Эффект нацебо.

Пролог.

Лил дождь. По неровным булыжникам мостовой медленно, поскрипывая колёсами и подпрыгивая, двигалась повозка, запряжённая усталой пегой лошадью. Мужичок, сидевший на козлах, вымок до нитки, но, кажется, не особо обращал на это внимание. Он клевал носом, сжимая в ослабевших руках поводья, а вода струилась по его давно немытым патлам, по усталому лицу с короткой, кудлатой бородой, по простой, старой одежде. Жизнь в такой ливень приостановилась, но не угасла. Всё также спешили люди, укрываясь от дождя и ругаясь, если лошадь наступала в лужи грязи и обрызгивала их, всё так же попадались навстречу всадники и повозки, всё также завывал в трубах и крышах ветер. Только как-то до странного много дружинников было сегодня на улице - то и дело проносились небольшими отрядами, словно искали что. Первые два раза, встречая их, мужичок пугался, и нашаривал в складках старых одежд связку гранат¹, готовясь ни в коем случае не даваться живым. Потом перестал - бегают и бегают, явно они тут не за ним. - Эй, Прохор! Окликнули его. - Чегой тебе, Ждан? Неохотно отозвался мужичок. - Ты из города едешь чтоль? - Куды ж мне ещё ехать? Домой гостинцы везу. - Ты со своими гостинцами лучше пережди - у князя, бачут, украли что-то, дружинники всех на воротах задерживают, да обыскивают… А то найдут у тебя - сам-знаешь-что - не дай пламя, заинтересуются… - Да тьфу ты… Мужичок сплюнул на землю. - Чай, прогневил я чем предков… Благодарствую за предостережение. Что ищуть-то хоть? - Та пёс их знает! Не говорили, ироды. Хочь - сам поди да спроси, а я погляжу. Мужичок вновь тронул лошадь, поворачивая в противоположную сторону от городских ворот. Действительно, если дружина начнёт обыскивать его телегу, и обнаружит там вместо платьев или бусиков запасы пороха, керосина, несколько бутылей княжеской, «львиной» самогонки и пару сабель деревенским детишкам - самогонку могут и отобрать. А та дочери старшей на её возвращение с посвящения куплена - не так жаль денег, что уплачены, как гордость душит. Для дочки же, на праздник. Самый важный день для любого воина - возвращение волчицей. Когда повозка проезжала мимо тёмного переулка, в телеге что-то зашуршало. Мужичок изумлённо обернулся - и в этот момент из неё мешков стрелой вылетело что-то невысокое, тёмное. Оно спрыгнуло на мостовую и нырнуло в переулок, в мгновение ока исчезнув из виду. Мужичок поскрёб бороду ногтем. - Во дела. Только и произнёс он, прежде чем в ужасе полезть под покрывавшую телегу парусину. Там же самогонка! А вдруг разбило? Или, того хуже, украло? Выскочившая же из мешков девушка пронеслась по переулку, шлёпая босыми ногами по лужам, легко взбежала, припадая на четвереньки, по сваленным в переулке ящикам, и прыгнула вверх, уцепившись руками за водосток на краю крыши. Ноги её скользнули по каменной стене, она выругалась, на пару мгновений повисая на руках. Но лишь на пару - уже через мгновение она всё же смогла оттолкнуться от стены, подтянуться, забраться на крышу и юрко нырнуть за печную трубу. Мимо переулка пробежал, лязгая оружием и бронёй, вооружённый отряд, и девушка снова выругалась сквозь зубы. Плащ на ней начал промокать, неприятно облегая голое тело, и она закуталась в него поплотнее. Едва только слух перестал улавливать лязганье шагов отряда, девушка по-пластунски поползла по двускатным крышам, покрытым черепицей. Дома в городе стояли близко друг к другу, что облегчало задачу - перепрыгивать приходилось редко. Она перебиралась с крыши на крышу, прижимаясь к ней и замирая, когда внизу проходили вооружённые люди, стараясь двигаться непредсказуемо и хаотично, сохраняя лишь общий вектор - вперёд, туда, где за стеной дождя была видна массивная городская стена. Она слышала, как лают собаки, идущие по слишком яркому следу крови и чужой власти над ней, который не смог смыть даже ливень, знала, что они рвутся за ней, рвутся перегрызть ей глотку - а вооружённые люди идут за ними. Ищут её, чтобы добить. Задумавшись, она перебралась на следующую крышу - старую, потускневшую. Черепица здесь износилась и немного крошилась. Это было опасно - но с крыши этого дома можно было перепрыгнуть на защитную стену. Ворота находились на другом конце города, это могло бы дать ей время на то, чтобы успеть добежать до леса. Девушка уже почти добралась до конька крыши, как черепица предательски треснула под её руками. Миг невесомости - и она покатилась вниз, по скату крыши, увлекая за собой куски черепицы, переворачиваясь и извиваясь в отчаянной попытке зацепиться хоть за что-то. Очередной изворот стал фатальным - край крыши ударил по спине, и девушка, окончательно потеряв опору, рухнула прямо вниз, на мостовую. Сгруппироваться она не успела. Несколько бессонных ночей притупили реакцию. Плечо хрустнуло, и тело пронзила дикая боль, такая, что она не сдержала вскрика. В голову тут же вонзилась паника, маленькое сердечко провалилось в пятки и затрепыхалось где-то там, конвульсивно сокращаясь от волн чистого ужаса. Она судорожно взметнулась на колени, попыталась подвигать рукой - и зашипела от боли. Каждое движение отзывалось остро. Плечо, кажется, было сломано, или вроде того - она не была сильна в медицине. Хуже всего оказался резкий окрик откуда-то издалека - и быстро приближающееся звяканье вражеских шагов. Она вскинула голову, непроизвольно впившись пальцами в собственное плечо в попытке пересилить боль. Сил не было ни на что, ни бежать, ни прятаться. Тёмные глаза загорелись мрачной решимостью. Шатаясь, она поднялась на худые ноги, укуталась в плащ, стиснула зубы. Она больше не могла бежать - но и сдаваться живой не собиралась. Девушка оскалилась, сгруппировалась, напряжённая до предела, готовая броситься на оружие врага и погибнуть - что угодно, лишь бы не даваться живой, лишь бы не возвращаться... Она была готова броситься навстречу гибели. Но, за мгновение до того, как сорваться вперёд, оборвала ещё не начатое движение, замерла. До неё вдруг дошло: мягкий шум где-то рядом - это не просто звук, заполняющий каждую улочку этого города. Это шум реки. Отряд дружинников показался, они бежали к ней, расталкивая людей и гремя оружием. - Вон она! Девушка показала им неприличный жест здоровой рукой и кинулась к воде. Не оборачиваясь. Напряжённая до предела, она неслась к реке, и ветер трепал её жёсткие волосы. Казалось, она не бежит, а летит. Она легко вспрыгнула на парапет набережной, обернулась мельком, медлила мгновенье, переживая парализующий приступ страха - но то, что ждало её позади, было стократ страшнее и стихии, и смерти. И она бросилась в быстрые, холодные, тёмные воды.

* * *

В небольшой деревеньке было пусто - она как будто вымерла. Взрослые не работали, не сидели праздно на лавочках, балякая о своём, не выпивали дружно, дети не пасли скот и не играли в песке, сражаясь на коротких мечах или кинжалах. Все они собрались сейчас на отшибе - вокруг небольшого, старого домика, на крыльце которого был организован прилавок с коробками, баночками и бутыльками. - Да сжечь ирода, и дело с концом! Горячились одни, потрясая факелами и сосудами с жидким огнём². - Сжечь грешно! Надо вздёрнуть! Вздёрнуть благое дело! Отзывались другие, кто-то даже потрясал верёвкой. Более мирно настроенные деревенские сжимали вилы, косы, мечи, топоры, секиры и помидоры, но своих товарищей одёргивать не спешили - ничего доброго не было и в их намерениях. - Довольно! Крикнул высокий, крепкий мужик в шапке и с бляхой старосты на поясе. Он протолкался сквозь толпу, замер на крыльце, разворачиваясь к людям лицом. - Мы не судьи, и сюда не приговор вершить пришли, а проводить дорогого гостя! Толпа примолкла. Староста обернулся и гулко постучал пудовым кулаком в дверь. - А ну, выходи, коновал! Клиентов встречай! Какое-то время царила тишина. Потом дверь скрипнула - но до конца не открылась, оставляя щель, достаточную, чтобы говорить, но недостаточную, чтобы что-нибудь в неё закинуть. - В чем дело? Уточнили из-за двери. Староста тяжело вздохнул, на всякий случай заступая дверь - щель-то маленькая, да вдруг у кого соблазн появится меткость свою проверить? - и заговорил строго, но спокойно. - Слушай, ты, зельеваришка. Вишь, мы люди серьезные. Мы тебе говорили, уходить по-хорошему, да только ты нас не послушал. И коль по-хорошему ты не хочешь, так мы с тобой будем говорить по-плохому. Или ты вот прям щас собираешь манатки, да сваливаешь куда подальше, и чтоб мы тебя больше не видели, или мы тебе хату подожжем, да сами спровадим - вилами, косами, да помидорами угостим вдобавок. Не жалко, урожай нынче на славу удался. Сельчане согласно закивали. Зельевар за дверью прищурился и усмехнулся. - Значит, не нужны вам лекарства? - У нас своих травников хватает! Загомонили в толпе. - Пришлых нам не надо! - Ну-ну... Лекарь скрылся в магазинчике. Собирался и грузил своими пожитками коня он под пристальными взглядами толпы. Долго грузил. Почти час. Но расходиться люд не спешил - так и стоял неотвратимо, мрачным напоминанием, что увильнуть не выйдет. Закончив, лекарь обернулся к людям. - Что же, ваше дело. Тогда подыхайте здесь, коли помощь вам ни к чему. Только когда пожалеете, не нужно ползти ко мне на коленях, всё равно лекарства вы не получите. - Вали давай уже, бобыня. Посоветовали ему из толпы. Зельевар оседлал коня и усмехнулся. - Ваша смерть станет уроком для других, и поводом умерить свою гордость. Прощайте. Он уже давно скрылся за деревьями, а деревенские всё смотрели ему вслед. Проводили взглядами, сплюнули всем селом через левое плечо - чтоб не дай пламя не вернулся - и начали потихоньку расходиться. Работа не ждала, а небо постепенно темнело. В этот же момент один из мужиков, возвращавшийся со сбора трав, в темноте леса запнулся о корень, пробил кусты и с руганью выступил на поляну, заросшую странными цветами. Длинные, тонкие стебли, нежные, светлые листья, соцветия, похожие на пушистые мешочки - малиново-розовые, яркие, они, казалось, слегка светились. Растения настолько сильно выбивались из общей картины леса, что мужик недоуменно замер, разглядывая их. Уж на что лекарь, а таких цветов не видел никогда, даже не слышал - и не сразу заметил, что зацепил один из цветов коленом. Мешочки лопнули, и пыльца налипла на куртку, воротник... Мужик выругался, отступил назад - стебелёк мотнулся в сторону, задел другое растение, его мешочки тоже лопнули, как будто только этого и ждали. В воздух поднялось облако пыльцы. Откашливаясь и отмахиваясь, мужик попятился назад, ругаясь на чем свет стоит. Да что ж за день такой? Мало того, что за несчастный куст с малиной пришлось с нечистым рубиться не на жизнь, а насмерть, мало того, что чёрт ему глаза отвёл, да всю малину забрал, медведем обернувшись - из чего теперь взвар от простуды варить? так ещё и эта летучая гадость теперь. Мужик, наконец, прокашлялся и продышался, сглотнул странное першение в горле, и решил поспешить домой, пока ещё что не приключилось. Видать, не с той ноги сегодня встал. Ещё и голова отчего-то закружилась слегка…

* * *

В богатой комнате, украшенной золотом, на огромной кровати с балдахином, лежал человек. Довольно высокий, широкоплечий, смуглый мужчина с черными как смоль волосами и прилично отросшей щетиной. Его лицо изрезали морщины, но тем не менее он был ещё не стар, и мог бы быть даже красив - если бы не его состояние. Кожа его была мертвенно-бледной, синеватой, он хрипло, тяжело дышал, щеки его ввалились, он был худ и выглядел как живой труп. Зелёные, потемневшие от боли, глаза его терялись, сливаясь с огромными мешками под ними, отчего при беглом взгляде казалось, будто его лицо - два фиолетово-черных провала и перекошенный рот, шумно выдыхающий воздух. Нижнюю левую часть его лица, как и шею, и грудь, которую было видно в вырезе распахнутого халата покрывала странная, сизо-серая, жёсткая и бугристая чешуя, в которой можно было заметить несколько прорех. Прорехи эти - раны, медленно затягивающиеся той же чешуей, и ожоги, где плоть почернела, и выглядела ещё хуже, чем в остальных местах. Зловещую тишину нарушил тихий скрип. Небольшая дверь открылась, и в неё вошел, согнувшись в полупоклоне, слуга в высокой шапке. Мужчина чуть скосил на него глаза, тяжело, хрипло выдохнул, подобрался, словно стараясь не выглядеть таким слабым и больным. Слуга опустился перед постелью на колени, опустил голову и негромко произнес. - Ваше императорское величество... Цесаревна Деви желает говорить с вами. Сухие губы дрогнули, мужчина с трудом сглотнул и с явным трудом уронил лишь одно слово. - Гоните. Слуга еще раз почтительно поклонился и покинул комнату. Мужчина остался один в полутьме опочивальни. Все шторы были наглухо задернуты, где-то рядом, скорее всего, находились слуги - но они были безмолвны и не показывались. Мужчина прикрыл глаза на мгновение, а когда открыл - у изножья кровати стояла она. Неестественно вытянутая, высокая, обугленная как головешка, в обгорелых остатках платья... Он невольно перевел взгляд выше, стиснул зубы, чтобы не закричать. Впервые за долгие годы ему было действительно страшно. Её лицо - вытянутое, с чёрными провалами некогда зелёных глаз, неестественно отпавшей челюстью, изуродованное, бледное, в обрамлении иссиня-чёрных волос, свисавших паклей... - Диа... на... Прохрипел он, выдавливая из себя звуки через силу. Она склонила голову на бок, жутко, высоко застонала - но самое худшее было то, что в её вое он разобрал слова. «Ты позволил ему сжечь меня заживо. Ты позволил ему уничтожить моё дитя.» Он попытался сказать хоть что-то - но не смог, лишь бессильно захрипев. Она наклонилась, ломаными, кривыми движениями, вновь вымученно застонала, потянулась к нему тонкой, обгоревшей рукой, источая тошнотворный запах горелой плоти и гниения. «Отец...» Он попытался закричать - но задохнулся от запаха. В голове всё смешивалось, мир начал расплываться, он вдруг отчётливо осознал, что умирает. Умирает. - Деви... Прохрипел он непослушными губами, чуть повернул голову, глядя на дверь. Пара мгновений - пара ударов сердца, дрогнувшего на последнем - и взгляд мужчины остекленел. Вошедший слуга выронил из рук поднос и попятился назад. - Цесаревна! Цесаревна Деви! Его императорское величество…

* * *

Сквозь дымку сна виделась полутёмная комната, пахнущая душными благовониями и резкими курительными травами, и виделся силуэт гадалки в странных одеждах, с младенцем, укутанным в белоснежную пелёнку с символом звезды на груди. У гадалки была смуглая кожа, странный наряд, её юбки - многослойные, разноцветные, но тусклые и мятые, напоминали увядшие розы. На её ногах были высокие сапоги с тяжёлой подошвой, она сидела, закинув ногу на ногу и выставив их вперёд, словно напоказ. Вся она была увешана украшениями - на шее кулоны, бусы, подвески, на руках браслеты, в ушах серьги: тонкие большие золотые кольца, почти касающиеся плеч. Она держала ребенка на руках, крутила его, рассматривая. «Ого, како-ой хоро-оший мальчуган! Жаль, что, едва родившись, лишился он и отца, и матери.» Протянула она, подбрасывая ребенка в воздух. Тот скривился, но не заплакал. «Выбирай выражения, предсказательница. Я пока что жива, и мой сын для меня всегда на первом месте.» Холодно произнесла стоявшая перед ней женщина, в расшитых золотом белых одеждах. На шее у неё висело жемчужное ожерелье. Роженица. Гадалка лишь скептически хмыкнула и продолжила рассматривать ребенка. «Родился под звездой Ян... Неплохо.» Она посмотрела на роженицу и слуг с легкой насмешкой. Женщина неприязненно скривилась. «Конечно. Как-никак, первый сын Его Величества, не какой-то безымянный щенок. Будто он мог родиться под обычной звездой. Осторожнее, ты, нечистая...!» Женщина подалась вперёд, но выхватить ребенка из рук гадалки не решилась. «Если будешь так трястись над своим дитя, навлечешь беду.» Буднично произнесла гадалка, снова подбрасывая ребенка. «Мальчишка хороший, но судьба у него сложная. Тяжело будет. Но в конце он вам всем жару даст, ха-ха-ха! Этот мальчуган рождён для великих дел!» Она посерьезнела, прижала ребенка к груди и почти сурово посмотрела на женщину. «Учи дитя. Силу ему дай характера и воли, знания дай, учи всему, что сможешь. Судьба у твоего ребенка сложная, если не выдержит, сломается - жизнь ему хуже смерти будет.» «О звезды...» Вырвалось у той. Гадалка хмыкнула снова, вгляделась в ауру ребёнка, открыла рот - и вдруг неестественно запрокинула голову и замерла. Всё её тело затряслось, конвульсивно задёргалось, изо рта потекла струйка пены. Мать с криком схватила ребёнка на руки, а гадалка вдруг резко выпрямилась, глядя прямо в глаза малышу пустым, бессмысленным взглядом. Зрачки у неё были расширены так, что почти поглотили радужку. Её голос исказился, стал хриплым, низким и неприятным, совершенно не женским. «Золото лживо, снаружи блеск, внутри гниль могильная, змея ядовитая, искушающая яду испить. Враг там, где никто не может его ожидать. Он прячется за сотнями масок, сотнями нитей, сотнями жизней играет, как шахматами. В златом дворце кровавый клинок обратится против своего владельца, и старое умрёт, чтобы дать жизнь новому.» После этих слов она откинулась в кресле, словно безвольная кукла и замерла. Мать прижала к себе ребёнка и охнула. «Госпожа...» Одна из служанок бросилась к женщине, коснулась её руки - и обернулась, бледная, как снег. «Она, кажется, не дышит...» Мир закрутился, сжался, потонул в тумане, и смутный сон выплюнул обратно в реальность - на грязное дно повозки, в пыльный мешок, наброшенный на голову. К сожалению, сколько бы он не спал, ситуация наяву никак не менялась. ¹В нашем мире прообраз ручной гранаты известен с IX века - то были глиняные сосуды, наполненые заполненные известными в то время энергонасыщенными материалами (известь, смола, «греческий огонь»). В 1405 г. немецкий изобретатель Конрад Кайзер фон Айхштадт предложил использовать в качестве материала корпуса хрупкий чугун, благодаря чему количество образующихся при взрыве осколков значительно увеличивалось. На землях звёзд же подобное появилось в Виянте, как инструмент самообороны и козырь сирых людей (не-магов) против магов и нечисти. Точный изобретатель неизвестен, так как из-за раздробленности власти и бедности страны документация практически не велась или была утеряна. Что-то такое и использует Прохор - пусть это и опасно, но бродить по Виянту без оружия ещё опаснее. ²Жидкий, или греческий огонь - легковоспламеняющаяся жидкость, которую невозможно погасить водой. В нашем мире первые задокументированные упоминания говорят, что изобрёл его в 673 году Каллиник, или Каллиникос, житель захваченного арабами Гелиополя на территории современного Ливана. Точный состав его неизвестен, так как в античных исторических документах названия веществ не всегда можно точно идентифицировать. Наиболее вероятными компонентами «греческого огня» считают негашёную известь, серу и сырую нефть или асфальт. Также в состав мог входить фосфид кальция, который при контакте с водой выделяет газ фосфин, самовоспламеняющийся на воздухе. На землях звёзд же жидкий огонь был одной из технологий, используемых во время войны за независимость Альвы и Вьера, впоследствии попал и в Виянт вместе с беженцами. Имя его изобретателя скрывалось оппозицией Шеры так тщательно, что со временем забылось - это позволяет предположить, что он был одним из учёных, работавших в Златом дворце, потому его пытались укрыть от суда.