вытащить подол, и сперва Лирен даже усмехается, а потом Вейрон, коротко порывшись в карманах, выкидывает этот плащ куда подальше, и снова опускает ее на себя. Лирен не успевает ничего сказать только потому, что он берется за края ее майки и стягивает ее одним движением. Широкие ладони накрывают ее грудь; губы Вейрона возвращаются к ее шее, к ложбинке меж ее ключиц, спускаются к затвердевшему соску, большой и указательный пальцы обхватывают другой. Лирен замирает, — голову запрокидывает да в пояснице прогибается. По спине прокатывается жар. Волосы липнут к коже, и Лирен нетерпеливо откидывает их от лица, и тянется к чужим волосам, зарывается в них обеими руками, прижимая голову Вейрона ближе. Он проходится по ее груди языком. Ответом ему служит только тихий одобрительный стон. Второй рукой Вейрон ведет по ее выступающим ребрам, по позвонкам, — вверх, до задней части шеи. Мурашки тянутся следом. И Лирен не выдерживает. Лирен тянет за пряди его волос, наверное слишком сильно, так, что Вейрон наконец отрывается от нее, — влажную кожу вдруг обдает холодом, — голову вскидывает. Лирен находит его губы своими, пытается тут же справиться с чужой рубашкой. Расстегивает ее чуть менее ловко, чем он, и, стоит ему только усмехнуться, как она толкает его, чувствуя, как под ладонью заходится пульс. Вейрон опирается локтями на тонкое старое покрывало, — Лирен двигает бедрами, выбивая из него резкий выдох. У него уходит мгновение, чтобы перевернуть их. Она даже подумать не успевает, как оказывается под ним, — прижатой крепким горячим телом к матрасу. Вейрон снова наклоняется к ее уху и шепчет так, что Лирен скорее чувствует, чем слышит: — Теряешь хватку, Герти? — Это я тебе позволила, Вейрон, — отвечает она, пока его пальцы выводят контур ее уха, и скользят по губам, она едва успевает прихватить их, и по челюсти, по шее, останавливаясь там, где сходятся ребра. — А. Правда? И Лирен обхватывает его ладонь своей; опускает их вниз по животу до замка собственных брюк. Говорит: — Правда. Здесь она справляется быстрее. Только дергает молнию и бедра приподнимает, чтобы Вейрон приспустил ее брюки. Его большой палец подцепляет край белья, касается выступающей косточки… И Вейрон возвращается к ее губам, настойчиво, остро, — прикусывает с силой, улыбается довольно, когда Лирен отвечает тем же. А потом его взгляд впивается в нее; Лирен чувствует, как двигается его грудь напротив нее, и как почти болезненно замирает его палец. Лирен облизывает пересохшие вмиг губы. — Ты что-то говоришь? — дразняще тянет Вейрон. — Я не слышу. — Засранец, — только и выдыхает она в ответ. Он целует ее снова. Снова. Снова. И снова; и спускается ниже и ниже, едва касаясь кожи. Лирен ругается сквозь зубы. Слишком, слишком быстрыми движениями Вейрон оставляет ее без ботинок, скидывая их на пол с глухим стуком, стягивает до конца брюки вместе с бельем, и мягко разводит ее колени. Лирен сглатывает, когда он улыбается ей, смотря снизу вверх между ее ног. Изнутри скребет необходимость сказать хоть что-то еще, — она еле находит слова: — Я же говорила, что ты не… — закончить он ей не дает. Его клыки на секунду смыкаются на косточке; он разводит ее бедра чуть шире, мажет по внутренней стороне губами и наконец касается ее языком. Выдох из груди рвется. Мягкие движения — просто касание без давления — становятся широкими, размашистыми, и Лирен честно, честно держится, пока язык Вейрона не накрывает клитор. Она вздрагивает. Обеими ладонями в покрывало вцепляется. Вейрон прижимает лицо ближе, ближе, ближе, его язык скользит уверенно и слишком горячо, ускоряясь и замедляясь так, что она не может уловить ритм. Будто проверяя, насколько ее — не Лирен, но Герти, — хватит. Едва она прикрывает глаза, запрокидывая голову, едва она ловит эту мысль, он отстраняется — совсем немного, но этого достаточно; Лирен стонет хрипло, низко и почти отчаянно, — в другой жизни она могла бы постыдиться, но в этой жизни, здесь и сейчас, в съемной комнате трактира, ей все равно. (В конце концов, она — Лирен Аверрис, и она — Герти, существующая, дышащая, живая только здесь; если Вейрон так хочет, чтобы она играла по его правилам, если это вернет такой нужный сейчас жар его языка, — пусть). Она бросает на него один лишь взгляд из-под ресниц и подается бедрами навстречу. Он усмехается. Он говорит: — Я уж было подумал, что ты совсем онемела, душа моя. Лирен знает: Вейрон не ждет ответа. Он не ждет ответа, а его рука сразу же ложится ей на живот, — Лирен накрывает ее своими, цепляясь все сильнее-сильнее-сильнее, когда теплый кончик языка снова касается клитора. Вейрон обхватывает ее бедро второй рукой, на мгновение раскрывая ее двумя пальцами, посасывая клитор, втягивая его в рот. Он ведет языком; она ведет их соединенные ладони к груди, где Вейрон опять прихватывает ее сосок, сдавливает слегка, а она, Лирен, прогибается, совсем тяжело дыша, и стоны рвутся один за другим, — ведет, едва не задыхаясь, к шее и снова к самому низу живота. Ощущения накатывают приливной волной. Все, чего Лирен хочется, — это сжать бедра или толкнуться ими навстречу чужому языку, и чтобы Вейрон не отпускал ее, будто иначе она развалится, и — может быть, самую малость, — чтобы он знал ее имя, ее настоящую, или хотя бы ту ее часть, которую она сама готова показать. От оргазма у нее туманится зрение и подрагивают бедра; и она выдыхает — шумно — и не может отдышаться, пока язык Вейрона продолжает ленивые, едва заметные движения между ее ног. Пока он наконец не останавливается и его довольный, низкий смешок не расходится по ее коже, как рябь расходится по воде в сердцевине разлома. Он поднимается к ней так же лениво. Лирен вскидывает бровь, когда он неспешно убирает ее волосы от лица, медленно заводя прядь за ухо; Лирен утягивает его в поцелуй. Говорит: — Это все еще несправедливо. Ну, так, немного, — и, когда Вейрон непонимающе хмурится, она кивает на его брюки и на очевидно напряженный член. — Раздевайся, белобрысик. — Знаешь, Герти, — отвечает он, насмешливо растягивая ее имя, пока встает с кровати и скидывает ботинки, — мне кажется, люди часто говорят, что тебе не идет открывать рот. — Бывает, — хмыкает Лирен. — Но чаще меня совершенно искренне просят заткнуться. Вейрон, расстегивающий ремень, с которым до этого так и не разобралась Лирен, совсем не выглядит удивленным: — А ты? — М? — Ты... — избавившись от лишней одежды, он усаживается рядом с ней, и, пока шарит рукой в складках старого покрывала, Лирен снова оказывается у него на коленях, — ...затыкаешься? Лирен улыбается: — Никогда, — говорит; и улыбка становится все шире, когда она подмечает, как от малейшего ее движения у Вейрона все больше сбивается дыхание, пока наконец он не находит то, что искал, и не показывает ей пару презервативов. На ее немой вопрос он только кивает в сторону, туда, куда, как предполагает Лирен, выкинул свой плащ. Не то чтобы сейчас ее интересовало именно это. Мгновение она смотрит, как он сжимает возбужденный член у основания и надевает презерватив, а потом заменяет его ладонь своей, делает несколько коротких отрывистых движений и направляет его член в себя. Выдыхает Вейрону на ухо: — И хватку я тоже не теряю. И опускает бедра — медленно, слишком, слишком медленно, выбивая из Вейрона полноценный стон. Или это оказывается ее? Не все ли тебе равно, Аверрис? — мимолетно проносится в голове. Ладони Вейрона ложатся ей на талию, помогая найти нужный ритм. Он целует ее плечо, и то место, где оно переходит в шею, и его язык скользит по голубоватым линиям ее вен, и Лирен от этого ведет так, будто она все же перебрала с мулкаром, — будто для нее это вообще возможно, — так, что она кусает губу, лишь бы не ляпнуть что-нибудь отчаянное и глупое, что-нибудь, что Лирен Аверрис никогда бы не сказала, но Герти, наверное, могла бы. Черт возьми, иногда — когда губы и пальцы Вейрона на ее коже ощущаются так, будто это что-то значит, будто это может что-то значить, — ей так сильно хочется в этом задержаться и побыть Герти чуть дольше; или оказаться Лирен, которой не нужно уходить с рассветом, (Лирен, которая не бежит от малейших привязанностей, как от огня, потому что только так выживают в Нижнем, в Отстойниках, в Яме; Лирен, которая сможет в этот трактир вернуться, после того как ушла под своим именем, а не тем, что давным-давно случайно сорвалось с языка). Ей правда хочется этого, — иногда. Но обычно потом Вейрон говорит: — Герти... И ей уже совсем неважно, что за этим последует. Достаточно того, что на несколько коротких мгновений она может позволить себе в этом имени раствориться. Наверное, им обоим этого достаточно.