Amore e Morte

      В Палермо есть одно правило: никогда не смотри в глаза человеку, которого собираешься убить. В чужих глазах можно увидеть себя. То чудовище, в которое ты превратился.

      Жаркое солнце осветило берег Сицилии, давая ложную надежду на спокойный день. Склад наполнился негромкими всхлипываниями и мольбами о пощаде, но разве идеальный инструмент может ослушаться приказа? Дышать здесь было тяжело, запах въевшейся крови то ли остался на подкорке сознания, то ли концентрировался здесь годами. — Почему это животное все ещё живо? — пожилой мужчина зашёл в помещение, его голос был на удивление мягким, не выражающим никакого презрения к тому, что выполнение задачи задерживается. — Ждал, когда закончит ныть, — Макс не обернулся на вошедшего. Жертва с отчаянием бросилась вымаливать прощение у винтика системы, вцепившись в штанину Ферстаппена, будто сейчас можно все изменить.       Кажется это был местный торговец, что решил сменить сторону и просил защиты у другой семьи после всего, что для него сделал дон Кастеллано. Склад наполнился оглушительным выстрелом и горячий запах пороха затмил собой основную ноту ароматов. Тело просящего упало в пыль, кажется здесь давно не убирали.       Дон кивает одобрительно, даже расплываясь в мягкой улыбке. За столько лет Макс смог доказать свою преданность семье, да только в Cosa Nostra его принимать не собираются. Чужак он для этих земель.       За всей сценой солдат даже не приметил, что глава семьи привел за собой незнакомое лицо. — Познакомься. Это Джордж. Он будет работать с тобой какое-то время, — седой старик вытянул руку назад, чтобы зацепить юношу за поясницу и вытянуть его вперёд, — Джордж, это Макс. Лучший, кто у меня есть. Не подведи его.       Насколько же отличается их мир — видно невооружённым глазом. Макс никогда не стремился к тому, чтобы подбирать свой образ, ведь какой в этом смысл — на темном не видно следов крови. Это практично, но вот этот британец… Аккуратные черты лица сразу выдавали в нем северную кровь королевства, он здесь в светлом костюме, словно пришел в ресторан, чтобы отпраздновать свой выпуск из университета. Он точно младше.       Этот юнец протягивает руку, голубые глаза бегло прошлись от лежащего тела к самому мужчине, на его лице появилась улыбка, но та явно была натянута — кровь от трупа попала на открытые участки кожи Ферстаппена, и Джордж замялся на секунду. Макс заметил. Руку не подал. И не подал бы, будь он чистым. Его холодный взгляд прошел короткий круг от руки Джорджа, потом на труп, что разделяется их от прямого контакта, и обратно. Ещё немного и обувь британца добавит новых красок. — Зачем мне напарник? — Затем, что я так сказал, — лицо старика стало мягче, стоило ему улыбнуться, но все это лишь обманка.       Ничего не остаётся, кроме как молча согласится на условия, что ставит тебе хозяин. Но сейчас он сделал все, что должен был, потому и направился к выходу, проходя мимо новичка. Он останавливается лишь на секунду, чтобы взглянуть в глаза. Расселл чувствует, как по спине пробирает холод. Не таким взглядом смотрят на нового коллегу. Так смотрят лишь на проблему.       Джордж не отвел своего взгляда, все ещё стараясь сделать вид, что все происходящее его устраивает и так должно быть.        Слишком спокоен для новичка.       Дверь хлопнула и Макс оказался один на один в своем мире. Запах нагретой кожи салона дал разрядку. Шум мотора заглушил мысли и на душе стало легче. Ферстаппен выехал на гравийную дорогу, удерживая руль одной рукой. Вторая ладонь растирает шею — та затекла от напряжения, которое мужчина игнорировал слишком долго.       Вечерний Палермо проплывал за окном. Этот город всегда одинаковый: жёлтые дома, облупленная штукатурка, белье на верёвках и старухи, что бесцельно следовали куда-то. Красиво, если уметь смотреть. Макс не умел.       Кажется он и не помнил, когда в последний раз смотрел на что-то просто так. Не для оценки угрозы.       В детстве, в Нидерландах, было все иначе. Там все серое. Небо серое, дома серые, лица серые. Дождь шел неделями и ты привыкал жить в этом мокром вакууме, словно рыба в аквариуме.       Мать водила его к морю. Вода на севере никогда не была ласковой. Ледяная. Ветер режет лицо. Но эта женщина стояла и смотрела на горизонт часами. Макс тогда не понимал — зачем? Что там можно увидеть? Только линию, где серое небо встречалось с серой водой. — Там свобода, — призналась она однажды. Ему было семь лет. — Там никто не может причинить тебе зла.       И мужчина пронес это в своей памяти. Не потому что понял. Лишь тогда он увидел в глазах женщины что-то, что он до сих пор не смог найти в себе.       Потом их нашел отец. И свобода кончилась.       Ферстаппен моргает. Палермо снова за окном. Жёлтое. Шумное. Живое.       Здесь даже смерть пахнет иначе. Горячая. Острая. Въедается, но каждый раз другая, будто смесь специй на восточном рынке.       И черт знает, что лучше. Серое бесконечное нечто или жёлтое, но все такое же пустое.       Ясно одно — возвращаться некуда. По крайней мере в это Макс верит.       В голове пустота. После работы всегда пустота. Это как выключатель: раз – и нет ничего. Раньше были мысли, что это такая защита. Сейчас он не думает совершенно.       Красный свет. Он останавливается. И только перед глазами то британское лицо. Спокойное. Слишком спокойное. Деланно спокойное.       Мужчина хмурится. В зеркале заднего вида он смотрит в собственные глаза. Правило гласит: не смотри в глаза тому, кого собираешься убить. А если смотреть в свои – что тогда?       Зеленый. Спуск сцепления, газ, скрип машины – он едет дальше.       Маленькая квартира – подарок от дона – находилась над небольшой пекарней. Запах щекоткой проникает в лёгкие, заставляя завидовать тем, кто умудрился купить выпечку у этого старичка. Лоренцо продолжает держать бизнес, что открыл со своей женой лет тридцать назад. Свет не горит, значит рабочий день закончен, хлеб продан и новые булки ждут своего путешествия в печь.       Макс поднимается по скрипучей лестнице, заходит внутрь и закрывает за собой дверь на два оборота.       Двадцать квадратных метров. Диван, кухонный уголок, небольшой телевизор и кровать в самом углу. Пустые стены. Ферстаппен не видит смысла вешать что-то. Для чего, если здесь он не живет. Он здесь пережидает ночь. Разница есть.       Тело наконец освобождается от оков одежды, черная футболка с трудом сползла со спины, мужчина бросает ее в угол комнаты, где и без этого собралась небольшая куча из грязного белья. Пока нет сил, чтобы это убрать. Горячий пар наполняет ванную комнату. Почти кипяток падал на уставшую кожу. Усталый вздох и стон с полным освобождением от телесного.       В попытках смыть кровь, что уже впиталась в верхний слой, Макс невольно касается своих шрамов, что оставила на нем судьба. Пара шрамов осталась от разбитой бутылки. Этим его наградил отец.       Он смотрит на свои руки. Под ногтями чисто. Он всегда моет руки, ведь это единственное, что в своей жизни он может контролировать. Ладони сжимаются, ногти болезненно впиваются в кожу.       Наконец-то все запахи покинули голову. Мужчина выходит и сваливается на диван, включая телевизор. Старый детектив, чёрно-белый, американский. Макс не понимает и половины слов, вернее не пытается понять. Важен лишь голос. Фоновый шум, что забьет тишину.       Телефон лежал на тумбочке, на своем законном месте. Молчит.       Макс закрывает глаза.       Перед глазами появляется он. Британец. Его взгляд. Голубые глаза, которые смотрели прямо.       Слишком спокоен для новичка.       Пришлось открыть глаза, чтобы вернуть себе часть сознания – образ растворился столь же внезапно, как и появился. Взгляд Ферстаппена направлен в потолок. – Какого хрена? – проговаривает он вслух, словно ожидал, что кто-то или что-то даст ответ. Но здесь только он сам.       Телевизор бормочет что-то про убийство в отеле. Макс не слышит.       Тихий лай собак заполнил улицы, вынуждая людей закрывать окна, чтобы хоть немного заглушить раздражитель и выспаться.       Телевизор в комнате залился шипением, уже прошел час как завершился эфир. Макс проснулся от тишины. Пока кто-то говорит на фоне всегда легче. Поднялся с дивана, наконец выключил ящик с помехами.       Жёлтые улицы окрасились в синий. Нет. В фиолетовый. Мужчина встал у окна, всматриваясь в этот концентрат цвета. И единственное, что сейчас отличает Палермо от ледяного сердца Родины – здесь жарко. Всегда жарко.       На подоконнике всегда лежала дежурная пачка сигарет. Макс вытащил одну, прикурил от спички и выпустил тяжёлый дым в открытое окно.       Мерзкая мысль жвачкой крутилась в голове. «Сколько не меняй обложку, содержимое не изменится.»       Утро начинается одинаково, в одно время, что и все десять лет. Ферстаппен научился вставать без будильника. В его доме даже нет холодильника, чтобы хранить еду. Всё можно купить или рассчитывать на ужин в поместье дона. Сегодня точно ничего не будет.       Спускается в пекарню к Лоренцо, чтобы купить хлеб. Лично для себя Макс решил, что он вкусный. Вкусный ли? Здесь единственные покупатели – старики и он. Старичок во всю пыхтел, вытаскивая лопату со свежим хлебом. Помещение заполнялось дымкой от печи, даже глаза резало. – Ciao, Макс, – старик улыбается беззубым ртом, – как обычно? Макс кивает, забирает хлеб и оставляет деньги на прилавке. Вряд ли Лоренцо догадывается о происхождении этих денег. Он считает, что Ферстаппен обычный работяга, работает в порту. Макс не поправляет. – Ты сегодня рано. Не спалось? – Мужичок любил поговорить, поэтому нередко в полдень здесь собирались сплетни со всей Сицилии, словно других мест и не было для обсуждения. – Моя жена тоже не спала ночами. Говорила, мысли давят. Ты бы женился, Макс. Одному тяжело.       – Да кто ж на меня позарится? – он попытался улыбнуться, чтобы не задеть своими словами. – Красивый парень, работящий. Найдется кто-нибудь.       Только утро, а Палермо уже наполнилось жаром солнца.       Телефон вибрирует в кармане брюк. Брюнет направляется к машине, вытаскивая гаджет. Сообщение от неизвестного номера: «Жду на складе в девять. Новое поручение. Дж.»       Взгляд тупо уставился в экран, стараясь прогрузить информацию.       Дж.       Джордж.       Телефон падает на пассажирское сиденье рядом, бумажный пакет заглушает раздраженный вздох солдата. Край хлеба касается кромки зубов – откусывает.       Вкуса нет. Как всегда.