Из леса в лес

      Вера, сидя в мягком кресле, скучающе смотрела в окно, за которым, не прекращаясь, барабанил по крышам летний дождь. На фоне играла тихая классика — Чайковский и его балет «Щелкунчик. Па-де-де». В её руках вновь лежал Лермонтов с его «Демон», который не так давно вновь покорил её сердце.              Что же её так тянуло к нему… Девушка лишь помотала головой — ответа не было.              В такие дни как этот она любила заниматься не только чтением, но и рукоделием, к которому относилась довольно трепетно, порой даже излишне ответственно, от чего некоторые её знакомые, в том числе и мать, стали звать её «одержимой»…              Да, она и была «одержима», но не столько своими хобби, приносившие неплохую прибыль, сколько настоящими духами. Нет, вы не подумайте — она их не видела. Она их чувствовала, а порой и вовсе — слышала их шёпот, что мог помешать работе.              Так однажды ей пришлось перешивать один наряд, потому что она вдруг услышала ругательства от одного духа, от чего краска, стоявшая на краю стола, опрокинулась и выплеснулась на едва законченный наряд, который пришлось второпях перешивать, ведь заказчица была не из терпеливых и снисходительных…              Вера мотнула головой, отгоняя неприятное воспоминание. Вдруг позади раздалось громкое мяуканье. Она обернулась.        — Боби, ты проснулся… — к ней подошёл довольно большой серый кот, что с невиданной грацией запрыгнул на её колени и стал громко «ворчать», переминаясь с лапы на лапу, будто месил тесто. — Неужели дождь разбудил? Да, лето нынче выдалось весьма дождливым… И я с этим ничего поделать не могу, увы.              Вера стала гладить его, а кот ласково тёрся, не прекращая ворчать.        — Хочешь послушать, как я читаю?              Ответом послужило тихое «мяу», а после взгляд, в котором читалось ожидание.        — Как вам будет угодно, ваше серенькое величество! — и Вера стала тихо, но с выражением читать. — «В семье Гудала плачь и стоны, Толпится во дворе народ…»              Музыка медленно сменялась, будто подстраиваясь под голос Веры, да и сама природа за окном рыдала — казалось, что слушала не произведение покойного автора, а приговор в суде.              Боби удобно устроился на коленях, свернулся в клубок и вновь стал засыпать. Похоже, что голос хозяйки действовал на кота по-особенному.              Да, некоторые знакомые Веры говорили ей, что она могла бы стать великой актрисой озвучивания или даже певицей. Они готовы были сочинять для неё песни, а она бы их пела, но Вера была категорически против, ведь довольно часто вспоминала случай, как однажды во время одного важного праздника она потеряла сознание, даже не успев начать читать стихотворение… С того дня Вера перестала выходить на сцену. И вернулась к своему любимому рукоделию и ей было не важно — было это шитье, вышивание или вовсе — аригами. Этот свой дар, который она решила использовать не только ради удовольствия, но и для работы.              Однако на покупку квартиры она ещё не накопила, так что живёт пока что с мамой и папой, да и они, кажется, были не против, а даже наоборот.              Не смотря на дне слишком тёплые отношения между ними, Вера всё равно их любила и старалась сделать всё возможное, чтобы не доставлять им неприятности…              Вера окончила чтение и вновь посмотрела в окно. Постепенно дождь прекратился и на небе вышло закатное солнце. Перевела взгляд на часы — скоро будет семь часов вечера, а значит и родители должны вскоре прийти. Девушка задумалась — помнится, что в холодильнике было мало продуктов. Значит, нужно будет за ними сходить.              Вера уложила книгу на небольшой столик, стоявший рядом, а после и сама встала, взяв на руки Боби, что вновь начал ворчать, смотря на хозяйку своими жёлтыми глазами.        — Простите, ваше благородие, — театрально сказала Вера, чуть поклонившись после того, как уложила кота на кресло. — Мне не следовало уходить и мешать вашему сну, однако рабе вашей надобно идти за продуктами. И в качестве извинения я куплю вам лучшего корму, чтобы вы были сыты и довольны. Как вы на это смотрите?              Боби лишь протяжно мяукнул, после чего лапой коснулся её макушки.        — Премного благодарю вас, ваше благородие. — Вера встала и, хихикая, пошла собираться. Обычно по вечерам, особенно после дождя, становится прохладно, так что Вере следует закутаться в юбку чуть теплее, да и кардиган одеть такой, чтобы не простыть, а то вновь сляжет с температурой, хоть и совсем недавно вышла с больничного.              Одевшись, Вера наскоро собрала небольшую тканевую сумку и пошла в сторону выхода. Глянула на себя в зеркало. Вроде всё было в порядке… Но голова! Её тёмно-рыжие волосы вновь наэлектризовались из-за её кардигана, который на деле был просто длинной кофтой с пуговицами до груди. Выдохнув, она взяла в руки расчёску и, набрызгав её водой, стала расчёсывать волосы, после заплетя их в косу, выпустив на лицо пару прядок, чтобы не выглядеть лысой. Да, всё-таки прямые волосы — это с одной стороны хорошо, но с другой — они с лёгкостью сделают тебя…неказистой. Так порой величала себя Вера, когда заплетала косу на грязные волосы, что довольно быстро становились таковыми. И это не нравилось Вере.              Наконец закончив с причёской, она вновь перепроверила сумку, оставила на комоде записку для родителей, попрощалась с Боби, что вышел её провожать и, наконец, покинула квартиру.              На улице было прохладно. Солнце медленно катилось к закату, окрашивая небо в ярко жёлтый с оранжевым цветами. Облака тоже не спешили уходить, превращаясь в серые пятнышки. Гудели машины, шумела вода на дорогах. Люди не спеша шли, порой ругаясь, порой смеясь…              Вере нравился город, но порой душа желала покинуть его и жить за городом, в небольшом селе, где был бы её домик, похожий на усадьбу. Она могла бы выйти рано утром, особенно летом, и ступить босыми ногами в траву, что щекотала и охлаждала каплями росы… Однако Вера для многих была не ранней пташкой, как ей самой казалось, а той ещё совой, спящей почти до обеда и до того крепко, что ни один будильник с первого раза её не разбудит.              Она усмехнулась, вспомнив тот случай. Как удивительно получается — она думает о себе одно, но другие видят её иначе. Интересно…              Проходя мимо небольшого лесного парка, Вера вдруг почувствовала что-то странное. Она долго вглядывалась, будто хотела увидеть кого-то, но…никого не было. Осмотревшись, она вошла в этот парк.              Долго бродила по дорогам, где ходили люди и своим «чутьём» старалась вновь поймать то чувство, того «духа», который посылает это…              И вот — среди стволов высоких сосен она заметила что-то бледно белое, полу прозрачное. Вновь осмотревшись и убедившись, что никто на неё не обращает внимания, пошла туда.              Странный силуэт, заметив её, стал убегать. Вера побежала за ним, по пути выронив сумку, но ей, кажется, было всё равно, ведь то самое «предчувствие», которое она ласково именовала «Селя», начало усиливаться. В груди всё сильнее билось сердце, а в ушах зашумело так, будто в них шуршит бумага. Она остановилась и, закрыв уши руками, села на землю, прикрыв глаза.        — Всё хорошо, всё скоро прекратиться… — шептала она сама себе как мантру. Обычно ей это помогало, но сейчас было невыносимо больно. Из глаз покатились слёзы… С ней такое было впервые.              Вера попыталась открыть глаза, но всё плыло от слёз. Она встала и пошла дальше, посмотрев на руки. Крови не было, от чего она облегчённо вздохнула. Значит ничего серьёзного и это было чудесно.              Шагая дальше по лесу, она ожидала выйти на другую сторону парка, но потом до неё стало доходить — это был совершенно другой лес! Она стала щупать себя, но поняла — сумка пропала, но обратно идти она не решилась, ведь чем дальше Вера отходила от того места, тем тише шуршала бумага, а значит и боль становилась слабее. Ей не хотелось вновь повторить всё это, а потому теперь её путь лежал лишь вперёд, в неизвестность…              Она не знала сколько прошло времени. Она забыла надеть часы, а теперь ещё и телефона не было. Руки прижались к груди и она нащупала свой любимый медальон, который, если открыть, то она увидит фотографию своего кота и родителей… Вера открыла его и улыбнулась — они сейчас наверное очень за неё переживают, особенно Боби, ведь он не просто кот, а «кот с тонкой душевной организацией». Так говорила её мама…              — Интересно, как они там сейчас?.. — шёпотом спросила саму себя Вера, стараясь найти хоть намёк на то, что она не заблудилась и что хоть где-то есть небольшой домик. — Не нужно было идти на «Селю»! Теперь Боби будет волноваться… А у мамы и без того слабое сердце, теперь ещё и моя пропажа. Что же делать то? Как вернуться домой, ведь я даже не знаю — где я? Лес вроде всё тот же, но вроде и другой… Господи, помоги мне…              Вдали кукушка пела свою песнь, вокруг шуршали зверушки, а Вера всё шла и шла, смотря то в небо, что было едва видно сквозь вершины гордых сосен, то на траву, где не было ни намёка на дорогу, что делало путь ещё труднее…              Остановившись у очередной сосны, Вера села под ней и, прижав ноги к груди настолько, насколько это было возможно и стала плакать. Мысли скакали от волнения, смешивались с тишиной и сдавливали горло, от чего с губ слетали лишь хрипы, а по щекам текли реки солёных слез…              Вера даже и не поняла, что уснула, пока не ощутила, как кто-то активно трясёт её за плечи. Открыв глаза, она увидела перед собой женщину, одетую в платок и белую рубаху с узорчатым платьем.        — Ох, девица, проснулася! — сказала она. — Ты как тут очутилася, дитя?        — Я… — с губ слетел хрип. — Не знаю… Я просто шла домой и…заблудилась.        — Ох, горе ты луковое… Ай да со мной! Поможешь мне донести эти корзинки, да я тебя барыне после представлю.        — Хорошо… — Вера встала и, потянувшись, заметила рядом с женщиной два наполненных до краёв вёдер с ягодами. В одном темнела черника, в другом алела земляника — видно, женщина собирала всё подряд, что попадётся.        — Бери вон то, красненькими ягодками. Земляницей их кличут. А это, с чёрными, я возьму. Их чернегой у нас зовут. Барыня наша больно любит из неё варенье да пироги. Это лето выдалось уж больно хорошим, так что велела барыня ягоды собрать…        — Вот как… — Вера взяла ведро и пошла рядом с женщиной. — А кто ваша барыня, извольте спросить.        — Вот придём — и ты всё узнаешь… Ух, любопытная же ты однако. Что в лесу то хоть делала? Нежели нечисть туда приволокла?        — Нет, ни в коем разе! — Вера попробовала говорить также, как говорит женщина и, вроде, получалось. — Я прогуливалася просто… Не спалось мне. Сны дурные видела.        — Ох, бедолажка! Но ничего — скоро сны хорошие будут. Заварю тебе чаю с ромашкой и мятою — уснёшь так крепко, что петухи не разбудят!        — Это правда… Я крепко сплю и плохо просыпаюсь…        — Ничего, девица, вскоре всё изменится. — женщина на миг остановилась и прошлась по Вере чуть прищуренным взглядом. — Одета ты не по сезону, да и кофтейка у тебя интересная, а пуговицы то какие… Сама?        — Сама… — Вера чуть улыбнулась. — Но с каким трудом. Эту…шерсть было не так просто…окрасить.        — Вот оно как! Понимаю-понимаю.              Вскоре они вышли из леса и Вера увидела небольшой домик с балконом и двумя пристройками по бокам. Но что-то в этом доме казалось ей знакомым, будто она его видела где-то.        — Ну, чего застыла, пойдём скорее… — женщина вновь посмотрела на Веру. — Ох, а и сразу не заметила — какая же ты бледная! Небось болеешь часто!        — Нет, что вы… У меня так с рождения. — быстро выкрутилась девушка, в мыслях выдохнув, но быстро оказалась рядом с женщиной. — Меня как только не звали и бледной поганкой, и мелом, хоть и цвет не похож…        — Ох, поганка тебе ближе, но в отличие от неё — ты не ядовита… — к женщине подошла молодая девушка, одетая как горничная.        — Марья Степановна, вот вы где. О, а кто это с вами?        — Потеряшка. Как хоть тебя звать то, девица?        — Верой… — девушка чуть опустила голову.        — Хорошее имя. Ну, Наташка, забери-ка вёдра — пусть ягоды перебирают, а я к барыне пошла. Может, разрешит оставить нашу потерянную девицу.        — Как скажете. — и Наташа забрала с лёгкостью оба ведра и ушла, а женщина вернула взгляд к Вере.        — Пойдём. Госпожа наверное в гостиной отдыхает. Главное — молчи, пока тебе слово не дадут, ты меня поняла?        — Конечно-конечно!              Вера осмотрелась, поймав на себе любопытные взгляды групп детишек, что, похоже играли, но отвлеклись на неё. Вера чуть дёрнула рукав, будто поправляя одежду, да и медальон она спрятала под одежду — мало ли что.              И она вошла вслед за Марьей Степановной во внутрь здания. По пути Вера встречала многих мужчин и женщин и все они были одеты…иначе, да и здание тоже выглядело по-другому.              Марья Степановна остановилась у двери и вытянула руку к Вере, будто говоря «стой здесь», а после прошла в помещение и сказала:        — Елизавета Алексеевна, сударыня наша…              И тут до Веры дошло. Глаза девушки стали больше, а руки прижались к груди — она попала в прошлое! И не в простое прошлое, а в дом к самой Арсеньевой и её внуку — великому поэту — Лермонтову!              «Что же…это получается? Я, да и в прошлом?! — Вера стала лихорадочно соображать. — Как такое вообще случилось? Неужели это всё из-за того белого призрака? Но зачем?.. Почему именно я?»        — Чего стоишь, пойдём, сударыня видеть тебя желает, — услышала она чуть грубый голос Марьи Степановны. — Ох, ты тала ещё бледнее, да и глазки забегали… Волнуешься что ль?        — О-очень… — честно ответила Вера.        — Всё в порядке — барыня только и рада будет. Ей лишние руки всегда будут нужны. Особенно сейчас. — женщина чуть приобняла Веру и завела в гостиную.              Гостиная была небольшой, с синевато-голубыми стенами, на которых были нарисованы мелкие кружочки. На стенах висело по карине на каждой из сторон. В углу стояла белая печка, которой обогревают комнату зимой. Стояло небольшое кресло и что-то, похожее на кровать и диван.              За полосатым белым диваном с окрашенным в чёрный деревом восседала, как на троне, женщина. Она была явно старше Марьи Степановны. Вид у неё не грозный, но вызывающий уважение. Она смотрела на Веру с интересом, держа в руке книгу. Для образа не хватало ещё очков, но девушка не сказала ни слова, лишь медленно прошла дальше.              На минуту Вере даже показалось, что один не верный шаг — и Елизавета Алексеевна её проглотит, а потому, смотрела куда угодно, но не ей в глаза.        — Вот, это Верочка, сударыня. — сказала Марья Степановна, что спасала положение и бедная девушка была ей за это благодарна. — Нашла её одну одинёшеньку в лесу.        — Оставь нас. — с теплотой в голосе сказала сударыня, после чего Марья Степановна покинула гостиную, прикрыв дверь. Теперь Вера и бабушка Лермонтова остались одни.              Вера от волнения начала пальцами перебирать ряды в своей вязанной кофте, чуть опустив голову, будто ожидая наказания за проступок, который она не совершала.              Елизавета Алексеевна же с интересом рассматривала девушку. Вроде не дурна собой, тело рабочее, а руки…заметно сразу — работящие. Но нужно рассмотреть её ближе.        — Посмотри на меня, — строго сказала Елизавета Алексеевна и Вера сразу подняла голову, заметив, как с дивана встала сударыня и подошла к ней. Глаза у той бегали, рассматривали так, будто Вера вдруг стала товаром, но она понимала — это необходимо. — Ну, Вера, что ты умеешь?        — Я…Я умею вышивать, шить, готовить немного… — бабушка Лермонтова взяла руки девушки и стала их рассматривать.        — Хорошо… А за детьми ты присматривать сможешь?        — Конечно могу, сударыня.        — Чудесно… — рука Елизаветы Алексеевны легла на плечо Веры. — Нашей няне как раз нужна будет замена, когда той не будет. Станешь её помощницей. Также и за домом следить будешь — Марье Степановне помогать. А там и посмотрим…        — Премного благодарю вас, госпожа! — Вера улыбнулась и чуть присела, как бы делая реверанс, но потом одёрнула себя — крестьянам не положено подобное — нужно делать поклон! — А…я…это…        — Девочка, не волнуйся, я тебя не прогоню. Вижу, что ты работящая и наверняка умная девушка, а мне такие как раз и нужны. — госпожа посмотрела в сторону двери. — Марья Степановна! Позовите Христину!        — Хорошо-с! — донеслось из-за двери, а вскоре послышались шаги.        — Присядь пока, деточка. — Елизавета Алексеевна указала на кресло и Вера, чуть поклонившись, аккуратно села на него, продолжая руками перебирать ряды.              В комнате было так тихо, что Вере на миг почудилось, что это молчание превратилось в одеяло и окутало их обеих, только вот Вере было трудно дышать. Ещё никогда она не видела никого из них вживую! Особенно девушка мало слышала о няне Лермонтова. Про неё даже и слова не говорят…              Вскоре в гостиную пришла Марья Степановна и вслед за ней уже пожилая женщина, одетая в тёмные одежды, белый расшитый кружевом воротник. На голове был очаровательный чубчик, из-под которого были видны пара седых прядей. Похоже, что это и была та самая няня Лермонтова — Христина. Старушка подошла к Вере ближе положенного, но потом девушка заметила её прищуренные глаза.        — Так это ты теперь будешь моей помощницей? — спросила та чуть хриплым голосом, но он всё также был мягок, почти как у неё — Веры.        — Всё верно, матушка, — сказала Вера, смотря в чуть смягчившиеся глаза Христины, что уже отошла.        — Ишь, какая молодая, значит будешь помогать мне приглядывать за этим милым беспризорником приглядывать. Пойдём, покажу тебе комнату. Благо Марья постаралась найти комнату поближе ко мне, так что не волнуйся — всё тебе найдём…        — Благодарю вас, сударыня, Марья Степановна! — Вера каждой в ноги поклонилась, а после пошла вслед за Христиной.              Только девушка покинула гостиную, Елизавета Алексеевна посмотрела на Марью Степановну.        — Мне даже любопытно — откуда такой молодой девушке взяться в лесу… Не бось сбежала откуда?        — Ничего неизвестно, сударыня. Она как снег в июне очутилась… Но жалко её стало, но как руки увидала, так поняла — лучше уж взять, а то такую потеряем…        — Вот как… Вы молодцы. Присматривайте теперь за ней. И глаз старайтесь не спускать. Пусть что странное в её поведении — сразу мне докладайте.        — Как вам будет угодно, сударыня…              Вера шла за Христиной и осматривалась по сторонам, будто находилась в самом настоящем музее. Да, ей вспомнилась одна поездка с классом, вот только долго они там не были, а потому рассмотреть всё не получилось.        — Сейчас зайдём на кухню — возьми поднос с тёплым молоком, хлебом и мёдом, а потом пойдём юного Мишеля кормить. — говорила старушка, порой оглядываясь, будто боясь, что Вера будет отставать. — Он отказывается есть. Болеет тяжело… Ох, горе то какое… Мне надобно убедиться, что ты сладишь с Мишелем, а то сколько мне помощниц не брали — ни одну этот сорванец не слушался… Ух…        — Конечно, матушка. Я буду очень стараться. Но не всё так скоро будет. Всему нужно время. — спокойно сказала Вера, чуть улыбаясь.        — Посмотрим-посмотрим. — они подошли к двери, а когда открыли, то это оказалась кухня. Не в привычном понимании для Веры, но всё же было что-то знакомое.              К ним подошла довольно пышная, скорее всего, кухарка и как-то странно стала сверлить Веру взглядом.        — Лукерья, ты приготовила ужин для Мишеля? — спросила Христина.        — А как же, Христина Осиповна, обижаете, — и женщина ушла, а вскоре вынесла поднос со всем нужным. Христина посмотрела на Веру.        — Бери и пойдём. — и вышла с кухни. Девушка подошла к подносу и стала думать — как удобнее взять.        — Что, только на службу ступила? — спросила Лукерья.        — Да, Лукерья… Простите, как вас по батюшке? — поинтересовалась Вера, уже собираясь аккуратно взять поднос.        — Лукерья Ивановна. Запомни.        — Буду, Лукерья Ивановна. — Вера чуть поклонилась и вышла из кухни. Вслед услышала тихое фырканье, но та не обратила внимания.              Христина Осиповна уже стояла на верху лестницы. Точнее сказать — на одном повороте.        — Поднимайся и жди меня. — сказала старушка и Вера, сжав края подноса, стала аккуратно подниматься, стараясь ничего не задеть и ни обо что споткнуться. Также Вера аккуратно обошла Христину, чтобы поднос не пострадал и поднялась выше, после чего, чуть отойдя от лестницы, стала ждать старушку. Она медленно начала подниматься, а после пошла к одной из комнат. Постучалась.        — Мишель, время ужина. — сказала Христина. За дверью послышалось шуршание. Старушка, чуть подождав, отворила дверь. На Веру подул тёплый воздух, а пройдя немного в комнату вслед за Христиной, то увидела на кровати мальчика. Жёлтые стены комнаты делали её уютной, несмотря на болезнь. Мишель сидел, нахохлившись, укрытый тяжёлым одеялом, и смотрел на вошедших исподлобья. На нём была длинная ночная рубашка, тёмные волосы растрёпаны, а глаза — большие, тёмные, смотрели с таким вызовом, будто он готовился к битве.              Кровать, на которой он сидел, была массивной, с резными ножками, обитая тканью желтоватого оттенка. Рядом, на небольшом столике, стояла свеча и лежала книга.        — Мишель, — Христина подошла ближе, — я привела новую помощницу. Её зовут Вера. Она будет мне помогать и, если нужно, приглядывать за тобой.              Мальчик перевёл взгляд на Веру. Та стояла с подносом, стараясь не пролить молоко, и чувствовала, как её разглядывают. В его глазах было не детское любопытство, а оценивающий, почти взрослый взгляд.        — Она что, тоже будет меня кормить с ложечки? — буркнул он. — Не надо. Я не хочу.        — Мишель, — строго сказала Христина, — ты болен. Тебе нужно есть.              Он отвернулся к стене, демонстрируя, что разговор окончен. Вера смотрела на него и усмехнулась. И пусть, что он ещё мал, но характер уже показывает.        — Христина Осиповна, можно я попробую? — спросила Вера тихо. Старушка косо посмотрела на неё.        — Ты уверена?        — Конечно.              Христина посмотрела на Мишеля.        — Я оставлю тебя с Верой, но смотри у меня — если не поужинаешь — нажалуюсь Елизавете Алексеевне. — и старушка покинула комнату, закрыв за собой дверь. Вера выдохнула и спросила:        — Могу ли я подойти?              Получив в ответ тишину, она мысленно сама себе кивнула и стала медленно идти.        — Мишель, я понимаю, что кушать не особо и хочется, но…это необходимо. — Вера поставила поднос на стол, подошла к его постели и села на самый край.              Мальчик посмотрел на Веру через плечо: долго и со странным блеском в карих глазах.        — Ты… — начал он и запнулся.        — Я? — переспросила Вера мягко.        — Ты пахнешь… как мама, — сказал он тихо, почти шёпотом, и, испугавшись своих слов, отвернулся к стене, спрятав лицо.              У Веры сжалось сердце. Она прекрасно помнила эту историю. Знала, что мать он потерял рано. И что этот запах — трав, тепла, дома — мог быть для него самым родным на свете.        — Правда? — спросила она шёпотом.              Он не ответил. Только плечи чуть вздрогнули.        — Мишель, можно я сяду ближе?              Молчание его она вновь восприняла как согласие, а потому чуть ближе двинулась на кровати, но так, чтобы видеть его лицо, но не нависать.        — Я знаю одну сказку. Очень странную. Про девочку, которая умела летать.              Он чуть повернул голову. Косился на неё одним глазом, но продолжал молчал.        — Не бывает таких.        — В сказках бывает всё, — улыбнулась Вера. — А хочешь, я сначала дам тебе молока с мёдом, а потом расскажу?        — Не хочу. — Если съешь хоть ложечку, — Вера вернулась к подносу, взяла ложку и вернулась на кровать, — я расскажу тебе самую длинную сказку. На всю ночь.              Он посмотрел на неё. На ложку. Снова на неё.        — На всю ночь? — переспросил с сомнением.        — Обещаю.        — А если я не съем?        — Тогда я всё равно останусь, — девушка пожала плечами. — Посижу рядом. Так тихо, чтобы ты не боялся.        — Я не боюсь!        — Знаю. Просто иногда даже самые храбрые любят, чтобы кто-то был рядом.              Он вновь замолчал, потом нехотя обернулся и сел на кровать ровнее. Вера протянула ложку. Он взял, отпил и чуть поморщился.        — Тёплое.        — Так и должно быть, — она забрала ложку и поставила на поднос. — А теперь слушай.              И начала рассказывать. Про девочку, что жила в обычном мире, но однажды поняла, что может летать. Как она боялась, что её не поймут. Как нашла друзей. Как однажды встретила мальчика, который тоже был особенным…              Мишель слушал. Сначала настороженно, будто подслушивал серьёзные и важные разговоры, но потом всё внимательнее и внимательнее. Вера бережно дала ему хлеб, чтобы он мог закусывать, да бы не только пить молоко.              Однако когда сказка подошла к самому интересному месту, Вера сделала театральную паузу, с улыбкой смотря на мальчика.        — А дальше? — не выдержал он.        — А дальше — завтра. Сказка длинная. На всю жизнь, помнишь?              Он насупился, но спорить не стал. Только спросил:        — Ты завтра придёшь?        — Приду.        — И доскажешь?        — И доскажу.              Он подумал, потом кивнул и лёг, укутываясь в одеяло. Но прежде чем закрыть глаза, посмотрел на неё.        — Вера, — тихо позвал он.        — М?        — Ты правда пахнешь как мама. Не уходи.              У Веры защипало в глазах. Она с нежной осторожностью погладила его по голове и шепнула:        — Я буду здесь. Я никуда не уйду.              Михаил закрыл глаза, а через несколько минут дыхание стало ровным.              Вера посидела ещё немного, глядя на его спокойное лицо, а потом тихонько встала, взяла поднос и вышла.              В коридоре её ждала Христина. На её лице было странное спокойствие, которое она ранее не видела.        — Ну что? — спросила старушка.        — Уснул, — улыбнулась Вера. — И всё молоко выпил, закусив хлебом.              Христина посмотрела на неё с новым уважением.        — А ты и вправду… особенная. Пойдём, покажу тебе твою комнату, а поднос я потом унесу.        — Спасибо, Христина Осиповна.              Комнатка оказалась напротив спальни Мишеля, что очень удивило Веру, ведь она думала, что будет спать на первом этаже. Христина Осиповна отдала девушке ключи, сказала что-то про одежду и белье для постели, а после ушла, сказав, что всё это ей вскоре принесёт Наташка. Вера поклонилась и, наконец, вошла в комнату.              Стены были привычно белые, окно выходило на лес. Кровать стояла подле окна, рядом небольшая тумбочка и комод с чуть потрескавшейся краской. Зеркало было накрыто тканью. Всё было очень даже неплохо, а когда она обернулась, то увидела совсем маленький столик и стульчик. Вера села на кровать…и та оказалась довольно твёрдой, но она уже успела привыкнуть к более мягким, но, что имеем, то имеем как говориться.              Вскоре, как и говорила Христина, пришла Наташка и сразу отдала девушке постельное белье и одежду и также стала посвящать во все тонкости её работы: от того — во сколько вставать до того — во сколько Мишелю спать надобно и что он ест, а в конце добавила, что при любой свободной минуте Вера может прийти к ней и она, Наташка, даст ей рукоделие.              Вновь поблагодарив свою старшую коллегу, Вера стала заниматься уборкой в комнате — какой вообще возможно было в такое ограниченное время.              Постельное бельё слушаться Веру никогда не хотело, вот и сейчас она с усилием делала попытку заправить одеяло, но в результате плюнула на это и решила укрываться лишь пододеяльником, а одеяло будет использовать для того, чтобы матрас был хоть чуток удобнее.              И когда, наконец, со всем было покончено, она решила переодеться. И среди особой формы она заметила ещё и ночную сорочку, что её очень удивило. Похоже, что Елизавета Алексеевна ещё и так внимательно относится к простой «потеряшке»… С одной стороны это было очень приятно, но с другой — теперь у Веры появилось внутреннее желание оправдать ожидания её новой госпожи…              Вера лежала в постели и смотрела на потолок. Сегодня был особенно насыщенный день, а потому девушка даже не успела закончить фразу: «сплю на новом месте — приснись жених невесте», прежде чем нежно окунуться во тьму, где её ждало звёздное небо…