мою первую любовь звали ненависть

Они шли долго. Сначала по асфальту, потом по гравию, потом по высокой жесткой траве, которая царапала щиколотки и шелестела на ветру. Промзона встретила их запахами ржавчины, мазута и сухостоя. Где-то лаяли собаки, где-то вдалеке гудел поезд, а здесь, среди заброшенных цехов и ржавых контейнеров, было тихо и пусто, будто мир кончился и остались только они двое. Влад шел впереди, не оборачиваясь. Олег плелся сзади, разглядывая его спину и пытаясь унять сердцебиение. Адреналин понемногу спадал, и на его место приходило странное, пьянящее чувство свободы. Они реально это сделали. Разбили окно. Сбежали с уроков. Наплевали на всех. И сейчас идут неизвестно куда, и никто им не указ. — Слушай, а может, мы прямо сейчас уедем куда-нибудь? — выпалил Олег, догоняя Влада. — Ну, в смысле, на поезд сядем и уедем. В Питер, например. Или в Москву. Или вообще в другой город. Спрячемся там, найдем работу, будем жить своей жизнью. Представляешь? Ни школы, ни Зои Ивановны, ни этого всего… Влад остановился и повернулся к нему. Посмотрел долгим взглядом. — У тебя деньги есть? — Ну… нет. — А паспорт? — Дома. — А план? — Какой план? — Вот именно. Олег вздохнул и почесал затылок. — Ладно, это я погорячился. Просто мечты. — Мечтать полезно, — неожиданно мягко сказал Влад. — Только не забывай, что мечты сбываются не просто так. К ним идти надо. — А мы сейчас идем? К мечте? — Мы сейчас идем, чтобы подышать. Это первый шаг. И Влад пошел дальше. Олег смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри разливается тепло. Влад никогда не говорил так много. Никогда не был таким… открытым. Значит, сегодня действительно особенный день.

***

Они нашли его случайно — огромный, с выбитыми окнами, проваленной крышей и стенами, расписанными граффити. Внутри пахло сыростью, плесенью и еще чем-то сладковатым, неуловимым. Сквозь дыры в крыше лился солнечный свет — косыми столбами, в которых танцевала пыль. Влад забрался внутрь первым, протянул руку Олегу. Тот ухватился и вскарабкался следом. Они оказались в огромном пространстве, залитом светом и тенями. Где-то в углах темнели кучи мусора, битый кирпич, ржавые железяки. Но здесь, в центре, под самым большим проломом в крыше, было почти красиво. — Охуеть, — выдохнул Олег. — Как в кино. — Ага, — Влад уже уселся на какой-то ящик, достал сигареты. — Садись. Олег плюхнулся рядом на пол, не боясь испачкаться. Сейчас было вообще плевать на всё. Он смотрел на солнечные столбы, на пыль, танцующую в них, на Влада, который курил и щурился на свет, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. — Знаешь, — заговорил он, потому что не говорить не мог. — Я вот сейчас сижу и думаю: а что, если бы мы не познакомились тогда? Ну, в седьмом классе, когда те девятиклассники меня прессовали. Если бы ты не зашел в туалет? Я бы, наверное, сломался. Не физически, а по-другому. Заткнулся бы. Перестал бы лезть со своим мнением. Стал бы как все. А так… ты меня спас, получается. — Ты сам себя спас, — Влад пустил дым вверх. — Я просто показался в нужное время. А язык у тебя был всегда. — Ну да. Язык без костей. Проклятие и дар. — Олег усмехнулся. — Мать говорит: «Болтун — находка для шпиона». А мне просто нравится говорить. С тобой особенно. Ты слушаешь. По-настоящему. Не киваешь, а именно слушаешь. Это редкость, Влад. Ты вообще знаешь, что ты редкость? Влад посмотрел на него долгим взглядом. — Знаю. — И тебя это не бесит? Что я трещу без остановки? — Нет. — Почему? — Потому что в твоей трескотне есть смысл. Ты не несешь чушь. Ты думаешь вслух. Это интересно. Олег почувствовал, как краснеет. Снова. Второй раз за день. Это начинало входить в привычку. — Ладно, — буркнул он, отворачиваясь. — Тогда буду трещать дальше. А ты слушай. И он затрещал. Про всё подряд. Про Ноуза, про новый альбом, про то, что Оксимирон гений, а Слава КПСС вообще инопланетянин, потому что так рифмовать невозможно. Про книжку по философии, которую читает — Камю, «Миф о Сизифе», и что он вдруг понял, что школа и есть тот самый камень, который мы вкатываем в гору каждый день, а смысла в этом никакого, но мы все равно вкатываем. Про то, что учителя — это надсмотрщики, а оценки — это ярлыки, а ЕГЭ вообще кастрация мозга. Влад слушал. Курил. Иногда кивал. Иногда чуть заметно улыбался. А солнце двигалось по небу, пыльные столбы перемещались по цеху, тени становились длиннее. И время текло совсем по-другому — не школьными сорокапятиминутками, а по-настоящему, свободно, вязко, как мед. Они вышли из цеха и уселись на траву рядом с наружной стеной, сплошь расписанной разноцветными рисунками. Кто-то изобразил огромного дракона, кто-то написал «Здесь был Вася», кто-то вывел цитату из «Бойцовского клуба»: «Это не твоя жизнь, это твоя болезнь». Влад прислонился спиной к стене, вытянул длинные ноги и снова закурил. Олег сидел рядом, обхватив колени руками, и смотрел в небо. Оно уже начало розоветь — приближался вечер. — Влад, — позвал Олег тихо. — М? — А тебе никогда не хотелось просто исчезнуть? Ну, чтобы никто не искал, не помнил, не ждал ничего? — Хотелось. — И? — И я понял, что исчезнуть легко. Трудно остаться и при этом быть собой. — Глубоко, — усмехнулся Олег. — Это ты сам придумал или прочитал где-то? — Сам. Думать иногда полезно, даже если молчишь. — А ты много думаешь? — Много. — О чем? — О разном. О людях. О времени. О том, что будет через год. Через пять. Через десять. — И что будет? Влад пожал плечами. — Не знаю. Никто не знает. Но я знаю, чего бы хотел. — Чего? — Чтобы было, за что держаться. Он сказал это и посмотрел на Олега. Прямо, открыто, долго. У Олега перехватило дыхание. Ему показалось, что в этом взгляде было что-то большее, чем просто слова. Но он не решился спросить. Вместо этого он сказал: — За меня можешь держаться. Я никуда не денусь. — Знаю, — кивнул Влад. — Потому и держусь. Они замолчали. Но молчание было легким, как воздух вокруг. Солнце садилось, небо наливалось оранжевым, розовым, фиолетовым. Где-то далеко залаяла собака, проехала машина, а здесь, на заброшенной промзоне, было только двое и закат. --- Первая звезда. 18:00 Когда стемнело, они перебрались на крышу одного из цехов. Туда вела ржавая лестница, которой, судя по всему, не пользовались лет десять, но Влад полез первым, проверил ступеньки, и Олег полез за ним — куда ж без него. Крыша оказалась ровной, местами проржавевшей, но надежной. Они уселись на самом краю, свесив ноги. Внизу темнели развалины, а вверху зажигались звезды. Первая — яркая, крупная — загорелась прямо над горизонтом. — Смотри, звезда, — показал Олег. — Вижу. — Говорят, если загадать желание на первую звезду, сбудется. — Кто говорит? — Бабушка моя говорила. Она вообще много чего говорила. Что звезды — это души умерших, что нельзя обижать животных, что надо жить по совести. Я ей верил. — А сейчас? — А сейчас не знаю. Во что верить. В себя, наверное. И в тебя. Влад повернул голову. В темноте его лица было не разглядеть, только блестели глаза. — В меня можно верить, — сказал он тихо. — Я не подведу. — Я знаю. Они сидели молча, глядя на звезды. Было холодно, сентябрьский ветер пробирал до костей, но никто не хотел уходить. Потому что здесь, на этой крыше, под этим небом, было правильно. Настояще. Влад достал последнюю сигарету, закурил. Огонек вспыхнул и погас, потом загорелся снова. Олег смотрел на этот огонек и думал, что Влад похож на него — горит в темноте, одинокий, но яркий. И ему хочется быть рядом, чтобы не погас. — Надо идти, — сказал Влад, докурив. — А то родители с ума сойдут. — Ага, — вздохнул Олег. — Сейчас домой, и там разнос. Мать уже наверняка звонила всем, ищет. Вызовут к директору, будут орать, на учет поставят. — Страшно? — Нет. С тобой не страшно. Влад встал, протянул руку. Олег ухватился, поднялся. Они стояли на крыше, держась за руки, и смотрели друг на друга. В темноте не было видно лиц, но Олег чувствовал взгляд Влада — тяжелый, теплый, родной. — Пошли, — сказал Влад и отпустил руку. Они спустились с крыши и пошли обратно, в город, к домам, к фонарям, к неизбежным разборкам. Но внутри у каждого горела та самая первая звезда. --- Дорога домой. 20:30 Они шли по ночному городу медленно, не спеша. Фонари освещали пустые улицы, лужи на асфальте отражали свет, где-то лаяли собаки, где-то играла музыка из открытого окна. Город жил своей жизнью, но для них сейчас существовали только эти мгновения. — Слушай, — вдруг сказал Олег. — А давай завтра в школу не пойдем? Ну, скажем, что заболели. Или что в шоке после сегодняшнего. Или просто пошлем всех и не пойдем. — Не получится, — покачал головой Влад. — Нас уже завтра будут ждать с распростертыми объятиями. Директор, завуч, родители. — И что мы скажем? — Правду. — Какую правду? — Что нам было душно. Что мы не выдержали. Что окно разбили случайно. Что мы осознали и больше не будем. — Но это же неправда! Мы не осознали! Я вообще ничего не осознал, кроме того, что сегодня был лучший день в моей жизни! Влад остановился и посмотрел на Олега. Под фонарем его лицо было бледным, почти прозрачным, глаза блестели. — Правда бывает разная, — сказал он тихо. — Есть правда для них, а есть правда для нас. Для них мы скажем одно. Для нас… для нас оставим сегодняшний день. Никто не отнимет. Олег смотрел на него и чувствовал, как глаза начинает щипать. Не от ветра. От чего-то другого. — Ты самый странный человек, которого я знаю, — сказал он хрипло. — И самый… самый… — Самый что? — Самый важный. Влад улыбнулся. По-настоящему, открыто, так, как улыбался только сегодня на разбитом окне. — Иди сюда, — сказал он и шагнул вперед. Они обнялись. Прямо посреди улицы, под фонарем, обнялись крепко, по-настоящему. Олег уткнулся носом в плечо Влада, вдохнул запах табака и ментола, и почувствовал, как внутри разливается тепло. Руки Влада сжимали его спину, и это было самое правильное, что случалось с ним в жизни. — Никому не говори, — шепнул Влад в макушку. — Это наше. — Наше, — кивнул Олег. Они разжали объятия и пошли дальше. Молча. Рука Олега случайно задела руку Влада, и они замерли. А потом Влад взял его за руку. Просто так. И они пошли по ночной улице, держась за руки, как маленькие, и никто их не видел, и никто не мог осудить. На перекрестке их дороги расходились. Влад жил в одну сторону, Олег — в другую. — Завтра встретимся, — сказал Влад. — У школы? — Да. Я приду. Обещаю. — И я приду. Они постояли еще секунду, глядя друг на друга, и разошлись. Олег шел домой и чувствовал, как в груди бьется что-то огромное, теплое, пугающее. Он не знал еще, как это называется. Не знал, что делать дальше. Но знал одно: сегодня случилось что-то очень важное. Что-то, что изменит всё. --- Ночь. Комната Олега. 23:47 Дома его встретила мать. Она ждала на кухне, с красными глазами, с телефоном в руках. Когда Олег вошел, она вскочила и набросилась на него с криком: — Ты где был?! Я полдня звоню! Мне уже звонили из школы! Вы окно разбили! Вы с уроков сбежали! Ты с ума сошел?! Я твоему другу говорила, что до добра не доведет, этот твой черный псих, я запрещаю тебе с ним общаться, слышишь? Запрещаю! Олег слушал молча. Кивал. Не перебивал. Потому что спорить было бесполезно. И потому что мать не поймет. Никогда не поймет. — Ты чего молчишь? — вдруг спросила она, запнувшись на полуслове. — Обычно ты орешь в ответ, споришь, доказываешь. А тут молчишь. Что с тобой? — Ничего, мам, — тихо сказал Олег. — Я устал. Можно я пойду спать? — Иди, — растерянно сказала мать. — Но завтра пойдем к директору вместе. И штраф за окно платить будешь сам. — Хорошо. Олег закрылся в своей комнате, рухнул на кровать и уставился в потолок. Книги смотрели на него с полок, как старые друзья. «Преступление и наказание», «Идиот», «Братья Карамазовы» — Достоевский, которого он обожал за умение залезать в душу. Камю, Сартр, Ницше. Стихи Серебряного века. Сборники текстов Оксимирона, распечатанные из интернета. И книги Ноуза, которые он перечитывал по сто раз. Он встал, подошел к полке, провел пальцем по корешкам. Взял «Миф о Сизифе», открыл наугад. Там было: «Есть лишь один по-настоящему серьезный философский вопрос — вопрос о самоубийстве. Решить, стоит ли жизнь труда быть прожитой, — значит ответить на фундаментальный вопрос философии». Олег закрыл книгу. Жизнь стоит того, чтобы быть прожитой. Сегодня он это понял. Потому что сегодня был Влад. Потому что сегодня он чувствовал себя живым по-настоящему. Он лег обратно на кровать и закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Влада — бледное, с тяжелыми веками, с серыми глазами, в которых отражался закат. Его улыбка. Его голос: «За меня можешь держаться». Его руки, обнимающие спину. — Твою мать, — прошептал Олег в темноту. — Твою мать. Он понял. Он влюбился. В своего лучшего друга. В странного, молчаливого, невыносимого Влада. В человека, который носит черное в жару, смеется, когда за него дерутся девочки, и курит сигареты за гаражами. В человека, который понимает его молча и слушает, когда он трещит без остановки. — Это катастрофа, — сказал он вслух. — Полная катастрофа. Он метался по комнате, как зверь в клетке. Включал музыку — Оксимирон, «Город под подошвой». «И я хочу быть с тобой, пока мы живы…». Выключал. Включал Ноуза — «Пятилинейка». «Базара ноль, язык без костей». Вот именно — базара ноль. А у него внутри сейчас базар на миллион долларов. Он подошел к окну, распахнул его, впуская холодный ночной воздух. Смотрел на звезды — ту самую первую звезду, на которую загадал желание. Загадал, чтобы этот день никогда не кончался. Или чтобы Влад был рядом. Он уже не помнил, что именно. Наверное, одно и то же. — Что делать? — спросил он у звезд. — Что мне теперь делать? Звезды молчали. Только ветер шумел в ветках старого клена под окном. Олег вернулся в кровать, свернулся калачиком и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра он увидит Влада. Завтра надо будет делать вид, что ничего не случилось. Что он просто друг. Что внутри не разрывается сердце. Он не знал, сможет ли. Но выбора не было. --- Утро. Четверг. 7:30 Олег не спал всю ночь. Под утро задремал, но проснулся от будильника разбитый, с красными глазами и тяжелой головой. Мать уже ушла на работу, оставив на столе записку: «В школе буду в 12. Жди». Олег посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала смотрел лохматый, бледный парень с синяками под глазами и обмотанной черной тряпкой рукой. Он отмотал бандану — под ней оказался длинный порез, уже подсохший, но еще красный. Прикоснулся пальцем — больно. Значит, не приснилось. Он оделся, кое-как причесался (бесполезно, волосы все равно торчали в разные стороны), натянул любимый растянутый свитер и вышел из дома. У школы было тихо. Первый урок уже начался, но Олег не спешил. Он стоял у входа и ждал. Влад появился через пять минут. Черный, как всегда. В черной водолазке, черных джинсах, с черным рюкзаком. Подошел, остановился рядом, посмотрел. — Не спал? — спросил он. — Ага. — Я тоже. — Страшно? — Нет. Думал. — О чем? — О тебе. У Олега внутри все оборвалось. Он поднял глаза на Влада. Тот смотрел серьезно, без улыбки. — Что значит — обо мне? — То и значит. Думал о тебе. Всю ночь. — И… что надумал? — Что ты мне нужен. Олег открыл рот и закрыл. Язык без костей впервые в жизни отказал. — Влад… я… — Тихо, — Влад приложил палец к его губам. — Ничего не говори. Просто знай. Мы потом поговорим. Когда будет можно. А сейчас — идем. Нас ждет директор. И родители. И разбор полетов. Но это всё потом. А сейчас мы вместе. Идем? Олег кивнул. Горло перехватило так, что слов не было. И они пошли в школу — вместе, плечом к плечу, как всегда. Но теперь по-другому. Теперь навсегда по-другому. Солнце поднималось над школьной крышей, обещая новый день. А впереди была жизнь. Длинная, сложная, непредсказуемая. Но теперь — общая.