Из леса в лес

      Не так давно Мишель, будучи под впечатлением от своего отца, решил себе тоже камзол сшить. Да не абы какой, а самый настоящий — алый. Вера тогда вспомнила сразу портрет Мишеля, что чуть ли не в каждом кабинете висит, да и в учебниках он очень распространен. Там он, действительно, прекрасен… Да и сейчас, в принципе, тоже.              Спустя несколько недель Лермонтову привезли заказ. И сейчас он крутится перед зеркалом, любуясь собой. Вера зашла в комнату с бельём, так как планировала собирать стирку, но замерла на пороге.              — Ну как? — спросил Мишель, поворачиваясь к ней. — Идёт мне?              — Очень, — честно ответила она. — Вы как с картинки. — И она лишь потом поняла, что сказала это вслух.              Он довольно улыбнулся, но вдруг его голову посетила одна интересная идея, а потому он начал снимать с себя камзол, говоря:              — Вера, а ну-ка примерь.              — Что?.. — до Веры не сразу дошло — о чем он.              — Камзол. Примерь.              — Ты… Ты с ума сошёл?! — её лицо вмиг стало алым, почти как этот камзол. — Это же… это мужское! И-и вообще…              — А что такого? — он уже снял его. — Мы почти одного роста. Только верхнюю часть. Интересно же, как ты в нём выглядишь.              — Мишель, не надо…              — Надо, Вера, надо. Для науки.              Он протянул ей камзол. Она смотрит на Мишеля, на камзол, потом снова на него. Но, под его почти умоляющим взглядом, она сдалась. Вздохнув, она забрала камзол.              — Отвернитесь. — попросила она.              — Зачем? — удивился он.              — Затем, что я не буду при тебе переодеваться. Отвернись или глаза закрой.              Он послушно развернулся лицом к окну. Выдохнув, Вера стала осматривать себя, а когда поняла, что снять — быстро сняла и положила на стул рядом, а после накинула этот камзол. Он оказался ей немного великоват, но это было практически незаметно. Она посмотрела на себя в зеркало. Чуть розоватое от смущения лицо, алый камзол, юбка от наряда служанки. Выглядела она довольно…важной, статусной, что ли. Прямо как Лермонтов с того портрета.              — Можно? — спросил он, а когда услышал в ответ тихое «угу», обернулся и почти сразу замер.              Она была в его камзоле. Красный бархат сидел на ней совсем не так, как на нем. Талия казалась ему куда тоньше, чем он думал, да и плечи будто стали больше, но как она в нём… Как она в нём смотрит…              — Ну как? — спросила Вера, начиная пальцами перебирать рукав камзола. — Мне идёт?              Мишель открыл было рот, но потом закрыл. И стал больше похож на рыбу, которую выкинули на сушу, нежели на человека. Он хотел сказать что-то остроумное, но язык отказался слушаться. Вместо этого он почувствовал, как земля уходит из-под ног.              — Вера… — наконец сказал он, а потом начал оседать на пол.       — Мишель! — она сразу бросилась к нему. — Мишель, ты чего?!              Он лежал на полу с блаженной улыбкой и с закрытыми глазами.              — Господи, — внутри неё началась паника. — Что случилось?!              Ей было страшно оставлять его одного, а потому она поспешила за доктором. Обычно он жил вместе с ними в доме, так как в последнее время случалось множество…разных ситуаций разного характера.              Вскоре прибыл доктор и стал осматривать Мишеля, потом стал щупать пульс. Смотрел на Веру, на камзол, потом снова на Веру.              — С ним всё в порядке, — сказал доктор, пряча улыбку. — Просто… Как вм сказать… Он потерял сознание от переизбытка чувств. Такое бывает, обычно. Сейчас отойдёт.              — От переизбытка…чего? — Вера нахмурилась. Нет, она все поняла, но…чувств?!              Доктор чуть покашлял и отвернулся.              — Ну… от вида прекрасного. В камзоле. Понимаете?              Вера застыла, а потом покраснела так, что камзол рядом с ней кажется бледным куском тряпки.              — Он что… он из-за меня это так?              — Похоже на то, — доктор ушел, бормоча себе под нос: — Молодёжь… в моё время такого не было…              Вера смотрела вслед доктору, а когда тот скрылся за дверью, то перевела взгляд на лежащего Мишеля, который уже приходит в себя и смотрит на неё снизу вверх с таким обожанием, которое она видела лишь в детстве.              — Ох, ну и дурачек же ты. — прошептала она, спрятав лицо в руках.              — Знаю, — он довольно улыбался. — Но ты в этом камзоле… ты… ты…              — Лежи пока что, — она накрыла его пледом, что лежал на стуле рядом с его рабочим столом. — Я сейчас переоденусь.              — Не надо, — жалобно попросил он. — Ещё чуть-чуть. Я потерплю. Обещаю, что не умру.              — Потерпишь, но камзол я все равно сниму. А то ты опять сознание потеряешь, и что мне с тобой делать?              — Любить. И камзол оставить.              — Ох, ну и дурак же ты, Мишель…              Она ушла за ширму, прихватив с собой свои вещи. А он все также лежал на полу, смотрел в потолок и улыбался как ненормальный, шепча себе под нос:              — Какая же она… Господи, какая же она…       

      ***

             С того случая Вера старалась делать вид, что все хорошо, хотя на самом деле это было не так. Мишель продолжал учиться и все было довольно спокойно — по крайней мере она слышала это от других учащихся, когда она приходила навестить Мишеля, чтобы передать ему одежду и немного вкусностей. Но также она приносила письма от Елизаветы Алексеевны. Да, не так давно Вера все же решилась написать ей, чтобы успокоить и рассказать — как они живут, всего ли хватает и прочее.              Елизавета Алексеевна присылала до неприличия много денег, от чего Вера однажды чуть в обморок не плюхнулась, когда узнала — какую сумму та отправила, но благо рядом была другая служанка, что помогла прийти в чувства. С того дня Вера начала вести блокнот с тратами, чтобы примерно посчитать — что на что уходит и на чем можно неплохо сэкономить. Мишель чаще всего забирал остаток и тратил его куда хотел. Но порой он покупал Вере одежду, вещи или милые игрушки. Ей такое не сказать что не нравилось — просто было неловко из-за этого, а потому лишь краснела и уходила в комнату. Но нужное — всегда забирала, бормотала благодарность и пряталась в своей комнате, как в норке.              И вот сегодня был день, когда можно было навестить Мишеля, чтобы передать ему одежду и забрать его стихи, ведь там читать художественную литературу было нельзя, а потому он прятал стихи, записанные на случайных листах, потом собирал все в подобие конверта и передавал их Вере.              Вера знала, что идёт поздно, но она не могла прийти раньше. А все из-за загруженного дня, ведь дел, как оказалось — было невпроворот. Охранники попросили документ, благодаря которому Вера могла бы войти. Приняв, они напомнили время и потребовали, чтобы она не задерживалась и в следующий раз приходила в обеденный перерыв. Кивнув, Вера протянула им небольшой сверток с ватрушками с картошкой и пошла в училище, забрав документ.              Она шла по коридорам и искала нужную комнату, а когда нашла, то быстро юркнула внутрь, надеясь никого не увидеть — настроение упало и так ниже некуда. Найдя его кровать, Вера нашла нужный кулек, на котором лежала перевязанная стопка бумаг — самых разных форм и цветов. Она взяла их и спрятала в сумке, которую она не так давно сама сшила, чтобы удобнее было все носить.              И в этот момент дверь позади неё распахнулась. Вера подумала, что это наверняка Мишель, но когда обернулась, то замерла. На пороге стоял Мартынов. Весь такой красивый, самоуверенный и с вечной улыбкой на губах, что виднелась под его немного густыми усами. Он явно следил за Лермонтовым.              — А вот и наша тайная муза! — он вальяжно вошел, не дожидаясь ответа. — Что это у тебя?              Он заметил край листа, торчащий из сумки, и выхватил его.              — Нельзя! — Вера начала делать попытки забрать, но он лишь слегка отталкивал её.              — Ого! Стихи! — Мартынов начал пробегать глазами по строчкам. — Мишель, что, вдруг Пушкиным себя возомнить решил?              — Верните! — она сделала очередную попытку забрать, но Мартынов вдруг засмеялся, а после схватил её за руку. Не сильно, но довольно крепко.       — А знаешь что, пойдём-ка с нами! — он потащил её к двери. — У нас там компашка собралась, вино, разговоры. Слыхал я от знакомых Раевского, что ты стихи читаешь — заслушаешься! Почитаешь нам, а мы послушаем и, может быть, подумаем отпустить.              — Отпустите! — Вера пытается вырваться, но он сильнее.              — Да ладно тебе, не ломайся. Пойдём!              Вскоре она оказалась в небольшой комнате, где за столом сидело несколько юнкеров. На столах бутылки, скорее всего вино или шампанское, кто-то курил, похоже, стоял праздный шум, что вмиг затих, когда Мартынов чуть ли не с силой завел Веру.              — Господа! — громко провозгласил он. — Смотрите, кого я привёл! Та самая служанка Лермонтова! Говорят, она Пушкина наизусть знает! Порадуй нас, красавица!              Глаза Веры забегали по комнате, ища знакомые лица, надеясь, что хотя бы они встанут на защиту, но их не было. Все были либо старше, либо только-только стали юнкерами. Сердце билось в висках, но она понимала — деваться некуда. И чтобы спастись — нужно сделать так, чтобы её отпустили.              — Я… — она сглотнула ком в горле. — Хорошо. Только одно, не более…              Она садится ровно, поправляет платье и начинает:              — Евгений Онегин, глава восьмая, строфы с сороковой по сорок восьмую.              Юнкера начали постепенно затихать. А она рассказывала это чисто, с выражением и с душой. Стараясь при этом не опускать глаз — смотреть куда угодно, но только не на них.              Почему-то в голове всплыл девятый класс и как преподавательница предлагала выучить фрагмент из Евгения Онегина. И она выбрала монолог Татьяны, но к которому также добавились моменты, которые шли до и после монолога. Ох, как она тогда волновалась…              Она стояла, порой двигая руками, чтобы хоть как-то успокоиться и рассказать до конца. Чтобы они, наконец, отстали от неё и отпустили — ей нужно было спешить, иначе ведь её могут и не допустить в дальнейшем сюда…              Когда закончила рассказ известными строками «Но я другому отдана; Я буду век ему верна» — в комнате наступила гробовая тишина, которая, пусть и не сразу — взорвалась аплодисментами.              — Браво! — громко Мартынов, а после подошёл к ней и приобнял её за плечи. По её телу пробежались мурашки, когда он начал тянуть к её лицу руку: — Какая же ты…              В этот момент с грохотом распахнулась дверь. Вера обернулась и увидела стоявшего на пороге Мишеля. Он был бледным, но в глазах пылал гнев.       — Вера. — сказал он, на удивление спокойно.              Все замерли, похоже понимая — сейчас произойдёт то, что вряд ли останется в стороне от учителей.              — Мишель, — Вера с удивительно легкостью отошла от Мартынова, смотря на Лермонтова почти заплаканными глазами.              — Иди сюда, — голос ледяной.              Она подбежала к нему, а после спряталась за его спиной. Мартынов, наблюдавший за этим, усмехнулся:              — О, а вот и наш поэт! Мишель, ты чего? Мы просто твою служанку попросили почитать. Талантливая, кстати. Не жалко поделиться?              Лермонтов сделал уверенный шаг вперёд. Глаза — как у демона.              — Ты. Тронул. Её. — сказал он холодно, будто резал воздух.              — Да я просто…              — Ты взял мои стихи без спроса. Ты притащил её сюда силой. Ты посмел к ней прикоснуться.              Мартынов попятился, но не потому что испугался — а потому что вдруг понял: он не узнаёт этого человека. Тот, кто стоял перед ним, был не Мишелем, с которым они пили вино и спорили о стихах. Это был кто-то другой — тот, кого он никогда не видел. И в его глазах не было ни тени сомнения.              — Михаил, остынь, — сказал Мартынов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего же не случилось…              Лермонтов подошел к нему вплотную.              — Ещё раз, — начал он так тихо, что у всех мурашки. — Ещё раз ты к ней подойдёшь — я вызову тебя на дуэль. Без свидетелей. И убью. Хоть прямо сейчас.              В комнате стояла мёртвая тишина.              Мартынов, до этого уверенный в том, что сможет дать нормальный ответ и успокоит его, побледнел от такого. Нет, не от самой сути слов, а от того — как это было сказано.              — Ты… ты серьёзно? — решил уточнить он, переведя взгляд на Веру. Да кто она такая, что Лермонтов так за неё заступается? Она же вроде обычная служанка. Неужели…              — Абсолютно. — Мишель вернулся к Вере, взял ту за руку и повел прочь из той комнаты.              Они шли по коридору молча. Вера тяжело дышала, прижимая свободную руку к груди. Наконец, когда она чуть успокоилась, то прошептала:              — Мишель… Ты зачем? Из-за меня…              Он остановился, повернулся к ней. Он видел, как по её щекам потекли мелкие слезинки, как глаза сияют в свете тусклого уличного фонаря… Он прижал её к себе так крепко, что у Веры аж перехватило дыхание.              — Из-за тебя — всегда, — тихо, но с уверенностью сказал он. — Не смей больше так рисковать.              — Я не рисковала, меня затащили…              — Я знаю. Но если бы с тобой что-то случилось…              — Мишель, — она начала гладит его по голове. — Всё хорошо. Я здесь.              — Ты здесь. Ты всегда здесь. И я…              — Что?              — Ничего. Главное, что с тобой всё хорошо. Пойдём, я помогу тебе собрать вещи и стихи, а после — провожу тебя до ворот.              — Ох, а время? Наверное меня уже в следующий раз не пустят…              Мишель достал из кармана часы на цепочке.              — Нет, есть ещё примерно пять минут. Так что, думаю нам нужно немного поторопиться.              — Конечно.              Мишель взял Веру за руку и они вместе побежали к его комнате, где Вера быстро все собрала, а после пошла с ним на выход. Охрана и надзорщик ничего не сказали — лишь взглядом проводили Веру.              Немного отойдя от ворот, она обернулась и помахала Мишелю рукой. Он махал в ответ, улыбаясь. Вздохнув, Вера пошла в сторону дома, прижимая руки к себе, пока в груди бешено билось сердце.              С того дня Вера начала бояться подходить к школе. Она благодарила Бога, что он вообще оставил её чудом живой — особенно после такого. Мало ли что они могли натворить с ней, пока никто не видит — она ведь простая служанка у которой прав меньше, чем у них. Да и голоса то особо и нет… Но что было ужасно — Мишель попросился переехать в дом поближе к школе. Она долго была против, но потом все же сдалась и теперь она жила неподалеку от места, где ей было страшно. Но зато там есть небольшой садс довольно большим деревом, похожим на иву или что-то подобное.              Прошел месяц. В Петербурге наступило лето. Было не жарко, а скорее просто ужасно душно, от чего Вера даже и не знала — что делать, ведь вечно обтираться водой не получится, да и вода быстро нагревалась, что было явно против неё.              Она сидела на улице, в тени дерева, раскинувшего свою листву и рисовала — хотелось просто немного отдохнуть от рутинной работы, пока вдруг не услышала шаги. Быстрые, но знакомые. Она оторвала взгляд от листа и увидела Мишеля с самым невинным лицом, на которое только был способен.              — Вера, я тут… ну… поранился. — сказал он. Она посмотрела на него. Потом на его руку, которая была живописно обмотана платком. Её, между прочим.              — Опять? — вздохнув, спросила она. Да, помнилось, как несколько недель назад он начал прибегать к ней и жаловаться на раны. И если в первые разы — все было серьезно, то сейчас…              — Что значит «опять»? Я серьёзно! Училище, знаешь ли, опасное место. Сабли, штыки, лошади…              — Лошади. В училище. В центре Петербурга.              — Ну, теоретически. Всякое ведь бывает.              Она вздохнула, отложила свои скромный блокнот с карандашом и похлопала по лавке рядом с собой.              — Иди сюда. Показывай.              Он подошёл, сел и протянул руку. Она аккуратно размотала платок… и увидела царапину. Сантиметра примерно на два. Кровь уже давно запеклась. Больно ли это? Наверное. Опасно? Ни капли.              — Михаил, — сказала она голосом, в котором смешивались усталость, строгость и легкие ноты нежности. — Это даже не рана. Это царапина.              — Мне больно, — заявил он с самым несчастным в мире видом. — Очень. Ужасно. Я, может быть, умираю.              — От царапины?              — От тоски! — выпалил он и тут же прикусил язык.              Она замерла и посмотрела на него.              — От тоски? По кому?              Он молчал, но его лицо быстро начало краснеть, да и взгляд начал отводить.              — Мишель, — сказала она спокойно. — Ты специально?              Он продолжал молчать, как пленный партизан, но потом совсем немного кивнул.              — Чтобы я тебя лечила? — спросила Вера, поднимая одну бровь вверх.              — Чтобы ты была рядом, — выдохнул он. — Чтобы смотрела на меня. Чтобы… чтобы трогала. Даже если это просто царапина. Даже если это глупо. Я… я не знаю, как иначе.              Она смотрела на него. На этого взрослого, остроумного и в то же время язвительного офицера, что сидел перед ней с самым несчастным видом на земле и маленькой царапиной на руке.              — Дурак, — сказала она наконец.              — Знаю.              — Самый большой дурак во всей империи.              — Это я тоже знаю.              — Но мой, — добавила она тихо и улыбнулась.              Он замер, а потом уткнулся лицом в её плечо.              — Вера, — прошептал Мишель. — Я без тебя… я не могу. Совсем. Ты понимаешь?              — Понимаю, — ответила она и обняла, начиная гладить его по голове. — Поэтому я здесь. Всегда.              Он поднял лицо, чуть отстранившись. В её глазах — благодарность и что-то тёплое, очень живое, но такое родное.              — А царапина? — спросила Вера. Мишель отмахнулся              — Заживёт. Главное, что ты рядом.              Она вздохнула, достала небольшую чистую тряпочку, смочила в особой настойке, которую не так давно купила и приложила к царапине. Он даже не поморщился — смотрел на неё и улыбался так, будто кот, съевший только что свежую сметану.              — Ты так и продолжишь себя калечить, чтобы я обращала внимание?              — Буду. Но только по мелочи. Обещаю.              — Ну смотри у меня, — погрозила она пальцем, а в глазах — смешинки летали. — Дойдёшь до серьёзного — я тебя сама прибью.              — Это тоже вариант. Лишь бы это была ты.              И они сидели так до самого вечера, пока за окнами не стемнело и город не затих.              Царапина зажила через два дня. Но не смотря на это, он ещё долго приходил к ней с разными «ранениями» — то палец порежет, то коленку разобьёт, то просто «голова болит от тоски». И каждый раз она лечила, тяжело вздыхая…              В этот летний воскресный день, что ещё только-только начался, раздался довольно громкий вопрошающий голос Мишеля:              — Ты серьёзно?! Я?! Да и печь?              — А что такого? — Вера уже давно замесила тесто и теперь раскатывала его скалкой. — Ты стихи пишешь, на балы ходишь, на учебе, а тут — простые пирожки.              — Это будут не пирожки. Это… Я забыл, как они называются?              — Перепечи.              — Да, точно, они самые. Странное однако название…              — Ну-ну, давай-ка, иди сюда. Сейчас будем руками работать.              Он протянул руки и Вера положила на них тесто, встав рядом с ним, чтобы показывать — как это делается.              — Теперь нужно сделать такую… корзиночку. Пальцами, вот так. — она ловко сделала из текста корзиночку и стала наблюдать за Мишелем.              Он старательно мял тесто, но было заметно, что оно ни в какую не слушалось.              — У меня не получается, — пожаловался он.              — Да всё у тебя получается, — вздохнув, она встала сзади и накрыла его руки своими. — Вот, смотри. Аккуратно. Представь, что ты собираешь складки на рубахе.              Он замер. Её руки оказались такими тёплыми, мягкими и…родными. Он чувствовал её дыхание на своей щеке.              — Вера…              — М?              — Я… я не могу думать о тесте, когда ты так близко.              Она задумалась, а когда до неё дошло, то он вмиг отстранилась, густо покраснев. Да, её лицо вновь стало как тот самый камзол, что висел на стуле неподалеку              — Д-дурачек ты.              — Знаю. Но тесто у меня всё равно не выходит сложить так, как нужно.              — Ладно, — она вздохнула и вернулась к столу. — Тогда просто смотри.              Она быстро слепила несколько перепечей, уложила внутрь них начину, состоящую из капусты, яиц и мяса с грибами. Потом положила на противень и отправила в печь.              — А теперь нам нужно будет ждать, — сказала она, а после села на небольшую лавочку. Он сел рядом.              Было тихо и лишь потрескивающие в печи дрова нарушали её, но это было так приятно, что хотелось так сидеть и сидеть…              — Вера, — сказал Мишель, посмотрев на Веру.              — М?       — А ты… ты скучаешь по дому?              Она задумалась. В последнее время у неё практически не было свободных минут, чтобы всё осмыслить, да и она уж очень сильно втянулась в такую жизнь. Да и о судьбе Мишеля она редко вспоминала, ведь он был рядом — живой и самый настоящий.              — Только иногда. — честно ответила она. — По родителям. По коту. Но здесь… здесь у меня есть ты. Это сейчас куда важнее.              Он взял её руку и бережно сжал.              — Я никогда не дам тебе пожалеть, что ты осталась.              — Я и не жалею, — улыбнулась Вера.              Спустя время из печи потянуло ароматом свежей выпечки.              — Кажется, готово, — сказала она, поднимаясь и подходя к печи.              Она достала противень. Перепечи были румяные, аппетитные, а пахли так, что у тех, кто был рядом, потекли бы слюнки.              — Можно? — спросил подошедший Мишель, протягивая руку.              — Горячо! — она шлёпнула его по руке. — Пусть немного остынут.              — Вера…              — Потерпи.              Но он не утерпел. Схватил один, обжёгся, зашипел, но откусил.              — Ну как? — спросила она с любопытством и скрещенными руками на груди.              — М-м-м… — он зажмурился от удовольствия. — Это самое вкусное, что я ел в жизни!              — А как же пирожки с капустой?              — Это другое. Это… как будто дом. Н-но другой дом, которого у меня никогда не было, но который я вдруг нашёл.              Она смотрела на него, и у неё внутри всё переворачивалось.              — Ладно, ешь давай, — спокойно сказала она. — Я ещё напеку.              Он съел сразу три, а потом спрятал ещё парочку в карман, чтобы съесть немного позже.              — Вера, — сказал он с набитым ртом, — ты — гений. Ты должна печь перепечи всегда!              — Ага, конечно. А ты расходы на продукты сам покрывать будешь или как?              — Вера… Я…              — Шучу. Благодаря твоей бабушке и моему навыку — удается неплохо экономить, так что… Все в порядке. Приготовлю ещё, но потом.       

      ***

             В один из дней, когда Мишель ночевал в школе, ему в голову пришла идея. Он резко сел, вытащил из небольшой прикроватной тумбы блокнот и карандаш и стал рисовать.              Ему очень хотелось запечатлеть Веру на картине.              Он и сам не понимал — откуда такое желание вдруг проснулось, но оно мелькало в его голове в последние несколько дней. В начале — он просто засматривался на природу, потом рука сама тянулась к блокноту и он рисовал, пока остальные юнкера ходили либо на обед, либо просто гуляли в саду. Рисовал её профиль, руки, порой вспоминал то, как она занималась готовкой или вышивала. Или вовсе — дремала в своем любимом кресле, которое он не поленился перевезти.              С того дня, когда Вера приходила сюда, Мартынов всё чаще бросал косой и полный злобы взгляд. Мишель знал: Мартынов не простит ему того унижения. Но сейчас ему было всё равно. Бывало, конечно, что тот бросал колкости, но Лермонтов просто необращал на это внимания, ведь мысли были уже где-то далеко отсюда. Там, где он сидел в её ногах, а она гладила его по голове и тихо напевала мелодию, перед этим накормив его любимыми пирожками с капустой… Или перепечами, что почти то же самое.              И вот сегодня он решил вернуться домой, так как почти неделю не ночевал там… И дело было не только в Вере, совсем нет. (врет как дышит — все мы это прекрасно понимаем)              Вера встрепенулась, услышав звук открывающейся двери, а потому, отложив в сторону рисование, вышла в прихожую.              — Мишель? Ты чего это…? — удивилась она, но потом скрестила руки на груди. — А говорил, что будешь реже приходить.              — Ничего такого… — пробурчал он. — Я коменданту сказал, что переночую сегодня дома… Он, вроде как и не возражал. Заодно отдам тебе ещё стихотворения! Правда, в последнее время совсем не пишется.              — Ну, ладно. — Вера пошла в сторону кухни, по пути накинув на себя фартук, а после повязала косынку. — Что сегодня желаешь?              — Даже не знаю…              — Ты сегодня сам не свой. Что-то случилось? Неужели Мартынов и его «компашка»?              — …Вера, что ты такое говоришь?! — Мишель даже почти надулся, как обиженный ребенок. — Ничего они не сделали со мной.              — Ха-ха, я же просто пошутила. — Вера улыбнулась и приступила к приготовлению ужина на них двоих. С одной стороны — хотелось допросить его, но с другой — она и так достаточно занимает места в его жизни — она ведь не его мама, чтобы все выпытывать.              Однако во время ужина, Вера ловила на себе взгляд Мишеля, что смотрел на неё так, как-будто она вдруг превратилась в самое прекрасное на свете создание. Потому она старалась не сталкиваться с ним взглядом, а после ужина — почти пулей ушла мыть посуду. Мишель ещё немного посидел за пустым столом, а потом ушел в комнату.              Ночью ему не спалось. Часы тикали в углу комнаты, словно не отсчитывали время, а его. Сколько раз он был рядом с ней, сколько он рисовал её, посвящал стихи… Сколько он ещё будет делать вид, что не любит Веру так, как не полюбил бы никого насвете?              Он встал с кровати и подошел к окну, за которым был летний Петербург, на улицах сияли фонари, а порой проезжали кареты, в которых наверняка сидели милые барышни с кавалерами, что возвращались с балов или просто — ехали куда-то далеко, лишь бы не быть здесь.              Он выдохнул. Действительно — когда же он наконец признается ей в чувствах? Да хоть через стихи! Или через картину…              И тут его озарило — он быстро подошел к столу, зажег пару свечей, вытащил блокнот и, взяв в руки карандаш, начал рисовать.              Вот — она. Сидит в кресле, закутавшись в её любимый плед. Волосы небрежно заплетены в косу и лежат на её плече. На лице — умиротворение и едва заметная улыбка… И вот — он. Сидит у неё в ногах. Уставший, но такой счастливый. Её руки перебирают его волосы… И в один момент он видит, как над её головой появился нимб. Такой, какой бывает на иконах.              Мишель резко убрал руку. Сердце забилось так быстро, что он даже руку на место, где оно было, положил. Нимб… Над головой Веры? Он замотал головой — да нет, быть того не может… Или может?              Тяжко выдохнув, он спрятал лицо в руках. Что же с ним такое…              Он почти не спал. Под глазами залегли тени, но он не чувствовал усталости. Только странное возбуждение, смешанное с уверенностью и мыслью: «Мне нужен такой портрет!».              На следующий день он решил прогуляться по Петербургу во время обеденного перерыва. Раевский решил составить компанию, так как заметил понурое и задумчивое лицо друга. Раевский знал его слишком хорошо. Он видел: Мишель не просто задумчив. Он — на грани. Спашивать — что же случилось — дело казалось бы простое, но не сейчас. Казалось, если он спросит — Мишель или обидится или какую-нибудь колкость скажет, а потом — просить прощения будет. Лучше Раевский сам все увидит.              Они шли по улицам, пока в какой-то момент Мишель не подал голос:              — Ты…случаем не знаешь кого-нибудь из художников?              Раевский остановился. Потом и Мишель, обернувшись к нему.              — А к чему вопрос? — поинтересовался друг, на лице которого начала появляться довольная улыбка.              — П-просто нужно. Для дела одного.              — Ого, даже так? Неужели ты мне не скажешь — зачем тебе он? — в ответ Мишель ещё сильнее нахмурился. — Воу… Всё настолько серьезно?! Неужели…дело в Вере?              Лермонтов молчал, но потом едва заметно кивнул и пошел дальше. Раевский на миг замер, пытаясь осмыслить услышанное. Нет, он, конечно, понимал, что он привязан к ней, так как она была с ним рядом чуть ли не с детства, но… Почему же он сейчас такой? Неужели он в неё…влюбился? Да быть такого не может!              Заметив, что Мишель ушел уже довольно далеко, Раевский поспешил за ним, всё ещё не веря в то, что такое вообще возможно! Он то думал, что ему Варвара Лопухина понравилась, а тут вскрылось такое…              Но в результате Святослав решился всё же рассказать про одного художника — Петра Заболотского. Мишель задумался, перебирая в памяти прошлое. И действительно — он слышал о нем от знакомых. Говорили, что он «работает быстро, но с душой». А потому Мишель согласился и Святослав повел его в мастерскую, где должен был быть Заболотский.              И действительно — он был там.              Мишель перешагнул порог мастерской и остановился. В воздухе пахло маслом и скипидаром. На мольбертах — несколько незаконченных портретов, а на стенах в небольшом хаотичном порядке висели наброски. Заболотский стоял у большого окна, что-то рассматривая, а когда услышал шаги, обернулся.              — Ох, милости прошу, господа, — сказал он, подходя. — Вы ко мне по делу?              — Всё так, Петр Ефимович. — сказал Раевский, пожав руку мужчине. — Мой друг, Мишель, хочет кое-какую картину заказать. Но я, пожалуй, выйду, чтобы не смущать его. Если что, друг мой, я буду неподалеку.              И Святослав вышел, оставив Мишеля и Заболотского одних. Прочистив горло, Лермонтов начал, протянув мужчине зарисовку.              — Хочу заказать рисунок с одной моей…музой. Вера её зовут. Примерно такой. Только…ей ещё нимб нужно нарисовать — не слишком яркий, но и не слишком блеклый.              — Вот как… Хорошо, давайте договоримся о времени и месте, где я смогу нарисовать вас. Только учтите — времени у меня немного. Если вы не будете против, то постараюсь нарисовать все, как вы хотите.              — Правда? Вот спасибо вам. — настроение Мишеля поднялось и он внимательно слушал Петра Ефимовича, а после внес предоплату, а также согласовал день, когда он придет к ним в гости.              Но когда он вышел из мастерской, то замер — а как Вере сказать об этом? Наверняка она от волнения почти всю квартиру перемоет, а потом ещё и не дай Бог за ухо потянет… Но ради картины можно и потерпеть.              Раевский, заметив вновь встревоженное лицо друга, хотел было вновь спросить, но вспомнив недавний случай с Верой — лишь хихикнул. Думается, что она будет вся в волнениях на этот счет, да и не только в них…              На следующий день, во время обеденного перерыва, Мишель убежал к Вере, чтобы сообщить обо всём. Тогда она в очередной раз наводила порядок в её скромной квартирке.              — О, ты пришел! — на её лице появилась легкая улыбка. — Неужели сейчас обед?              — Да… — Мишель замер в дверях, не решаясь пройти дальше. От волнения он начал переминаться с ноги на ногу. — Но я ненадолго зашел. Есть…разговор один.              — А-а-а, и о чем же? — Вера оперлась о метлу и смотрела на Мишеля внимательным взглядом. Вздохнув глубоко, он начал:              — Я недавно посетил одного художника и… Пригласил его в гости.              Вера медленно выпрямилась, хлопая глазами.              — Что? — тихо спросила она. — Художник? В гости?.. И когда же?              — Завтра. Он придет завтра.              — О, как. — Вера стала осматривать квартиру. — Нет… Вроде всё чисто, но… Что за повод? Праздник никакой не предвидится… Мишель…              — Я… — он сразу замолчал — он не хотел говорить об этом раньше времени, но взгляд, с которым Вера смотрела на него, напрягал ещё сильнее. Он никогда никого так не боялся, как её. — Хорошо, я хочу, чтобы он нарисовал одну картину.              — Ого, а чего скрываешь так сильно это? Твой портрет просто обязан быть нарисован!              — Я… Мой портрет я закажу позже, но сейчас это будет…другая картина. Завтра всё и узнаешь! — и Мишель вылетел из квартиры, так и не пройдя дальше. Вздохнув, Вера вернулась к подметанию.              Однако после слов Мишеля сон всё никак не желал идти, а мысли о готовке давили сильнее, чем это было когда-то, когда она ещё жила с Елизаветой Алексеевной.              Художник, картина… И это был не его портрет!              Вера смотрела в потолок и пыталась вспомнить всевозможных художников, что когда-то рисовали портрет Лермонтова. И первый на ум пришел, почему-то, Заболотский. Наверное, потому что именно его портрет Мишеля украшает многие учебники, да даже на РуВики эта же картина стоит как заглавная! Вздохнув, Вера перевернулась на другой бок и попробовала вновь уснуть…              На следующий день она металась по дому, проверяя — всё ли убрано, да и сама она — выглядит ли хорошо, чтобы не позориться. Она осматривала себя — вроде выглядела, что удивительно, очень хорошо. Не было морщин, седых волос, да и фигура будто стала стройнее… Вера стала щупать свой живот, который у неё раньше был и удивилась — он был, но стал чуть-чуть меньше. Это её сильно удивило — она ведь никогда и не думала, что сможет так похудеть, хоть ей и нравилось свое тело. Она на него никогда не жаловалась, в отличие от её тёти, что так и наровила тыкнуть в её «недостаток» и говорить о том, что «пора бы похудеть»… Было неприятно, конечно, но Вера стойко выдерживала всё это, но взамен получала ночную порцию слез и обиды…              Она помотала головой — нет, некогда ей об этом вспоминать — нужно вновь всё перепроверить, а ещё проверить блюда — готовы ли они.              Наверняка она со стороны походила на хомячка, что беспокойно бегает по клетке, проверяя свои запасы семечек и корма… Вера даже посмеялась с этого, помешивая борщ. Порой она посматривала в духовку, в которой пеклись пирожки с капустой — любимые Мишелины. Ещё она проверила хлеб — достаточно ли он свежий, а также проверила количество тарелок — их обычно было немного, но каждая нужна для определнного «этапа» в еде.              Вера вздохнула, пока вдруг не услышала голоса у входа. Сняв с себя фартук, она вышла встретить гостей. Мишель пришел вместе с мужчиной средних лет, одетого довольно…стильно, если можно так сказать. В руках он держал деревянный мольберт и белоснежный холост. Позади них также был ещё один мужчина — похоже, что слуга, которого мужчина взял с собой.              — Ох, простите, сейчас помогу, — Вера вмиг оказалась перед ними и стала помогать раздеваться. Мишель едва сдерживал улыбку, пока слуга не обратился к нему.              — Куда отнести, господин?              — В гостиную. — Мишель указал рукой и слуга ушел. После того, как Мишелю помогла, Вера приступила к мужчине.              — Благодарю, миледи. — ответил он, чуть улыбаясь.              Заболотский взглянул на неё внимательно. Он видел много служанок, но она — держалась иначе. Неужели именно её желает изобразить на картине его «подопечный»? Тогда теперь было понятно — почему.              — Что вы, это моя работа. — Вера чуть поклонилась. — Вы наверное голодны. Пройдёмте, пока всё горячее. О, слугу тоже нужно накормить — тяжело наверное ему было.              И она ушла в комнату, а Мишель провел Заболотского в небольшую, но довольно красивую столовую, из которой доносился восхитительный аромат, а когда увидел на столе пирожки — едва сдержался, чтобы не схватить один из них.              Вскоре Вера вернулась, усадила всех за стол и стала расставлять блюда, а после отошла на кухню, ведь она не хотела, чтобы гости видели, как она ест. Это было неприлично, однако голод давал о себе знать, а горячий пирожок, пусть даже чуток подгоревший, был как утешительный приз за её старания.              Мишель спокойно сидел за столом и едва сдерживался от того, чтобы не начать нахваливать готовку Веры, ведь получилось просто божественно! Порой он посматривал на Заболотского, что ел чуть более сдержанно, порой посматривая на слугу. Тот ел довольно…быстро, но аккуратно, что удивило не только Петра Ефимовича…              Вскоре Вера вернулась и стала ждать, пока тарелки у всех не опустели.              — Добавки не желаете, господин… — она смотрела на мужчину, держа в одной из рук пустую тарелку Мишеля, по взгляду которого она поняла — он хочет ещё.              — Ох, как же из головы вылетело. — Лермонтов вздохнул. — Вера, это господин Заболотский. Петр Ефимович Заболотский.              Вера застыла. Тот самый художник?! Перед ней?! Точнее — за её столом…              — Очень…рада знакомству. — она выдавила улыбку, стараясь скрыть волнение.              — А вы, как я понимаю, служанка Вера, верно? — поинтересовался Петр Ефимович.              — Всё так. Неужели Мишель вам все уши обо мне проговорил? — она косо посмотрела на Лермонтова, что от смущения отвернулся.              — Именно. Он многое о вас рассказал. И при том только хорошее. Что же… Стоило встретиться с вами в живую — стало понятно — почему он так о вас отзывается.              — Ой, что вы… Не стоит. — Вера забрала тарелку Заболотского, а после — и тарелку слуги. — Это просто моя работа. И воля самой Елизаветы Алексеевны! Его бабушки. Сейчас принесу пирожки, подождите немного.              И она вновь «уплыла» на кухню, пока Мишель смотрел ей вслед. Заболотский смотрел на него. И видел перед собой не простого молодого юнкера, а по уши влюбленного юношу. Что-то было между ними, но было похоже, что чувства есть пока что только у него, а служанка видит в нем маленького мальчика. Похоже, что для Михаила Вера была особенной — раз уж он выбрал именно такой момент из их жизни.              Через какое-то время, Мишель пошел к Вере и, бережно взяв её за руку, повел за собой в гостиную. Она хотела было спросить — зачем она вообще нужна там, но, встретившись с его взглядом, лишь выдохнула и пошла за ним.              Слуга во всю помогал Заболотскому, перемещая вещи — как и просил художник. Также работал с освещением, при котором картина получилась бы идеально.              И когда Вера вместе с Мишелем пришли, декорации уже были поставлены. Он провел её к креслу, а после она села в него. Лермонтов опустился на колени — как делал это множество раз.              И тут до Веры, наконец, дошло — что именно хотел нарисовать Мишель! Лицо её вмиг стало красным.              — Ты… Ты зачем это так?! — сиплым голосом спросила Вера. Сердце бешенно заколотилось от волнения.              — Вера, пожалуйста, не обращай внимания ни на кого вокруг — только ты и я. Как и всегда. — прошептал Мишель, положив руки Веры на свою голову. — Только сегодня, пожалуйста. Иначе я не вынесу.              Вздохнув, Вера навалилась на кресло и стала гладить его по голове.              В комнате было тихо. Лишь шум кисточки по холсту гулял по комнате. Изредка из окна доносился гул гулящих, но Вере было все равно. Порой она отрывала взгляд и осматривалась: Заболотский стоял у мольберта, а слуга, похоже, задремал в кресле — утомился, бедолага.              Вера сидела так до неприличия долго, от чего её глаза почти начали слипаться. Она хотела было чуть подвигать ногами, чтобы они не затекли, но ощутила, как Мишель стал тяжелым, а когда взглянула на лицо и прислушалась, то поняла — уснул. Или задремал, но очень крепко. Вера вздохнула и негромко посмеялась: «Эх, Мишель-Мишель…»              Вскоре, когда она едва и сама не уснула, Заболотский медленно подошел к ней и почти шепотом сообщил о том, что набросок он сделал, а дальше — он нарисует уже как запомнил. Он посмотрел на них — на спящего Мишеля, на её руки в его волосах — и на секунду задержал взгляд. Потом вернулся к холсту, где уже проступали их фигуры, и добавил ещё пару штрихов, чтобы в точности передать то, что видел перед собой.              Вера выдохнула и стала будить Мишеля, потрепав его по щеке. Он что-то пробормотал во сне. Это было похоже на её имя. В ответ она засмеялась, разбудив при этом ещё и слугу, который, похоже, видел самый чудесный на свете сон.              Мишель, наконец, открыл глаза и увидел её улыбку, от чего смутился, не понимая, почему она смеётся. Но ему было всё равно, ведь главное, что она была рядом. И гладила его также, как раньше…              С того дня прошел месяц. Мишель не так часто возвращался в квартиру, будто избегая Веру. На деле же он часто заглядывал к Заболотскому, да бы проверить — готова ли его картина. И тот с радостью показывал, слушая при этом замечания его «подопечного» по поводу внешности Веры. На себя же он будто и не обращал внимания, но Заболотский и сам поправлял некоторые штрихи, стараясь нарисовать Михаила как можно лучше, чтобы и он не терялся на фоне Веры.              И вот, наконец, когда полотно было нарисовано, Мишель увидел результат. Всё было именно так, как он себе представлял! Вера была столь прекрасна, что тот даже и не верил, что кто-то может передать её красоту настолько хорошо.              Удовлетворишись результатом, он доплатил Заболотскому оставшуюся сумму, а после хотел было забрать картину, но Петр Ефимович попросил подождать, да бы краска немного подсохла, а потому велел ждать до завтра.              Мишель от волнения не мог усидеть на месте, ведь совсем скоро он покажет Вере картину, которую нарисовали! «Надеюсь, она будет счастлива!» — с блаженной улыбкой подумал он, ложась спать, уже представляя, как всё это будет…              И вот, наконец, долгожданный выходной! А вместе с ним — и возможность забрать картину.              Он почти с утра прибыл к Заболотскому, забрал у него картину, и поехал в квартиру.              Вера встретила его с растрепанными распущенными волосами и одеждой, которая говорила о том, что та только-только проснулась.              — Мишель? — спросила она, впуская. — Ты чего так рано? И почему не предупредил?              — Я… — он вновь прикусил язык и ушел в свою комнату, которая также была и кабинетом.              Вера лишь зевнула и вернулась в свою скромную комнату, где стала приводить себя в порядок. Эта ночь была просто ужасной — а всё из-за кошмара, в котором Мишель погиб в 26 лет, а она — не успела прийти на помощь… Правда из-за него она проснулась посреди ночи, а вот вторая часть ночи показывала ей такие безумные вещи, от чего она проснулась с ощущением «что это вообще было?».              В очередной раз зевнув, Вера вышла из комнаты и пошла было на кухню, но увидела за приоткрытой дверью комнаты Мишеля ткань, накинутую, похоже, на картину. Любопытство взяло верх и она тихо вошла в комнату, благо там не было Мишеля.              Она медленно подошла к холсту, аккуратно взялась за ткань и постепенно стала стягивать ткань, пока её взору не явилась картина. Но когда она увидела себя, то обомлела. Она была настолько прекрасна, насколько это вообще было возможно! Даже она себя такой не видела… Но когда она заметила нимб, то от удивления прикрыла рот руками. Неужели… Мишель видит её такой?! Да быть такого не может! Она же обычная служанка!              Она медленно начала отступать, пока не ударилась в чью-то грудь, а когда обернулась, то увидела «виновника» — Мишеля. Он стоял уж очень довольный, но с волнением в глазах, ведь уже придумал множество сценариев — как отреагировала бы Вера, но то, что в результате «получилось» — нравилось ему куда больше, чем могло бы быть… А ведь могло быть и хуже…              — Это… Это что? — сипло спросила Вера, не убирая руки от лица. — Неужели ты и вправду видишь меня…такой?              Мишель открыл было рот, чтобы рассказать всё как есть, но в голове вдруг стало пусто. Одного только её взгляда было достаточно, чтобы слова исчезли. И единственное, что он смог сделать — это кивнуть. Он смотрел на неё, и в его взгляде было то же, что и на портрете: тишина, которая не требует громких слов.              Она хлопала глазами, смотря то на него, то на картину, переваривая всё это.              — А…твоя бабушка знает…об этом? — тихо спросила она, завернувшись в шаль, которую не так давно купила на деньги, которые выделял ей Мишель как заработную плату.              — …Ещё нет. — наконец ответил он. — Но…я думаю, что она уже всё знает. Или по крайней мере догадывается.              Внутри Веры случился сущий ураган из шока, смущения и понимания — теперь назад дороги нет. И если уж она решила быть рядом с Мишелем, то будет с ним. Всегда. Или хотя бы до тех пор, пока не появится Селя и не поманит её обратно домой…