Чистокровная

Лита Джонсон проснулась от того, что в окно кто-то настойчиво стучал. Спросонья она подумала, что это ветка, хотя веток возле их дома в пригороде Лондона отродясь не росло. За окном было серое утро, моросил дождь, а на подоконнике сидела большая полярная сова и смотрела на неё жёлтыми глазищами с таким выражением, будто Лита была должна ей денег. Лита завизжала. Не то чтобы она боялась сов, просто одно дело видеть птиц в книжке про животных, и совсем другое — обнаружить такую махину у себя в спальне. Сова невозмутимо протянула лапу, на которой было примотано толстое письмо из плотного пергамента, и Лита машинально взяла его, даже не успев подумать, что делает. Конверт был зелёного цвета, и на нём изумрудными чернилами было выведено: Мисс Лите Джонсон, большая спальня с голубыми обоями, дом номер семь на Миддлтон-авеню, Лондон. Она перевернула конверт и увидела герб: лев, змея, барсук, ворон и буква Х. В голове у неё стучало только одно: это сон. Точно сон. Она зажмурилась, досчитала до десяти и открыла глаза. Сова сидела на том же месте и теперь ещё и чистила перья, насвистывая что-то себе под нос. Лита разорвала конверт дрожащими руками и начала читать. Директор школы чародейства и волшебства Хогвартс. Уважаемая мисс Джонсон. Она не заметила, как в комнату вошла Марла, тащившая за собой одеяло и сонно трущая глаза. Марла, смотри. Голос у Литы сел почти до шёпота. Марла взяла письмо, пробежала глазами первые строчки и вдруг резко села на кровать, скинув одеяло на пол. Лита, это что, розыгрыш? Но тут в окно спальни, которое выходило теперь уже на две створки, влетела вторая сова. А за ней третья. А потом ещё одна. Через пять минут на подоконнике сидело шесть сов, и все они таращились на сестёр с одинаковым невозмутимым выражением. Соседи точно решат, что мы сошли с ума, прошептала Марла, разворачивая своё письмо. На конверте значилось: Мисс Марле Джонсон, маленькая спальня с жёлтыми занавесками, дом номер семь на Миддлтон-авеню, Лондон. В соседней комнате послышался шум, а потом дверь распахнулась и в спальню вбежала мама, бледная как мел и сжимающая в руке точно такое же письмо, только адресованное миссис Элеоноре Джонсон, гостиная с камином, дом номер семь. Она переводила взгляд с сов на дочерей и обратно, и губы у неё дрожали. Я думала, сказала она наконец очень тихо, я думала, это обошло меня стороной. Мои родители, ваш дедушка и бабушка, они были из этого мира. А я родилась уже здесь, без капли силы, или они думали что без капли. Они так и не узнали. А теперь вы. Она замолчала и вдруг заплакала, и Лита с Марлой бросились к ней обниматься, а совы на подоконнике одобрительно ухнули и принялись чистить перья дальше. Джонни Беллоу в это утро поливал цветы на подоконнике. Его семья жила в небольшом коттедже на окраине деревушки в графстве Корнуолл, и мама всегда говорила, что цветы надо любить, потому что они чувствуют настроение хозяина. Джонни не был уверен насчёт настроения, но герань и правда росла у него лучше всех. Сова прилетела со стороны моря, и Джонни заметил её ещё издалека. Он вообще замечал много странного: как туман иногда сворачивался в причудливые фигуры, как ветер шептал слова, если прислушаться, как вчерашний чай в чашке вдруг пошёл рябью, когда он очень сильно захотел пить. Сова села прямо на герань, чуть не сломав стебель, и Джонни, чертыхнувшись, схватил письмо. Он прочитал его три раза, потом ещё раз, потом перечитал последний абзац, где говорилось о списке учебников и палочке. Мам, позвал он негромко. Мама вошла в комнату с полотенцем в руках и сразу замерла, увидев сову. Она медленно вытерла руки, подошла ближе и взяла письмо из рук сына. Она читала очень долго, а Джонни смотрел на её лицо и вдруг понял, что мама вовсе не удивлена. Она просто очень, очень стара. Твой отец, наконец сказала она, был таким же. Я думала, ты не унаследовал. Думала, обойдётся. Она подняла глаза, и в них стояли слёзы. Но ты унаследовал, Джонни. Ты унаследовал. Она села на край его кровати и погладила его по голове, и Джонни вдруг понял, что боится. Не письма, не магии, а того, что привычный мир, где было море, чайки и герань на подоконнике, сейчас перевернётся навсегда. Дион Фрагеонн проснулся от того, что его брат Джон тряс его за плечо с такой силой, что голова чуть не оторвалась. Дион, вставай, придурок. Пришло. Дион открыл один глаз и увидел над собой белый потолок родового поместья Фрагеоннов, лепнину восемнадцатого века и хрустальную люстру, которая тихо позвякивала от сквозняка. Чего пришло? сонно пробормотал он, пытаясь натянуть одеяло обратно на голову. Но Джон был неумолим. Он сунул брату под нос толстый конверт из плотной бумаги. Письмо. Из Хогвартса. Дион сел так резко, что чуть не стукнулся лбом о брата. Хогвартс? Это та школа, про которую рассказывала бабушка? Джон закатил глаза. Не та школа, а школа чародейства и волшебства, тупица. Мы волшебники. Дион выхватил письмо и впился в него глазами. На конверте стояла алая печать с гербом, и его имя было выведено красивым витиеватым почерком. Он почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и приятное. Волшебник. Он всегда знал, что он особенный. Все эти россказни бабушки про фамильную гордость, про древний род, про кровь, которая отличает их от простых людей, всё это было правдой. Он посмотрел на брата. Джон стоял у окна и вертел в руках своё письмо, и лицо у него было задумчивое, почти испуганное. Эй, чего ты такой кислый? спросил Дион, натягивая халат. Мы волшебники, брат. Мы особенные. Джон промолчал, только кивнул, но взгляд его остался тревожным. Дион этого не понял. Он вообще редко понимал брата. Джон вечно о чём-то переживал, в то время как Дион просто жил и получал удовольствие. Он подошёл к огромному зеркалу в резной дубовой раме, поправил свои чёрные волосы, которые и так лежали идеально, и сам себе улыбнулся. Особенный, повторил он. И красивый. И скоро я поеду в школу для таких же особенных, как я. Жизнь определённо налаживалась. Джон Фрагеонн стоял у окна и смотрел, как на подоконнике в гостиной его брат Дион крутится перед зеркалом и любуется собой. Обычно это раздражало, но сегодня Джону было не до раздражения. Он снова перечитал своё письмо, уже в пятый раз, и в голове не укладывалось. Школа чародейства. Волшебство. Палочки, заклинания, зелья. Всё это звучало как сказка, которую бабушка рассказывала им у камина долгими зимними вечерами, но теперь сказка стала явью. И от этого было не только радостно, но и немного страшно. Он посмотрел на брата. Дион сиял, как начищенный медный галлеон. Для него это было подтверждением собственной исключительности, ещё одним доказательством, что мир крутится вокруг него. Джон же думал о другом. Он думал о том, что бабушка всегда говорила про кровь. Про чистоту крови. Про то, что есть волшебные семьи, которые помнят традиции, и есть другие. Он не совсем понимал, что это значит, но интонация, с которой бабушка произносила слово маглы, ему не нравилась. В ней было что-то холодное. Он сунул письмо в карман и отошёл от окна. Дион уже нёсся вниз по лестнице, кричать родителям радостную новость, а Джон медленно пошёл следом, чувствуя, что это письмо изменит всё. Всю его жизнь. И он пока не знал, хорошо это или плохо. Два месяца пролетели как один день. Была суета с учебниками, походы в Косой переулок, покупка котлов и сов, и мама сестёр Джонсон чуть не сошла с ума, когда увидела цены в галлеонах и пыталась перевести их в нормальные деньги. Дион и Джон приехали на вокзал с родителями, которые держались подчёркнуто холодно и важно, будто отправляли сыновей не в школу, а на приём к королеве. Джонни приехал один, мама осталась дома, сказала что не выдержит таких проводов и лучше попрощается по-тихому, а то разревётся и опозорит сына перед новыми друзьями. И вот они все встретились на платформе девять и три четверти, хотя тогда ещё никто не знал, что они встретятся. Лита и Марла пробирались сквозь толпу, тащили клетки и чемоданы и глазели по сторонам с таким видом, будто попали в цирк. Паровоз был красный и огромный, из трубы валил пар, пахло углём и ещё чем-то сладковатым, то ли дымом, то ли магией. Марла тащила чемодан и покрикивала на Литу, чтобы та не глазела по сторонам, а смотрела под ноги, а то сейчас в кого-нибудь врежется. Лита кивала и тут же врезалась в Диона Фрагеонна. Дион как раз поправлял идеальный узел галстука и размышлял о том, как много на платформе всяких подозрительных личностей, которые явно не из приличных семей, когда в него влетела блондинка с огромными испуганными глазами и клеткой, из которой возмущённо ухнула сова. Простите, боже мой, простите, я не смотрела, затараторила Лита, пытаясь одновременно удержать клетку и не упасть самой. Дион открыл рот, чтобы выдать что-нибудь язвительное про неуклюжих маглов, которые даже ходить не умеют, но тут подоспела Марла, которая быстренько оценила ситуацию, отодвинула сестру в сторону и сказала: Она извинилась. Чего уставился? Джон, который стоял рядом с братом и наблюдал за этой сценой, вдруг почувствовал, как у него внутри что-то ёкнуло. Марла была не такая, как все эти чопорные девицы, которых он видел на приёмах у родителей. Она была живая. Злая. Настоящая. Дион, наученный хорошими манерами, которые вдолбила в него бабушка, всё же взял себя в руки и процедил сквозь зубы: Приношу извинения. Позвольте представиться. Дион Фрагеонн. Будущий студент Хогвартса, очевидно. А я Марла. А это моя сестра Лита. И мы тоже будущие студентки. Так что не надо смотреть свысока, мы все в одной лодке. Тут подошёл Джон, который смотрел на Марлу и, кажется, забыл, как дышать. Я Джон, сказал он тихо. Брат этого придурка. Он мотнул головой в сторону Диона. Очень приятно. Дион возмутился, назвать его придурком при посторонних, да ещё и таких, но договорить не успел, потому что сзади раздался спокойный голос: Если вы не против, я бы хотел пройти к вагону, а вы стоите прямо в проходе. Все обернулись. Перед ними стоял парень с рыжеватыми волосами и очень внимательными глазами. В одной руке он держал клетку с совой, в другой небольшой чемодан, и вид у него был такой, будто он всю жизнь только и делал, что путешествовал на этом поезде. Джонни Беллоу, представился он и вдруг улыбнулся. А вы, видимо, тоже первокурсники и теперь будете выяснять отношения всю дорогу до Хогвартса. Может, займём купе, пока там есть места? Лита посмотрела на него и почему-то покраснела. Марла хмыкнула и сказала: Разумно. Пошли, сестрёнка. Дион фыркнул, но всё же двинулся следом, потому что идея занять купе и правда была разумной, а он всегда умел ценить разумные идеи, даже если они исходили от незнакомцев с рыжими волосами. Они загрузились в ближайшее свободное купе. Чемоданы кое-как запихнули на багажные полки, сов поставили в углу, и наступила та неловкая пауза, когда люди, которые только что познакомились, не знают, о чём говорить. Первым не выдержал Дион. Он откинулся на сиденье, закинул ногу на ногу и спросил с таким видом, будто проводил светскую беседу в высшем обществе: Итак. Кто из какого рода? Марла нахмурилась. В смысле, из какого рода? Из человеческого, наверное. Дион снисходительно улыбнулся. Я имею в виду, из волшебной семьи? Чистокровные, полукровки или маглорожденные? Джон дёрнулся, будто хотел остановить брата, но не успел. Лита тихо сказала: Мы маглорожденные. Наши родители не волшебники. То есть мама сквиб, но она не считает. Она просто мама. Воцарилась тишина. Дион открыл рот, закрыл, потом снова открыл. На его лице боролись воспитание, любопытство и врождённое чувство превосходства. Победило пока что воспитание. А, ну да, протянул он неопределённо. Бывает. Джонни вдруг громко рассмеялся. Дион, ты сейчас выглядишь так, будто проглотил жабу и пытаешься сделать вид, что так и задумано. Расслабься. Мы все тут первокурсники. Какая разница, кто откуда? Дион хотел возразить, что разница есть и огромная, но тут поезд тронулся, и все невольно прильнули к окнам. Платформа поплыла назад, замелькали лица провожающих, а потом поезд нырнул в тоннель, и стало темно. Лита взвизгнула, но скорее от неожиданности, чем от страха, и Джонни автоматически положил руку ей на плечо, будто защищая. Она посмотрела на него, он на неё, и оба быстро отвернулись. Когда в купе зажёгся свет, атмосфера немного разрядилась. Марла достала из сумки бутерброды, которые собрала мама, и предложила всем. Дион сначала отказывался, мол, не пристало ему есть неизвестно что, но запах был такой вкусный, что он сдался. Джон взял бутерброд и сидел, украдкой поглядывая на Марлу, которая жевала с аппетитом и совершенно не обращала внимания на манеры. Ему это почему-то ужасно нравилось. Джонни рассказывал про Корнуолл, про море, про то, как он догадывался о магии ещё до письма. Лита слушала, открыв рот, и забыла про свой бутерброд. Дион вставил пару раз свои комментарии про то, что в приличных семьях дети знают о магии с пелёнок, и Джонни парировал это так остроумно, что Дион обиделся, но ненадолго. А потом они говорили о доме. О том, что будут скучать. О том, что страшно. О том, что интересно. И когда поезд нёсся через поля и леса, увозя их всё дальше от Лондона, в этом маленьком купе на четверых зарождалось то, что потом назовут дружбой. Или чем-то большим. Время покажет. За окном уже стемнело, когда проводница объявила, что через полчаса прибытие. Все засобирались, засуетились, начали натягивать мантии поверх обычной одежды. Дион в очередной раз поправил галстук, Марла помогала Лите справиться с пуговицами, а Джон и Джонни одновременно потянулись за чемоданом с верхней полки и чуть не стукнулись головами. Извини, сказал Джон. Бывай, ответил Джонни, и они улыбнулись друг другу. Поезд замедлял ход. За окном поплыли огни маленькой станции Хогсмид. Лита посмотрела на сестру, и Марла сжала её руку. Дион выпрямился и приосанился. Джон перевёл взгляд с брата на Марлу и обратно, и в голове у него мелькнула мысль, что родителям это точно не понравится. А Джонни просто смотрел в окно и улыбался своим мыслям. Дверь купе открылась, и чей-то громкий голос позвал: Первокурсники, за мной! И они вышли в ночь, в темноту, к озеру, к лодкам, к замку, который уже сиял огнями на вершине скалы. К новой жизни. Которая только начиналась.