Из леса в лес

      С момента «попадания» прошло… Вера не могла сказать точно — сколько. Однако с каждым днём она уставала всё сильнее и сильнее. От такого огромного количества физических нагрузок, к которым она никогда бы не смогла привыкнуть.              Но эта усталость не сравнилась бы с улыбкой юного Мишеля, что с горящими глазами ждал её сказок. Даже Христина порой ворчала на неё, ведь Мишель едва ли слушался её, а потому однажды Вере пришлось серьёзно поговорить с мальчиком и тот, прижимаясь к ней, пообещал, что будет слушаться.              Сегодня Вере дали задание — наткать полотенец штук три. Ей показали комнату, где стоял ткацкий станок, выдали нити и оставили, прикрыв дверь. Вера смотрела на станок и с интересом стала его изучать. Видала она такой в одном документальном фильме…или это всё же было аниме? Она даже помнила, как сходила на курс по ткацкому мастерству…когда-то. И пусть первые ряды получились не очень, зато дальше — всё получалось лучше.              Вера стала ходить вокруг станка, вспоминая и бубня под нос — как правильно «заправить» его, чтобы начать ткать.        — Так… задний навой — это для основы. Так?.. Так-так… Угу… Передний — для готового полотна. Нити надо продеть в ниченки… Вроде, это вот в эти петли, — она провела пальцем по рядам вертикальных нитяных петелек. — Потом через бёрдо, эту гребёнку… И закрепить. Легко сказать, да трудно сделать!              Она вздохнула, взяла первую нить и принялась за работу. Сначала было трудно — нити путались, порой так и норовили выскользнуть из рук. Но память упрямо подсказывала движения: тот курс по ткацкому мастерству всё продолжал всплывать, пусть и отрывками, пусть и не сразу. Тогда это было просто любопытство, а теперь — спасение.              Через час первые несколько нитей были на месте. Вера вытерла пот со лба и улыбнулась. Получается! Но не стоит останавливаться — три полотенца ещё впереди и они не собирались ждать, пока она промучается с нитями.              Вера уже собралась начинать ткать, как вдруг почувствовала чей-то взгляд. Повернула голову и в дверях увидела маленького Мишеля. Он стоял, замерев, и смотрел на её руки с таким любопытством, будто наблюдал за настоящим волшебством.        — Ой, — выдохнула она и чуть улыбнулась. — Вы что тут делаете, барин?              Мишель хотел было ответить что-то колкое, как обычно, как он это делает всегда, однако язык совсем не слушался.        — Я… — начал было мальчик и замолчал, а потом вдруг выпалил: — А что вы ткёте?              Вера посмотрела на станок, потом на него.        — Да так… рушники для кухни. Хотите посмотреть?              Мишель кивнул и вошёл.              Вера чуть подвинулась, освобождая на лавке место рядом с собой. Он сел. Слишком близко. Надо бы отодвинуться. Но мальчик не отодвинулся.        — Вот, видите, — девушка показала на нити. — Основа — это те, что вдоль. А уток — поперёк. Я челноком провожу, и получается узор.              Он смотрел на её руки. На то, как легко они двигаются, как она поправляет выбившуюся из немного распустившейся косы прядь волос.        — А… а вы откуда? — спросил он, чтобы не молчать, чтобы не было той давящей тишины, что не нравилась ему.        — Издалека, — ответила она тихо. — Очень издалека.        — Из какой губернии?              Вера чуть улыбнулась, но как-то грустно.        — Из такой, про которую вы ещё не знаете.              Он нахмурился. Хотел было спросить ещё что-то, но она вдруг поинтересовалась сама:        — А вы, барин, любите сказки?              Он опешил.        — А… я… ну… читал. И няня много рассказывала…        — Я могу рассказать. Ещё одну. Хотите?              И он, десятилетий мальчик, который уже считал себя слишком взрослым для сказок, вдруг понял, что очень хочет. И не только по вечерам. Всегда. И даже сейчас, пока Вера ткёт рушники.        — Хочу.              Она вновь улыбнулась — тепло, по-настоящему — и начала:        — В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царевич…              А Мишель сидел и слушал. И смотрел, как её руки продолжают ткать. И думал: «Вот бы она всегда была рядом. Вот бы всегда так.»              Он не знал тогда, что это чувство называется любовью. Он просто знал, что здесь, рядом с ней, ему хорошо. Спокойно. Так спокойно, будто он дома, не смотря на то, что живет в нём… Нет, это был другой дом — как храм, как… Он не мог подобрать слов, будто не было в мире придумано того слова, чтобы выразить это чувство… Или оно уже есть, а ему оно неизвестно?              Когда сказка кончилась, она посмотрела на него и сказала:        — Приходите ещё, барин. Я ещё многое знаю. И не только сказки.              Он кивнул, встал и пошёл к двери, но остановился.        — Вера, — сказал Мишель, не оборачиваясь. — Я приду. Завтра.              И выбежал.              Вера посмотрела ему вслед и вздохнула, чуть посмеявшись.        — Приходи, Мишель, — прошептала она, возвращая взгляд к станку. — Приходи. Я буду ждать. Всегда…       

      ***

             Вскоре Мишель заболел. По словам няни — намного тяжелее, чем в прошлые годы. Вера хотела помочь, но Христина была против, лишь изредка позволяя приближаться к мальчику. И когда такие моменты случались — Вера делала всё возможное, чтобы мальчику было проще пережить болезнь.              Мишель вновь перестал нормально есть и даже недавняя диета не помогала, от чего няня и почти все слуги, включая сударыню — плакали от горя. Вера порой тоже слёзы лила, но делала это незаметно, чтобы не расстраивать Мишеля, ведь ему и так трудно… Но видеть, как хрупкое тело покрывается сыпью и «узелками» — было страшно и больно.              Вот и сегодня вечером Вера пришла его навестить, чтобы попробовать накормить. Куриный бульон с редкими кусками курицы — мог быть вполне неплохим ужином. Потом Вера решила добавить ещё и чай с ромашкой и мятой, но сахар добавлять не стала — во избежания всякого. И уже немного погодя нашла вчерашний, чуть подсохший белый кусок хлеба.              Подойдя к двери, Вера довольно громко сказала:        — Мишель, это я. Могу я войти?              После недолгой паузы, Вера с усердием открыла дверь. В комнате было прохладно, но вот Мишель лежал на кровати, закутавшись в одеяло. Он смотрел на неё, а после лёг к стене.        — Снова куриный суп? — спросил он. — Не буду! Я хочу сладости!        — Мишель, я всё прекрасно понимаю… — Вера поставила поднос на стол у кровати и села на постель. — Но тебе нельзя сладкое. Бульон поможет тебе поправиться, а чай — быстрее уснуть. Ты ведь не хочешь, чтобы я перестала тебе сказки рассказывать?        — Нет! — мальчик сел и смотрел на неё чуть слезящимися глазами и нахмуренными бровями. — Ты всё равно их будешь рассказывать. Я знаю.        — Да, но Мишель… Кушать тоже нужно. Твоё тело сейчас внутри борется с опасным и страшным монстром! И чтобы у тела, как у смелого рыцаря, были силы на сражение — ему нужны доспехи и силы. Еда станет теми самыми доспехами и силами, что смогут одолеть монстра и ты спасёшь своё королевство!        — И всё будет хорошо? И я смогу выходить гулять?        — Конечно. Если только Елизавета Алексеевна разрешит. Она ведь о тебе так беспокоится…        — А ты? — мальчик чуть склонил голову. Вера улыбнулась и погладила.        — И я тоже.        — Тогда… Я должен вырасти и тебя защищать! — вдруг сказал мальчик, что очень удивило Веру. Она прыснула и засмеялась. — Ч-что смешного? — Мишель скрестил руки и надул губу. Вера отвернулась и начала стараться успокоиться.        — Мишель… Такие слова не говорят просто так, ты ведь это понимаешь? — Вера вернула взгляд к нему. — Если понимаешь, то кушай давай, а то холодный бульон и чай — это не вкусно.        — Угу.              Вера смотрела на то, как будущий великий поэт сидит и спокойно съедает суп, чуть дрыгая ногами. И если бы она об этом кому-нибудь рассказала, в её веке, то ей бы никто не поверил. Покрутили бы у виска или вовсе — в психбольницу бы отправили…              После того, как Мишель быстро съел суп и выпил чай, даже не притронувшись к хлебу, он вмиг завернулся в одеяло и и уже с ожиданием смотрел на Веру.        — Сказку. — напомнил он. Вера улыбнулась, а после сказала:        — Хочешь, я покажу тебе секрет?              Михаил недоумённо смотрел на Веру, будто перед ним была не она, а кто-то другой.        — Мишель, просто дай руку.              Мальчик медленно протянул ладонь. Вера аккуратно взяла её, перевернула и начала водить пальцем по коже.        — Вот здесь, видишь? Это не просто линии. Это — реки. А здесь… — она чертила кружочки вокруг узелков на его запястье, — это горы. А это — звёзды.              Мишель приподнялся, посмотрел.        — Звёзды? Где?        — Вот, — она показала на бугорки. — Каждая шишка — это звезда. Давай соединим их и посмотрим, какое созвездие получится.              Она рисовала воображаемые линии между узелками на его руке.        — Смотри: это — Большая Медведица. Видишь ковш?              Мишель всматривался в свою руку. И впервые за весь день на его лице появилась не только боль, но и любопытство.        — А здесь можно нарисовать дракона? — спросил он тихо.        — Можно, — улыбнулась Вера. — Хочешь, я нарисую тебе целую вселенную?              Он кивнул. И пока Вера «рисовала» узоры на его руках, он забывал о боли. Потому что его тело вдруг перестало быть «противным», каким он считал его до сего дня — оно стало картой, по которой можно путешествовать, даже не выходя из постели!              Но в какой-то момент Миша вдруг оторвался от своих рук и стал разглядывать Веру. Она казалась ему даже интереснее, чем он сам. Волосы пылали рыжим, когда на них падал солнечный цвет, а глаза… Глаза походили на прекрасные озёра, в которых он не бывал никогда… Сама она была… Мягкой, словно сама она спустилась с неба. Как ангелы, что изображены были в храме. Но где же тогда у неё крылья? Неужели их нет?        — Мишель, что-то случилось? — спросила Вера, смотря на мальчика с беспокойством. Он вернул взгляд на руку.        — Нет, ничего…        — Ничего не болит? — рука Веры легла на его лоб. — Температура есть, но чуть слабая…        — Всё в порядке. — Мишель зарылся под одеяло с головой. Вера не ожидала такого, но потом погладила его по спине через одеяло.        — Тогда ладно. Спи крепко. И пусть тебе приснится что-то хорошее… — Вера встала с места и, собрав всё в поднос, пошла на выход. В дверях она остановилась и обернулась. Усмехнувшись, она вышла.              Мишель сел на кровать и смотрел на дверь — туда, куда ушла Вера. Он положил свою руку на лоб, пытаясь повторить её жест… Лицо пылало, но боль в теле будто ненадолго прекратилась и он выдохнул.       

      ***

             С того ужина прошло время. Мишелю и вправду становилось легче, но не сильно, а потому Елизавета Алексеевна вызвала доктора — Ансельма Левиса. Вера тогда стояла неподалёку, пока врач внимательно осматривал мальчика.              После осмотра Левис долго что-то писал в своём блокноте, а после сказал, что следует попробовать лечить мальчика «новомодной европейской диетой», в состав которой входили ржаной хлеб и листья крессалата. Вера хотела встрять, но решилась смолчать — не хватало ей ещё проблем наживать, а потому, под надзором Христины, приходилось заставлять Мишеля это есть.              В один из вечеров Вере совершенно не получалось уснуть. Мысли спутывались так, будто они вдруг превратились в цветные клубки и теперь ей предстояло всё это распутать. Поднявшись, она подошла к окну, за которым уже приближалась зима. И Мишелю сейчас уже… Вроде 9-10 лет исполнилось — Вера не запомнила. Радовало лишь то, что Мишелю становилось легче.              Накинув на себя вязанную шаль из шерсти овечки, она решила проведать Мишеля. Тихо подошла к его двери и чуть приоткрыла её, а когда заглянула, то заметила белую горку, что сидела на полу и смотрела в окно.        — Мишель? — тихо позвала Вера и мальчик обернулся к ней. — Чего не спишь?        — Не получается… — ответил он. — Даже после твоих сказок. Почему так?        — Ну… — Вера задумалась, а после спокойно ответила. — Может, сон ещё не пришёл? Давай попробуем призвать. Не сказкой, а, например, колыбельной.        — Но я ведь уже не маленький…        — Все мы маленькие, просто со временем наша роль меняется — на смену маленькому ребёнку приходит подросток, а подростку — взрослый. Но все они — внутри нас. Так что… Иди на кровать.              Мальчик медленно перебрался на кровать и лёг на спину. Вера, уже по привычке, села на кровать и запела тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть ночь:              «Крепче камня стали мои руки,       Одинокая луна мне подругой…»              Мишель замер. Её голос был таким тёплым, таким родным, что внутри сразу разлилось спокойствие. А лунный свет, что падал на неё — вновь возвращал её к образу ангела, правда без крыльев.              «Милый, закрывай глаза…»              И он послушно закрыл. И слушал, как она поёт про солнце, про горы, про дорогу. А когда дошло до:              «Баю-баю, судьбу заклинаю,       Благосклонно быть к моему раю…»              Он вдруг понял, что этот «рай» — это он. Она поёт о нём. Просит судьбу быть к нему доброй.              Слёзы потекли из-под закрытых век.              «Пусть тебе спокойно спится,       Я своим телом укрою…»              Она гладила его по голове, и он чувствовал себя в полной безопасности. Впервые после смерти матери. И даже не смотря на любовь няни Христины и бабушки — Вера была будто ближе всех. Она стала особенной. Такой особенной, что хотелось быть рядом с ней всегда. Хотелось смотреть, как она ткёт, как вышивает, поёт…              «Обернусь твоей серой волчицей,       Под белой луной спи, малыш мой…»              — Я не малыш, — прошептал он сквозь сон.              — Малыш, — улыбнулась Вера. — Самый любимый малыш на свете.              И он уснул. Крепко, без снов, без страхов, а она сидела рядом, гладила его по голове и думала: «Я всё сделаю, чтобы ты жил. Всё».              Услышав мерное сопение, Вера медленно встала с кровати и вышла из комнаты и пошла в свою, где, едва встретившись головой с подушкой — уснула.       

      ***

             Вера закончила укладывать последний слой огурцов — с укропом, хреном и смородиновым листом — и накрыла кадку чистой тряпицей. Сверху — деревянный круг и груз.              — Ну всё, — сказала она довольно, похлопав руками, будто убирая с них грязь. — Теперь пусть стоят, ква-асятся.              Она счастливая вышла из погреба, прикрыв за собой дверь.              А через некоторое время дверь приоткрылась снова.              Маленькая голова с тёмными вихрами просунулась в щёлку. Мишель огляделся. Никого. И юркнул внутрь.              Он уже несколько дней ходил вокруг этой кадки. Бабушка говорила, что огурцы будут готовы только через месяц. Но он чувствовал этот запах — укропа, чеснока, чего-то такого вкусного, от чего аж слюнки текли.        — Ну, может, один, — прошептал он, убеждая самого себя в том, что он делает. И делает что-то…секретное и важное!              Он с трудом отодвинул круг, запустил руку в рассол, перед этим закатав рукав. Вытащил огурец — зелёный, с мелкими пупырышками и мокрый.              Откусил.        — М-м-м… — зажмурился от счастья.              И тут дверь отворилась.        — Мишель.              Мальчик замер с огрызком в руке. Как кот, пойманный на краже рыбы. Вера стояла на пороге, скрестив руки на груди. Но в глазах он не видел злости — только пляшущие в них смешинки.        — Ты что это делаешь, м?        — Я… это… — Мишель спрятал огурец за спину. — Я просто проверял, готовы ли.        — Ага. И как? Готовы?        — Не очень… Ещё сырые.        — И поэтому ты их ешь сырыми?        — Ну… это… Это для науки! Ничего ты не понимаешь…              Вера подошла, чуть присела и взяла его за подбородок, заглянув в глаза.        — Мишель, если ты будешь таскать огурцы каждый день, они не доживут до зимы. А зимой мы останемся без огурцов.        — Я не каждый день, — насупился он. — Я только сегодня.        — А вчера?        — Вчера это был не я. Это… это кот, наверное.        — Ах, кот, — повторила Вера с театральным удивлением, — который уж очень похож на маленького мальчика.              Мишель покраснел и опустил глаза, будто его отчитывают за что-то серьёзное, хоть это и было не совсем так.        — Ладно, — вздохнула Вера. — Давай договоримся. Один огурец в неделю. Но только с моего разрешения. Идёт?              Он поднял глаза, в которых загорелась надежда.        — Идёт!        — Тогда доедай этот, — Вера вновь встала во весь рост. — А я никому не скажу.              Он счастливо откусил ещё кусок и спросил с набитым ртом:        — Вера, а ты ещё будешь солить?        — Буду. Каждую осень. И ты будешь помогать.        — И таскать?        — И таскать. Но понемногу.              Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё сердце таяло.        — Договорились.              И доел огурец, сидя на полу в погребе, рядом с кадкой, пахнущей укропом и счастьем.       

      ***

             За окном постепенно становилось всё белым-бело, от чего Вера куталась не только в шаль, но и в свою кофту, накинутую поверх платья, но не фартука. Она была той ещё мерзлячкой, а потому старалась как можно сильнее топить свою комнату…настолько, насколько это было вообще возможно — редко открывала окна, да бы холодный ветер не проник в комнату. Да и работала она чаще всего именно там, так что…              Марья Степановна даже и не была против, чтобы Вера работала у себя, но давала срок, чтобы «не расслаблялась ты, голубушка». На это Вера тогда хихикала, но очень благодарила Марью за такую возможность, да и Елизавете Алексеевне она, Вера, похоже приглянулась, а потому и для неё девушка вязала самые разные вещи.              Вот и сегодня она несла вышивание к себе в комнату, да бы усесться на кровать и, напевая разные песни, какие только могла вспомнить, погрузиться в мир творчества.              Мишель… Он в последнее время стал идти на поправку, но доктор Левис дал совет — съездить на Кавказ, на воды. Елизавета Алексеевна была и не против, а потому вскоре они должны поехать.              Вечер, за день до отъезда, Вера провела в сборах и всеобщем волнении. Мишель же сидел в своей учебной комнате и не выходил. Вере даже стало волнительно — что же там случилось, а когда вошла, то увидела как мальчик играет сам с собой в шахматы. Они были не черно-белые, как в её времени, а красно-белые — почти как некоторые сочетания цветов на игорных картах.              Мальчик, услышав шум у двери, обернулся. На его лице вмиг расцвела довольная улыбка.        — Вера, иди сюда, — Мишель указал на стул напротив. — Сыграем.              Девушка удивлённо подняла брови и захлопала глазами так, будто соринка попала в глаза.        — Я? В шахматы? — переспросила она.        — А что, не умеешь? Я научу. Это не сложно.        — Пф, конечно умею, — ответила Вера и села напротив. — Бабушка научила.        — Бабушка? И где ж это она научилась?        — В молодости, — Вера пожала плечами, будто врала всю свою жизнь, хотя на деле придумывала ложь на ходу, да бы не привлекать к себе излишнего внимания, хотя…она и так привлекла. — Говорила, в барском доме служила, там господа играли, она и насмотрелась. А потом, вот, меня научила.              Мишель хотел было ещё что-то спросить, но Вера уже взяла фигуру и поставила на место.        — Белые твои, — сказала она, хитро улыбаясь. — Ходи.              Мишель сделал ход. Она ответила.              Ещё ход.              Ещё.              Мишель начал играть серьёзнее.              Через почти двадцать минут он смотрел на доску с открытым ртом.        — Мат, — сказала Вера так, будто констатировала неоспоримый факт. — Хорошая была партия.              Мишель поднял на неё глаза. В них было всё: сильное удивление, неверие, и…восхищение.        — Как? — выдохнул он. — Ты… ты где так научилась?        — Моя дорогая бабушка, — напомнила Вера. — Она многое знала. И меня научила.        — Научи ещё! — выпалил он, забыв про гордость, но потом, поняв своё поведение, тихо добавил: — Пожалуйста.              Вера улыбнулась.        — Научу. Садись, покажу одну хитрость.              И они начали играть. Вновь. Она подсказывала, объясняла комбинации, показывала ловушки, которые можно будет использовать в партии и как лучше обходить ловушки противника. Он впитывал всё это как губка воду.              В голове у Веры крутилось лишь одно: «Бабушка, прости, что прикрылась тобой. Но так надо. Он не должен знать правду. Во имя безопасности всей истории… И не только её.»       

      ***

             С момента отъезда прошел месяц. Периодически, когда Мишелю становилось скучно или он хотел спать — Вере приходилось из кареты слуг переходить в карету с господами и наоборот, пока Елизавета Алексеевна не дала добро сидеть вместе с ними в карете. Христина Осиповна тогда спокойно выдохнула, ведь помощница теперь была под рукой, да и юный господин засыпал лучше.              И вот в один из дней их пути, они решили остановиться в небольшом постоялом дворе, да бы поменять лошадей, а заодно подкрепиться.              Вере совсем не спалось, да и голова ужасно гудела от таких поездок, а потому, вечером, она вышла прогуляться, да бы освежиться, благо на улице было не так холодно, как ей думалось.              Присев на небольшой стул, она выдохнула и стала смотреть в тёмное небо, на котором появилась луна, превратившаяся за поездку в месяц. Вера прикрыла глаза, как вдруг услышала странный шелест крыльев, а после что-то мягкое, большое и пушистое село Вере прямо на голову.              Она замерла, не в силах пошевелиться. В эту минуту вдруг вышел Мишель, что закутался в одеяло и смотрел на неё сонными глазами, которые протирал, а потом удивлённо охнул. — Вера!.. У тебя на голове… сова.        — Сова? — шёпотом переспросила девушка, продолжая сидеть, боясь пошевелиться.        — Она… она смотрит на меня. И глаза у неё страшно светятся…        — И что ей надо?        — Не знаю. Может, она подумала, что ты — дерево?        — Неужели я похожа на дерево?        — Ну… у тебя волосы рыжие, как осенние листья…        — Мишель, это не комплимент сейчас!              Сова ухнула прямо над ухом Веры. Девушка вздрогнула, но продолжает сидеть смирно.        — Вера, — говорит Мишель с серьёзным лицом. — Я понял. Она приняла тебя за гнездо.        — За гнездо?!        — Ну да. Ты такая тёплая, мягкая… и волосы у тебя очень пушистые.              Вера хотела было возмутиться, но во время поняла, что не может, ведь боится спугнуть птицу, которая может очень больно впиться в её голову, а учитывая — какие когти у сов…        — Мишель, сделай что-нибудь… — Вера мелко дрожала, что перешло и в её хриплый голос.        — А что я могу? Я маленький… Да и к тому же, будь я сам совой — тоже бы так сделал…        — То есть это ты её своими мыслями приманил?!        — Ну, я же не знал, что такое возможно!              Сова вновь ухнула, переступила лапками по Вериной голове, поправила крылья и заснула, прикрыв глаза. Прямо на ней.        — Она уснула… — шепнула Вера в ужасе.        — Какая же она милая, — умилился Мишель. — Вера, ты теперь официально — дерево для сов. Я так и буду тебя называть: «Моё деревце».        — Мишель!        — Что? Это ласково. И очень точно. Смотри, как ей у тебя хорошо.              Сова и правда устроилась удобно и дремлет, не обращая внимания на всех.        — И что мне теперь делать? — слёзно спросила Вера, прижимая руки к груди. — Почему она не могла сесть куда-нибудь ещё?!        — Сидеть, — философски заметил Мишель. — Ты же дерево. Деревья не ходят.        — Мишель, как только сова улетит — я тебя закопаю в сугробе.        — Не закопаешь. Ты дерево. У деревьев нет рук.              Вера смотрит на него. Внутри бурлит гнев и смех, а Мишель стоит в одеяле и сияет, ведь ему ужасно весело. Особенно если знать, что не на его голове сейчас сидит хищная птица        — Я запомню этот день навсегда, — говорит он. — Когда моя Вера стала деревом, а сова решила, что она её мама.        — Я не дерево и не мама совы…        — Но сова так не думает.              Вера закрыла глаза и глубоко вздохнула, стараясь успокоить саму себя. Сова на голове, похоже, и не думает шевелиться, ведь нашла идеальное место, чтобы немного отдохнуть.        — Мишель, — говорит она обречённо. — Когда она улетит, я тебя поймаю и…        — И что? Посадишь себе на голову вместо совы?        — Нет. Я тебя зацелую до смерти.        — Обещаешь? — он хитро улыбается.        — Дурачок ты.        — Знаю. Но твой дурачок. И сова теперь будет наша.        — Она твоя. Ты её приманил своими же мыслями.        — Значит, мы теперь семья: я, ты и сова.              Вера открыла глаза и посмотрела на мальчика. Он улыбается так светло, что сердце тает. Ну вот как на это чудо можно долго злиться.        — Ладно, — говорит она, скрестив руки, — но если она нагадит мне на платье — ты стираешь.        — Договорились! А пока… Пойду и Вере принесу одеяло, а то вдруг дерево замёрзнет… И кто тогда со мной в шахматы играть будет?              И мальчик убежал, а Вера протёрла лицо — глаза нещадно заслезились, да и сама она думала, что от страха разревётся…       

      ***

             Прошло ещё несколько недель и вот, в конце весны они, наконец, приехали. От чего же так долго? Погода, да состояние Мишеля — порой приходилось задерживаться, так что теперь, прибыв в Пятигорск и остановившись у сестры Елизаветы Алексеевны — госпожи Хастановой, что приняла их очень и очень хорошо, а особенно Веру…              Особенно учитывая, как о ней хорошо отзывались и какие только «комплименты» не говорили — Мишель, что держал её за платье — был самым главным «доказательством» того, что Вера — особенная при особенная.              И, как и всегда, Вера жила рядом с комнатой Мишеля. Точнее сказать — он сам настоял, а она особо и не отпиралась.              Сегодня был на удивление жаркий день, а потому Вера попросилась работать в помещении или где-то в комнатах с продуктами, да бы не сжариться. Дали ей задание — перебрать травы, чему она несомненно была рада.              Мишель пошёл на кухню за водой. Вера сидела на небольшой скамеечке у окна и перебирала пучки…сушёной мяты и что-то напевала.              Тихо, почти беззвучно, будто для себя, а не для кого-то.              «Рыщет, не знает жалости страшный Зверь…       Простирается ночная мгла…       Закрывай дверь, закрывай…»              Мальчик замер. Песня была странной — не похожей на те колыбельные, что она обычно пела. Или те, что пела Христина. Совсем нет. В ней было что-то… тёмное. Древнее.        — Вера, — позвал он, — что это за песня?              Она вздрогнула и подняла голову к двери.        — А? — Мишель впервые увидел, как лицо Веры стало чуть розоватым. — Это… это так, из головы.        — Не похоже на «так», — он подошёл ближе. — Спой ещё.        — Мишель, эта песня не для детей.        — А мне не для детей можно. Я уже, вообще то, большой!              Она улыбнулась. Смотрела на него — всего такого серьёзного при серьёзного, а особенно с этими его вечными «я уже большой» и подобное.        — Ладно, — вздохнула она. — Слушай.              И запела. Уже чуть громче, но всё ещё тихо, чтобы никто другой не услышал.              «Беги, милая, за тобой Зверь идёт!       У него зубы длинные, сердце не бьётся…»              Он слушал, затаив дыхание. Ещё никогда ему не приходилось слышать столь…пугающих песен, но они были так красивы, особенно когда их пела Вера…              Когда она закончила, то он сразу спросил:        — А кто такой этот Зверь?        — Это… — она задумалась. Ей никогда не приходило в голову, что кому-то придётся объяснять смысл песни, ведь обычно она слушала песни, которые понравились, а о смысле она думала в последнюю очередь. — Это… Это про то, что есть внутри каждого: страхи, болезни, тоска. Если коротко, то всё тёмное, что существует в человеке.        — А у меня есть этот… Зверь? — Есть, — сказала она честно. — У всех есть. Но ты не бойся. Пока я рядом, он не тронет.        — Обещаешь?        — Обещаю, — она погладила его по голове. — А теперь иди, не то боюсь, что тебя Христина Осиповна потеряла… Ты ведь прекрасно знаешь, что у неё и так со здоровьем не все хорошо.        — Хорошо! — Мишель налил сам себе воду, а после ушёл, посмотрев на Веру в дверном проёме. Солнце вновь легло на её волосы, что мягко сияли медным цветом… Да и сама она походила на ангела, когда солнце светило на неё.              Однако когда он понял, что слишком пристально смотрит, то быстро убежал, по пути пару раз чуть пролив воду. Глаза бегали по людям, но перед ним всё тот же образ Веры — она за ткацким станком или как сейчас — за перебиранием трав…

      

      ***

             Несколько дней спустя.              Мишель вбежал в дом запыхавшийся, с румянцем на всё его нежное личико и замер на пороге комнаты, где, по словам одной из слуг, сидела Вера.              Она сидела за ткацким станком. Челнок мелькал в её руках, нить ложилась ровнее, чем в тот раз, в Тарханах. Узор проступал медленно, будто она ткет не очередные полотенца или простую ткань, а сам сон. Она подняла глаза — и чуть улыбнулась, завидев мальчика.        — Мишель? Что случилось?              Он молчал. Переминался с ноги на ногу, а взгляд опустил, будто боялся, что сейчас она его осудит. Но, переборов себя, сказал:        — Я там… на улице… девочку видел.              Вера не остановилась. Челнок продолжал свой бег.        — Красивую?              Мишель кивнул, но тут же смутился и вновь уставился в пол. — Не знаю…наверное… — А ты чего хотел? Сказать ей что-то?        — Не… Я просто… хотел тебе рассказать.              Мишель чуть приподнял голову. Вера смотрела на него с тем особенным выражением, которое появлялось только для него. Тёплым, чуть насмешливым, но бесконечно родным.              — Иди сюда, — сказала она, кивнув на лавку рядом.              Он медленно подошёл. Сел и стал смотреть, как работают её руки. Мерный стук станка успокаивал. И рядом с ней — всё в этом мире казалось правильно.        — Она на тебя совсем не похожа, — вдруг сказал он тихо, начиная теребить рукав своей рубахи. Вера от удивления замерла на миг, но потом усмехнулась.        — Наверняка она ещё та красавица, раз ты такое говоришь…        — Но это правда ты… — Мишель от смущения покраснел ещё сильнее, да и язык вдруг стал тяжелее, что для него было непривычно. Вера временно прекратила ткать и погладила его по голове. Да так нежно, что у него сердце забилось чуть быстрее… Та девочка — совсем не была похожа на Веру, но она была также прекрасна, как она, однако Вера была для него лучше всех. Правда когда он хотел ей в этом признаться, языка, казалось, немел, а слова застревали в горле. Но главное, что Вера улыбалась. Той самой улыбкой. Только для него.              И сидел рядом с ней до тех пор, пока не стемнело.       

      ***

             Он искал её. Как и делал это всегда. Она куда-то запропастилась, что даже Христина не знала — куда, а он не мог без неё и часа. Другие служанки говорили, что ушла с Наташкой в лес за ягодами или за водой. Но он не понимал — где она, а потому решил сам её найти              Заглянул в её комнату — пусто. Подошёл к столу, на котором лежал странный потрепанный блокнот. Он замер. Внутри боролось любопытство и что-то, что взрослые называли «здравый смысл».              Однако любопытство взяло верх и он открыл блокнот и увидел там странные каракули, похожие на буквы. Это её почерк? Вера умеет писать? Но крестьяне не умеют писать… Откуда? И когда?              Он вновь стал отговаривать себя, чтобы не прочесть, но его любопытство, с которому он проиграл, победило. Он сел и начал читать.              «Неизвестно какой год, месяц, день.       Мишель сегодня снова болел. Сидела с ним всю ночь, пела колыбельные. Во сне он звал маму. У меня сердце разрывалось. Если бы он знал, что я знаю… что его ждёт… но я не могу сказать.       Не имею права.       История такого не простит.»              «Елизавета Алексеевна сегодня похвалила мои пирожки.       Если бы она знала, что я из другого времени, она бы меня выгнала. А я просто хочу быть рядом.       С ним. С моим маленьким утёнком.»              «Христина сегодня жаловалась на Мишеля. Говорит, что он без меня не может. Пришлось чуть поругать его, да бы он стал более послушным…       Маленькая врединка!»              «Мишель…       Он как маленький гадкий утёнок, который в будущем превратится в роскошного лебедя.       А я должна помочь ему им стать, чтобы он жил свою лучшую жизнь и ни о чем не жалел.       Всё-таки теперь его будущее частично зависит от меня, так что… Я должна постараться.       Интересно, как там мама с папой? А Боби?»              Лермонтов читал. Руки его дрожали.        — Вера… — прошептал он, будто обращаясь к невидимому собеседнику. — Ты… ты откуда?        — Мишель.              Голос раздался сзади. Он обернулся. Она стояла в дверях, бледная, с ужасом в глазах. Он никогда не видел её такой.        — Ты… ты читаешь?!        — Да, — он встал, сжимая в руках блокнот. — Вера, кто ты? Откуда ты? Тут написано… ты из другого времени?              Она молчала. Слёзы текли по щекам.        — Ты знаешь, что со мной будет? — спросил он тихо.        — Да, — прошептала она, подойдя к нему и забрала блокнот. — И вообще, Михаил, нельзя читать чужие дневники. Это личное пространство. Я ведь в ваше не лезу.              Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Так, будто видел впервые. Она…не ответила на его вопрос. И нотацию прочитала, как Христина, но в Вериной ругани не было того, что он слышал от няни. И Вера была права — она никогда не читала ни его блокноты, ни его книги без спросу, а он так поступил…              Он медленно подошёл к ней с опущенной головой и взял её за руки.        — Прости меня. Пожалуйста. Ты только не злись…        — Я тебе прощу, но при одном условии. — она бережно подняла его лицо. — Если ты дашь мне слово, что не будешь лезть в моё личное пространство, идет?        — Тогда и ты тоже не будешь.        — Я очень постараюсь. — Вера протянула руку с вытянутым мизинцем. — Теперь давай принесем мини клятву.        — А если кто-то её нарушит?        — С того вкусные пирожки, идет?              Мишель крепко обнял её. Вера даже охнула от удивления, но прижалась в ответ, вновь начиная гладить его по волосам.               «Моя. Моя Вера. Из другого времени. Моя.» — крутились такие слова в голове юного Мишеля, но он понимал — теперь он её точно не отпустит. Хотя и до этого дня он не желал её отпускать, но сейчас — этот блокнот только усилил это желание…