Из леса в лес

      Вера смотрела в окно, сидя в кресле. На улице был густой туман, так что она решила остаться дома, да и другие служанки поговаривали, что в такое время нежелательно на улицу выходить. Хотя, скорее, Вере казалось, что они просто не хотят работать, да и это было не её дело, а потому она вновь принялась вязать. Но вот что именно — она не решила, пока не посмотрела на улицу.              В последнее время она всё чаще стала мёрзнуть зимой в платьях, не смотря на несколько слоёв одежды — она уже скучала по привычным для неё утепленным брюкам, однако понимала — в этом веке ещё не все готовы такое носить, а потому стала вспоминать — как же сделать так, чтобы носит штаны, но при этом со стороны не казалось ими.              Отложив вязание, Вера достала блокнот и стала рисовать примерный облик этих самых штанов. Для начала нужно было их создать для себя, а потом — и для кого-нибудь, кто был бы не против стать её моделью. И таких, увы, было немного…              В позе мелкого рачка Вера просидела больше часа, пока в окно не заглянуло солнце и чуть её не ослепило, от чего она зажмурилась и провела лишнюю линию на рисунке. Чуть отодвинув стул, она посмотрела на лист — идеально! Оставалось только сделать одну вещь — воплотить эту идею в жизнь. Было, конечно, неловко обращаться за помощью к Елизавете Алексеевне, но другого выхода просто не было.              Вера дала себе слово, что поговорит с ней, но чуть позже. Поэтому она сделала себе заметку на стене, а после пошла к главной, да бы попросить работу, а то заниматься рукоделием, порой, утомительно.              Но главная нашла её и, быстро схватив за руку, куда-то повела. Вера начала думать о худшем — может, она что-то не то приготовила или соткала что-то, чего нельзя было, а может и вовсе — плохо прибралась.              Вот только проблема оказалась…простой в её решении — Елизавета Алексеевна, похоже, узнав от внука о том — как Вера рассказывает стихи Пушкина, велела Вере почитать ей, пока она пьет чай. С души спало немного мелких камней, но самый крупный — остался, а потому она стала думать — как же ей выкрутиться, чтобы не опозориться, ведь нынешний русский язык координально отличается от того — какой в её веке был! Но деваться не куда, а потому она, взяв книгу в руки, поняла — всё на французском, которого она, к большому ужасу, не знала!              Елизавета Алексеевна, заметив смятение Веры, спросила с теплотой в голосе:              — Что-то не так, Вера?              — Простите, сударыня, но… Я не понимаю французский.              — Ох, прости меня, — Елизавета Алексеевна забрала книгу и протянула другую. — Очи мои очи… Что-то в последнее время себя неважно чувствую.              — Вам, сударыня, отдыхать нужно, чтобы давление не скакало. Или просто меньше переживать.              — Ой, да что там переживать то — ох… Ты, лучше, прочитай мне, а я подремлю немного. Может, и вправду полегчает.              — Думаю, что чай с мелиссой или ромашкой, а то и вовсе с иван-чаем попить, прежде чем спать леч. Может, вам налить такой?              — Ну, что же, попробую. Наслышана я от моего внучка, что ты часто его таким поишь, а он и рад — спит крепко-крепко, что даже шум грома ему не страшен!              — Ха-ха, вот как, тогда точно стоит заварить. Сейчас, Елизавета Алексеевна. — Вера встала с небольшого кресла и подошла к двери, выглянув из которой, позвала главную.              — Что такое? — спросила она, но Вера заметила мелко трясущиеся руки. Переживает и довольно сильно.              — Можешь пожалуйста чай заварить. Смотря что осталось: с ромашкой, с мелиссой или иван-чаем. Что из этого у нас есть?              — Хм… Вроде как ромашки немного, да и мелиссы небольшая горсточка осталась. На базар надобно сходить. Главное — запомнить!              — Это прекрасно. Тогда завари чай с ромашкой. И немного мелиссы добавь, для вкуса. Но не переборщи, очень вас прошу.              — Будет исполнено. Пошлю его Наташкой — она то хотя бы не сможет посуду разбить, а то я недавно так…              — Хорошо, я вас услышала. Спасибо большое. — и Вера, дождавшись, пока главная уйдёт, вернулась к госпоже. — А пока чай готовится — начну вам читать.              — Послушаю. — Елизавета Алексеевна чуть поерзала на кровати, стараясь устроиться по удобнее и, посмотрев на Веру, кивнула. Вера чуть улыбнувшись, приступила к чтению. Произведение ей было знакомо, но она так и не смогла прочесть его, ведь долгое время была занята, а когда свободные минуты всё же появлялись — перечитывала классику или какие-нибудь романы, что были в её небольшой библиотеке. Вера читала спокойно, порой добавляя эмоции, чтобы было не так скучно.              Её чтение прервал тихий стук. Извинившись, Вера подошла к двери. Выглянула и увидела вместо Наташи — Мишеля, что держал поднос в руках. И выглядел при этом таким счастливым… Вера даже глаза потерла.              — Ты… Ты принес чай? — тихо спросила она.              — Да. Как только услышал, что ты бабушке читать будешь — я тоже захотел. Пустишь?              — …Нет, давай-ка я тебе потом почитаю, как-нибудь, — вздохнув, ответила Вера, забирая чай, — а пока что — иди и не мешай.              — Как хочешь, Верочка. — Мишель улыбнулся и, чуть пританцовывая, ушел прочь. Вера, вздохнув, вернулась к Елизавете Алексеевне.              — Внучек приходил? — спросила она, садясь на кровать. Вера поставила поднос на небольшой столик неподалеку поднос, налила чай и, взяв чашку, протянула ту бабушке Лермонтова.              — Да, он хотел с нами посидеть, но я отказала ему, сказав, что сейчас вы отдыхаете.              — Это правильно. И я бы простила ему такое, будь он маленьким, но он уже вырос — пора бы и совесть иметь.              — И то верно… Тогда, я вернусь к чтению?              — Конечно. — Вера устроилась в кресле, взяла книгу и продолжила с места, на котором остановилась.       Вскоре, когда послышалось мирное сопение, Вера отложила книгу и, подойдя к постели, чуть поправила одеяло, как всегда делала это Мишелю, а потом, забрав чашку, отнесла к подносу и, взяв его, вышла из комнаты, рядом с дверью которой стояла главная.              — Ну, что, уснула? — шепотом спросила она.              — Да. Пусть отдохнет, а вы проследите, пожалуйста, чтобы если что случится — помощь была рядом.              — Вот спасибо, Вера. — поблагодарила главная и девушка, наконец, смогла уйти.              Наступил вечер. Вера шагала по поместью, а голова чуть кружилась. Возможно, дело было в недавнем волнении об Елизваете Алексеевне или просто переутомилась — она не понимала, а потому, войдя в команту, чтобы прилечь, она увидела на кровати Мишеля, держащего в руках листы.              — Ты… Ты что здесь делаешь?! — спросила Вера, вырвав из его рук свои листы, но потом посмотрела на стену, где они должны были быть.              — Тебя ждал. — с довольной улыбкой ответил он. — Но… Что это за одежда такая?              — Тебя это не касается.              — Ещё как касается. Ты что же — хочешь, чтобы и девушки брюки носили?              — Конечно! Но раз уж общество пока не готово к такому — решила замаскировать под юбку. Зимой это особенно будет хорошо, если ты не знал.              — Хм… Надо бабушке показать! Почему не покажешь?              — Хотела. Но не сегодня — вечер поздний уже.              — А вот я покажу. — Мишель ловко забрал листы и убежал. Вера хотела было помчаться за ним, но споткнулась и чуть не упала с лестницы — голова вновь закружилась.              «Ну, все, мне конец… — подумала Вера, поднимаясь с пола и отряхивая одежду. — Почему он такой?.. Неужели до сих пор гормоны бушуют? Эх…»              Вздохнув, она ушла в комнату, где разогрела небольшую печку и, подождав немного, прикрыла дверцу и села в кресло, закутавшись в теплую кофту, что связала не так давно. В комнате пока что было прохладно, но треск дерева в печке согревало не только сердце, но и уши. Вера прикрыла глаза и уже хотела было уснуть, как в дверь постучались. Стук был такой, будто посетителю было стыдно. Немного посидев, ей пришлось встать и открыть дверь. Это был Мишель, но вид у него был такой, будто он натворил чего-то, а одно из ушей было чуть красноватым.              — Вера… Ты… — начал он, бегая глазами по ней, потом за неё. — Прости, что я взял твои рисунки без спроса.              — Ох… — Вера выдохнула, скрестив руки на груди. — И что мне теперь делать, а? Ругать не могу — похоже, что Елизавета Алексеевна сделала это за меня.              — Не знаю, но бабушка хочет с тобой поговорить.              — Хорошо. Но твоя задача только одна: проследи за печкой. Ничего не трогай, понял?              — Угу. — Мишель тихо вошел в комнату, а Вера пошла к Елизавете Алексеевне.              Та сидела в своем кабинете, по словам служанок, к которым обращалась Вера.              Подойдя к двери, она собрала силы в кулак и негромко постучалась, а когда услышала «входите», юркнула в кабинет, где за столом, как директриса в школе, восседала Елизавета Алексеевна.              — О, вот и наша художница пришла. — сказала она, довольно улыбаясь. -Садись.              Вера медленно подошла к стулу и села, стараясь не смотреть на неё. Сердце почти звенело в ушах, а руки начали перебирать кисточки на пледе.              — Вы… — начала было Вера, но горло сжало от волнения.              — Посмотрела я твои рисунки… Недурно нарисовано, но…что это? Нет, в целом концепт вроде как понятен, но… С какой целью?              — Это… Юбка-брюки. — начала Вера, иногда показывая что-то дрожащими руками. — И она… Как это рассказать… Ну… Она будет очень хорошо согревать нижнюю часть девушек, особенно зимой. И…раз пока женщинам брюки носить нельзя… Я придумала такую одежду. Летом можно и в платье, но зима — это довольно… Ну…              — Ох, Верочка, ты так переживаешь. — чуть усмехнувшись сказала Елизавета Алексеевна. — Неужели думаешь, что я стану ругать за такое? Мне наоборот интересно — как бы это смотрелось на живом человеке. Думаю, что стоит создать одну такую модель на пробу. И если они покажут себя хорошо — сошью и себе.              Вера аж застыла. Её разработку одобрили. И не абы кто, а сама Елизавета Алексеевна! Вера прижала руки к груди и опустила голову. Сердце вновь начало бешено стучасть, от чего боль в голове лишь сильнее начала давить на неё, от чего перед глазами потемнело и она потеряла сознание, провалившись во тьму…              Когда она открыла глаза, то поняла, что лежит в своей комнате. Тело было настолько слабо, что она могла едва пальцем пошевелить. Взгляд начале плыл, но потом сфокусировался на висевшем на потолке ловце снов, который она сделала на досуге. Вера вновь попробовала пошевелить руками или ногами — поддались пока только руки, но вдруг она ощутила чьи-то волосы, а когда повернула голову, то увидела Мишеля, что, похоже, сопел, отвернувшись. Она улыбнулась и положила руку на его голову и стала медленно гладить.              Мишель не двинулся, что для Веры было даже хорошо — не хочется видеть, как он страдал всю ночь из-за неё. Ей просто хотелось полежать в тишине, пока где-то за окном слышались приглушенные голоса людей…              Когда Вере стало получше, Елизавета Алексеевна вновь пригласила её на разговор, вот только на этот раз рядом был Мишель, что готов был в любой момент подорваться и поймать свою «гувернантку». Да, именно так её и назвала Елизавета Алексеевна во время разговора, что стало для девушки удивительным. Но сейчас ей, наконец, удалось рассказать чуть подробнее о своем проекте — какая ткань нужна, как пришить ту часть ткани, что делала брюки юбкой и можно ли было заменить переднюю часть фартуком.              Мишель смотрел на то, с каким воодушевлением рассказывала Вера обо всём этом и было похоже, что она могла бы стать известной портной, вот только есть множество нюансов, в которые он то ли стеснялся лезть, то ли не был уверен в своих силах — это всё смешалось с потенциальным ощущением, что её будут звать, будут смотреть на неё… Рука его сжалась в кулак — вновь то скребущееся чувство. Что с ним такое происходит?! Ещё никогда его сердце так не отзывалось на Веру, на то — что с ней будет потом… А будет ли это — потом? Она ведь — не отсюда, на сколько он помнит. И Верочка скучает по дому, но сказать об этом — никому не может, ведь её семьи здесь — нет.              Он хотел сказать ей тогда. Хотел сказать: «Я буду твоей семьёй. Я буду твоим домом». Но слова застряли в горле, и он только и мог, что сжать зубы и отвернулся к окну, стараясь думать о чем-то стороннем…              А через несколько дней пришло письмо. Оно казалось ему каким-то особенным, поэтому он бережно развернул его дрожащими руками, пробежал глазами по строчкам — и замер.              — Мишель? — Вера отложила в сторону вышивание и подошла ближе, словно почувствовав неладное. — Что-то случилось?              Он не ответил. Только протянул ей письмо.              Она прочитала. И тихо, почти беззвучно выдохнула:              — Господи…              Отец. Его отец умер.              Вера знала об этом, но всё равно чувствовала, что в комнате будто стало душно. Она посмотрела на Мишеля. Он не плакал. Не кричал. Не метался по комнате. Он просто… стоял, похожий на живую статую. Взгляд опущен в пол, а тело мелко трясло.       Он молча подошёл к ней и крепко обнял. Вера вздохнула и, прижав к себе чуть ближе, стала гладить по голове, про себя отметив, что он заметно вырос.              — Я один, — прошептал он в её шею, от чего по телу девушки пробежала волна мурашек.              — Нет, — ответила она тихо. — Ты не один. Я здесь.              — Все уходят. Мама, отец… Все.              — Я не уйду.              — Обещаешь? — он отстранился и посмотрел в её синие глаза, в которых читалась грусть. Она чуть улыбнулась и кивнула, проведя рукой по голове.              — Обещаю.              Он всхлипнул — первый раз за весь день. Плечи затряслись. Она вновь притянула его к себе, начала гладить по спине и прошептала:              — Плачь. Здесь можно. Я никому не скажу.              И он заплакал. Как тогда, в детстве, когда она впервые пришла к нему с колыбельной. Уткнувшись в её хрупкие плечи, сжимая её тело, чувствуя, как её пальцы гладят его по голове и спине, и мир хотя бы на миг перестаёт быть таким страшным, каким он порой его видел ночью, да и не только ночью…              Они стояли так недолго. Вера решила переместиться в свое любимое кресло, а потому, когда она села, то он вмиг очутился около неё, а голова вновь очутилась на ногах.              Так они просидели всю ночь. Вышивание так и не было закончено, а свеча уже давно догорела. Вера старалась не шевелиться — только гладила Мишеля по голове, иногда напевала что-то тихое, без слов.              А он лежал, слушая её голос, дыхание, сердце и постепенно проваливался в сон. Самый спокойный сон в последние дни…              Утром Мишель проснулся раньше Веры, всё ещё лёжа у неё на коленях. Она спала, откинув голову на спинку стула, но рука её всё ещё была на его макушке.              Он осторожно убрал её руку, встал, накрыл найденным на кровати пледом, поцеловал в макушку и вышел, на последок вновь посмотрев на неё. На то, как губы были чуть приоткрыты и как рассветное солнце играется в косе её рыжих волос. Он выдохнул и, наконец, покинул комнату.              А уже вечером он принёс ей новые стихи. Самые горькие, самые пронзительные. И в каждом из них была она — та, кто не уходит. Та, кто гладит по голове. Та, кто просто есть.              Вскоре Вера стала замечать изменения в Мишеле. Нет, он был всё также порой угрюмым, но в последние несколько дней он возвращался с балов таким счастливым, что ей стало любопытно — что же такое случилось.              И в один из выходных дней, когда у неё было не столь много дел, Мишель, как ураган, примчался к ней в комнату. Даже без стука, что делал почти всегда, когда на него снисходило вдохновение и нужно было выслушать его.              — Ты не представляешь, Вера! — он шагал по комнате, размахивая руками. — Она… она не такая, как все! В ней есть что-то… светлое! Чистое! Она смотрит на меня не как на урода, а как на человека!              Вера сидела в своем привычном кресле с вышиванием, и киввнула ему с лёгкой улыбкой. Она ведь прекрасно понимала — кто стал лучом света в его темном мире, наполненным тьмой, оставленной после потери отца.              — Я ей стихи покажу! Она поймёт! Она единственная, кто… кто…              — Кому ты посвятишь одну из своих поэм, — машинально вставила Вера, не отрываясь от вышивания. — «Демоном» назовёшь.              В комнате повисла тишина, а Мишель замер, а потом медленно повернулся к ней, словно не веря услышанному.              — Что ты сказала? — тихо спросил он, от чего голос почти засипел. Вера подняла глаза. И почти сразу поняла — какую ошибку допустила, «заспойлерив» ему будущее произведение! Стыт подкатился к ней почти сразу, а потому она опустила голову и ответила, нервно дернув рукой, от чего чуть не уколола палец:              — Я? Ничего. Я вышиваю.              — Ты сказала «Демон». Ты сказала «поэма».              — Тебе просто послышалось, Мишель. Сядь и чуть успокойся.              — Нет, — он подошёл к Вере ближе. — Ты сказала это с такой уверенностью, будто… будто знаешь. Откуда ты знаешь про «Демона»?              — Я… я не знаю, — она подняла голову и стала лихорадочно соображать — как бы ей так галантно соврать, чтобы он поверил. — Это… это распространённое название. Для поэмы. Про демона. Логично же.              — «Демон» — не распространённое название, — его взгляд чуть прищурился. — И я ещё ничего не писал про демона. Только думал. Только в голове. А ты… ты сказала так, будто уже читала.              — Мишель, — Вера попыталась улыбнуться, но, взгляд стал бегать по комнате, стараясь найти фокус, — тебе просто показалось.              — Не показалось, — он сел на колено напротив, взял её за руку, заставляя тем самым отороваться от вышивания и метания взгляда куда угодно, лишь бы не на него. — Вера, посмотри на меня.              Она, наконец, решилась посмотреть на него, перед этим ненадолго закрыв глаза, чтобы скрыть свое волнение.              — Ты что-то знаешь, — сказал он тихо. — Ты всегда что-то да знаешь. Откуда?              — Я… я просто догадалась.              — Врёшь.              — Вру, — выдохнула она и почти сразу прикусила язык, отвернувшись, чтобы он не видел, как лицо становилось розоватым от стыда за то — как она проигрывает в этой «игре» за правду…              Он смотрел на неё долго, пристально и так, будто видел её впервые, хоть это и было не так. Едва ли не каждый день Вера открывалась ему с разных сторон и это ему очень нравилось.              После недлогого молчания он усмехнулся.              — Значит, ты знаешь моё будущее… — начал он. — Ты знаешь, что я напишу «Демона». Кому-то это посвящу. И ты… ты сидишь здесь, передо мной, вышиваешь и делаешь вид, что ничего не происходит?!              — Мишель… — Вера хотела что-то сказать в свое оправдание, но он перебил:              — Я не злюсь. Я… я просто очень поражен, не более. Просто… скажи мне ещё что-нибудь.              — Что?              — Что-нибудь про меня. Из будущего.              Вера задумалась: она не могла в красках описать всю его биографию, ведь это значило, что его нынешняя жизнь стала другой и он будет слабо верить в ту историю жизни, которую она знает. Потому Вера тихо сказала, наконец подобрав нужные мысли:              — Ты станешь великим. Очень великим. Твои стихи будут учить в школах. Через много лет после твоей смерти.              — Я умру?              — Не сегодня.              — Вера.              — Я… Я здесь, чтобы этого не случилось. Я здесь, чтобы ты жил, чтобы писал и чтобы ты был счастлив. Хотя бы иногда.              Он смотрел на неё. Её лицо покрылось очаровательным румянцем, а глаза, что ещё недавно были грустными — сверкали в лучах солнца, как самая настоящая вода. Ресницы мелко дрожали от волнения. Внутри него что-то дернулось и он притянул её к себе, обнимая.              — Ты — чудо, — сказал он, уткнувшись в её волосы. — Самое странное, самое невозможное чудо в моей жизни.              — Знаю, — дрожащим голосом прошептала Вера, положив руки на его спину.              — И ты будешь рядом? Всегда?              — Как смогу.              — Этого мне будет вполне достаточно.              Через несколько дней Вера уже стала замечать, что Мишель, похоже, принялся заниматься поэмой, а потому решила помочь ему, будучи тихой поддержкой, а также той, кто будет наблюдать за тем, чтобы он хоть иногда отрывался от писательства и нормально жил.              В тот день в комнате горела лишь одна свеча. Лермонтов сидел за столом, сжимая перо так, что костяшки побелели. Перед ним лежало множество листов. Какие-то были исписаны, какие-то перечёркнутые и вновь исписанные.              — Не то, — бубнил он себе под нос, стараясь подобрать нужные слова, что идеально легли бы на то, что он хочет сказать. — Всё не то.              Он скомкал очередной лист и швырнул в угол, где уже валялась целая гора таких же комков.              В дверь тихонько постучали.              — Войдите, — буркнул он, не оборачиваясь.              Вера вошла с подносом. Поставила на край стола чашку с чаем и тарелку с пирожками.              — Ты опять не ел, — сказала она тихо, стараясь не нарушать его пространоство, боясь при этом спугнуть вдохновение, что нахлынуло на Мишеля.              — Не хочу, — отмахнулся он.              Вера хотела было уйти, но что-то внутри неё требовало остаться, а потому она лишь кивнула и ушла в угол, где вытащила из кармана своего фартука взяание и начала работать в тишине, нарушаемой лишь редкими словами Мишеля.              Он не сразу заметил, что Вера не ушла, а потому покосился на неё.              — Ты чего? — спросил он, удивяясь.              — Сижу, — пожала плечами она, ненадолго оторвавшись от занятия. — Неужели я мешаю своим присутствием?              — Нет, — он отвернулся к листам. — Сиди.              Вера не знала — сколько прошло времени. Может, полчаса, а может и вовсе целый час. Мишель писал, вычёркивал, снова писал, а она вязала, не поднимая глаз. В комнате был слышен только скрип пера, бубнешь Мишеля и редкий треск свечи нарушали тишину.              — Вера, — вдруг сказал он.              — М?              — Послушай.              Он начал читать. Строфу за строфой. Про Демона, который летал над миром, одинокий и злой. Про то, как он увидел Тамару и… захотел любить.              Вера слушала, не отрываясь от вышивания. Но пальцы и петельки начали двигаться чуть медленнее. Она старалась вспомнить — как было в её версии, но потом вспомнила, что это была уже отредактированная версия, так что…              — Ну как? — спросил Мишель, закончив чтение. Она оторвалась от вязания и ответила довольно:       — Это гениально.              — Правда? — он не поверил. — Не врёшь?              — Я никогда тебе не вру, — она отложила вязку. — Это больно. Это красиво. Это — ты.              — Это — Демон.              — Нет, — Вера покачала головой. — Это ты. Тот, кто думает, что недостоин любви. Тот, кто одинок. Тот, кто ищет свет, но боится, что обожжётся.              Он смотрел на неё. И вновь — её новая сторона. Вера видит его так хорошо, что становится немного непосебе. Будто он — книга, а она — читательница. По его телу пробежал мелкий заряд от волнения, но он не обратил на это внимания. Ну, или сделал вид, но все же.              — Ты… Ты правда так думаешь?              — Правда, — она встала, подошла, села на соседний стул. — И знаешь, что я думаю?              — Что?              — Твой Демон найдёт свой свет. Потому что ты — нашёл.              Он взял верину руку и прижал к щеке.              — Ты — мой свет, — прошептал он, приластившись к ней, как котенок.              — Я — просто Вера, — улыбнулась она. — Вера, которая сидит рядом, пока ты мучаешься.              — Этого достаточно, — он нежно коснулся губами её ладони и задержался на несколько мгнованений. — Больше чем достаточно.              — Чай пей давай, — девушка кивнула на чашку, — а то остынет.              Он послушно взял её и сделал несколько глотков.              — Вера, — сказал он вдруг.              — Да?              — Спасибо, что ты есть.              — Всегда пожалуйста, — ответила она, возвращаясь на свой стул и снова берясь за вязание.              Он смотрел на неё и подумал, что даже самый мрачный демон может быть счастлив, если рядом есть кто-то, кто просто сидит и вяжет.              Прошло несколько дней и в один из осенних вечеров Вера сидела на ступеньках крыльца, обхватив колени руками и смотрела в небо. В доме все спали, как ей казалось. Только сверчки стрекотали в трава, а где-то далеко лаяли собаки.              Позади послышались шаги, а после кто-то сел рядом. Вера чуть повернула голову. Мишешь. Он сидел близко, даже слишком. Но она уже давно привыкла к этому, а потому не стала отсаживаться.              — Не спится? — поинтересовался он тихо.              — Не спится, — ответила она, вздохнув, вернув взгляд в небо.              Он тоже посмотрел наверх. Звёзд на темном небосклоне было много — ярких, холодных, но таких далёких, что хотелось собрать каждую и, сделав украшения, подарить их Вере и смотреть, любоваться тем — как она счастлива.              — О чём думаешь? — спросил он, посмотрев на неё.              — О разном, — она пожала плечами. — О доме. О том, что было и о том, что будет.              — А что будет?              Вера повернула голову и посмотрела на него. В темноте его глаза казались огромными, чёрными, но в них был свет, пусть и не такой, каким он бывает.              — Не знаю. Но хочу, чтобы ты был в этом «будет».              Он замолчал. И подумал — а если то, что с ним происходит — это сон? Вдруг он сейчас откроет глаза и вновь будет один, как тогда, в детстве, когда он болел. Что судьба сейчас просто испытывает его и проверяет — достоин ли он счастья. Внутри начали проростать сомнения, а потому он спросил:              — Вера, а ты веришь в судьбу?              — Верю, — ответила она. — А ты?              — Не знаю, — он провёл рукой по волосам. — Иногда кажется, что всё предрешено. Что мы просто играем роли, написанные кем-то свыше. А иногда… иногда думаю, что мы сами пишем свою судьбу. Каждым выбором. Каждым словом. Каждым… человеком рядом.              — И кто же, по-твоему, прав?              — Ты. Ты — мой выбор. Самый главный. Если судьба и существует — она привела меня к тебе. А дальше я уже сам.       — Красиво говоришь, — Вера улыбнулась.              — Я поэт, — усмехнулся он. — Мне положено.              — А если серьёзно?              Он помолчал. Недолго, а потом взял её руку в свою.              — А если серьёзно, то я боюсь. Боюсь, что однажды проснусь, а тебя нет. Что это всё — сон. Что ты — только моё воображение.              — Я не сон, — она сжала его руку. — Я здесь. Я есть.              — Знаю, — он поднёс её к губам и едва коснулся её. — Поэтому и боюсь.              — Глупый, — прошептала она.              — Знаю.              — Глупый любимый Мишель.              Он улыбнулся той самой улыбкой, которую он не показывал никому, кроме неё.              — Вера, а ты когда-нибудь думала, что было бы, если бы мы встретились не здесь? Не в этом времени?              — Да. Думала, что в любом времени, в любом мире я бы тебя нашла.              — Ты обещаешь, что сделала бы это?              — Обещаю.              Они сидели ак на крыльце до рассвета, глядя на звёзды. А когда небо начало светлеть, он сказал:              — Я напишу об этом. Об этой ночи. Об этих звёздах. О тебе.              — Напиши, — она положила голову ему на плечо и зевнула. — Я прочитаю.              — Через много лет?              — Через вечность…              Вскоре Вера узнала о том, что Мишель хочет поступить в школу юнкеров. Она узнала об этом уже тогда, когда он сам пришел к ней ночью и попросил поехать с ним. Она спросила про Елизавету Алексеевну, которая ещё недавно вернулась в Тарханы, но он ничего не сказал — лишь попросил молчать, пока он и сам не будет готов сообщить ей об этом. Недолго думая, Вера согласилась.              Так она поняла, что сейчас 1832 год. Год, когда начнет координально меняться жизнь её маленького Мишеля. Его душа будет пробовать новое, но самое главное — ей нужно быть рядом, чтобы с ним ничего не случилось, да и он чтобы дел не натворил там, в этой школе.              Так вскоре, когда они собрались, к ним подъехала карета и они поехали в Санкт-Петербург. Дорога была долгой, а потому Вера часто предпочитала просто поспать или полюбоваться видами, порой вспоминая свой век — как в её время можно было добраться из Москвы до Петербурга всего за несколько часов…              И вот, когда они прибыли, их встретил слуга. Как потом узнала Вера — слуга от Раевского, который как раз-таки и решил взять под крыло юного Мишеля вместе с ней.              Вера ходила и оглядывалась, любуясь Петербургом, ведь видела его лишь по фотографиям или открыткам, которые мама покупала когда-то давно. Или просто фотографии в Интернете. И вот теперь — оно всё настоящее, пусть и немного не то, что она видела…              Святослав Раевский был человеком умным, наблюдательным и очень тактичным. Таким помнила его Вера, а потому, когда Мишель перпеехал к нему в дом вместе с «помощницей по хозяйству» — Вера видела, как тот сделал вид, что всё в полном порядке. Особенно вспомнилась ей тот случай с Пушкиным…              — Здравствуйте, — сказала Вера, войдя в дом. — Вы ведь наверняка помните меня, но я все равно вновь представлюсь. Я — Вера и… буду… ну, помогать. Чем смогу конечно же.              — Очень приятно вновь с вами встретиться, — ответил Раевский, пожимая ей руку. Для служанки в этом веку — это было уже нарушением этикета, но Вера приняла это спокойно, будто видела перед собой не господина, а друга её друга. — Располагайтесь. Мишель, пойдём, покажу тебе новые книги.              Они ушли в кабинет, а Вера осталась в прихожей с небольшим чемоданом, который подарил ей Мишель перед поездкой.              Через час Лермонтов вышел к ней — весь взъерошенный, но такой счастливый и с книгой в руках.              — Вера! Ты представляешь, у него есть Гюго! На французском! Я буду читать!              — Это замечательно, Мишель, — улыбнулась она. — А где тут кухня?              — А? Зачем тебе?              — Ну, я же «помощница по хозяйству». Надо хотя бы вид делать.              Он смутился, чуть нахмурившись.              — Вера, ты не обязана…              — Мишель. Я сама выбрала быть здесь. И я буду делать то, что должна. А ты иди читай своего Гюго. Вечером приду, могу почитать что-то, если хочешь.              Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом, а потом сказал тихо, будто не верил своему счастью:              — Хочу. Очень хочу. Ты так давно этого не делала.              Раевский, как и думала Вера, оказался прекрасным человеком. Он не задавал вопросов, не лез в душу. Просто принял эту странную «пару» — офицера и девушку, что была ему больше, чем просто служанкой или «помощницей по хозяйству».              Иногда он замечал, как Мишель сидит на кухне, положив голову на колени Вере, пока она гладит его по голове и тихо напевает. Он отводил взгляд и делал вид, что ничего не видит. Было в этом что-то такое… Такое запретное, словно он видел то, чего не должен был. Внутри гудели установки про статус, про их разное сословное положение, но видя их вместе — хотелось уничтожить накорню эти положения, однако вслух он этого никому никогда бы не сказал, а потому лишь наблюдал за ними, искренне радуясь за своего друга.              Иногда Вера приносила ему чай и шаньги. Он благодарно кивал, думая про себя: «Какая же у Мишеля все-таки странная судьба. И какая странная девушка рядом с ним».              Однажды вечером, когда Лермонтов ушёл по делам, Раевский застал Веру в гостиной. Она сидела с книгой — не с кухонным фолиантом, а с томиком стихов. На французском.              — Вы читаете? — удивился он.              Она подняла глаза.              — Немного. Мишель не так давно научил.              — На французском?              — Он говорит, у меня хорошее произношение. Наверное, врёт.              Раевский усмехнулся.              — Он вообще много врёт. Кроме одного: когда говорит о вас. Тут он всегда правду говорит.              Вера опустила глаза.              — Я знаю, — сказала она тихо. — Поэтому то я и здесь.              — Вы его… любите?              — А вы как думаете?              Раевский помолчал. С одной стороны — его догадки оказались верны, но с другой… Он про себя отмахнул сомнения и просто кивнул.              — Думаю, да. Иначе бы не терпели всего этого. Он же невыносимый.              — Невыносимый, — согласилась Вера. — Но мой.              — Ваш. И вы — единственная, кто может выносить. Берегите его.              — Буду.              Между ними вновь воцарилась тишина. Потом Раевский встал.              — Я скажу Мишелю, что вы тут читаете французских поэтов. Пусть знает, что его уроки не прошли даром.              — Не надо, — улыбнулась Вера. — Пусть это будет наш маленький секрет.              — Хорошо, — и ушёл.              А Вера осталась сидеть с книгой, слушая, как за окном шумит вечерний Петербург, и задумалась, что иногда даже в чужом месте с чужими людьми можно найти свой уголок. Главное — чтобы рядом был он. Остальное — само собой приложится.              Со временем Вера привыкла заботиться о двух мужчинах. Первое время было непривычно, что они почти всегда не дома, но с другой — была такая свобода, что можно было не торопиться с уборкой или заниматься своими делами — по мимо вышивания и вязания конечно же. Например, она рисовала очередные эскизы, намеренно рисуя их плохо, чтобы если в будущем Мишель и хранил их, то никто из знакомых не мог догадаться, что это была она. Также она продолжала делать записи в дневнике и прятала его, чтобы не повторилась та же ситуация, что и в детстве, когда Мишель нашел его…              Порой Вера выходила прогуляться, но также и закупалась продуктами, если было нужно — одна из старших слуг давала ей такое поручение, но чаще всего она сама это делала. В общем, Вера старалась жить хоть чуть свободнее, чем раньше.              И вот однажды, в один из вечеров, она как и всегда напекла Мишелю его любимых пирожков — с яйцом и капустой, пока Вера не услышала звук быстрых шагов, а вскоре в проходе появился юнкер Зайцев — тот самый, с которым Лермонтов спорил про монету. Да, вспомнился ей такой случай…              — Сударыня, простите что поздно, — он дышал часто, но в то же время мялся, словно чего-то смущается. — Но там такое… Лермонтов опять…              — Что опять? — Вера нахмурилась. Да, это было не в первый раз, когда он за столько месяцев вызывал у многих в его окружении чуть ли не тряску. Но все старались делать вид, что все хорошо, но она же видела, что это не так! Но сделать, увы, ничего не могла особо сильно.              — Собрание было. Офицеры из разных полков. Разговор про любовные переживания, про душевные недуги… А Лермонтов взял и сказал: «Человек, имеющий силу для борьбы с душевными недугами, не в состоянии побороть физическую боль». Ну и один офицер, чтобы доказать, схватил стекло от горящей лампы…              — Господи! — Вера уже накидывала на себя теплый кардиган, так как на дворе почти май был. Май 1833 года. А потом завернула пирожки в сверток. Похоже, что сегодня Мишель их не получит!              — Рука сожжена почти до костей, — Зайцев шел рядом с ней, продолжая объяснять ситуацию. — Лихорадка будет, наверное. Я подумал… вы же лечить умеете? И вообще, может, вы с Лермонтовым поговорите? А то мы уже… короче, достал он нас своими выходками. Не всех, но многих              Вера очень тяжело выдохнула. Так, значит, война объявлена.              Через час Вера перевязывала руку офицера. Тот сидел, стиснув зубы.              — Спасибо вам, сударыня, — пробормотал он. — Вы меня спасли.              — Не за что, — Вера затянула бинт. — А вообще, как ты до такого додумался? Кто тебя надоумил?              — Ну… вообще-то это… Лермонтов. Он сказал эту фразу… Я и решил доказать.              Вера замерла, нахмурилась и медленно подняла на него глаза.              — Лермонтов?              — Да.              Вера аккуратно сложила бинты в медицинскую сумочку, развернулась и пошла к двери, прихватив кулек с уже чуть остывшими пирожками.              — Сударыня? А куда вы? — спросил он              — Разбираться.              Казарма. Юнкера сидят за столом, кто-то читает «Школьную зарю», кто-то просто болтает. В воздухе витает аромат табака и чего-то, отдаленно напоминающего алкоголь. Похоже, что кто-то смог протащить алкоголь.              И вдруг дверь распахнулась. На пороге — Вера, а за её спиной маячили несколько юнкеров, включая Зайцева.              — Михаил, — говорит она таким голосом, который не предвещал ничего хорошего.              Лермонтов поднял взгляд от бумаг и замер.              — Вера? Ты чего здесь?              Вместо ответа она повернулась к стоящим за ней юнкерам:              — А вы что стоите? Заходите.              Те переглядываются, но заходят. Вера ставит на стол сверток с пирожками.              — Угощайтесь, — говорит она, а сама смотрит на Лермонтова взглядом, в котором можно было увидеть огонь. — А с тобой, Михаил Юрьевич, у нас будет отдельный разговор.              — А что случилось? — он вдруг понял — почему она пришла, но для этого было уже поздно.              — Ты знаешь, что тот офицер чуть руку не потерял? — Вера повышает голос. — Ты его подначил своей фразой!              — Я просто сказал…              — Ты просто сказал, а он чуть не остался без руки! — она начала подходить к нему все ближе и ближе. — Ты хоть понимаешь, что могло случиться?!              Юнкера замерли с пирожками в руках.              — Вера, я…              — Молчи! — рявкунал она. — Сейчас ты у меня получишь!              — Вера, не надо! — он попытался было встать, но она была уже близко.              — Беги, Лермонтов! Беги, тебе говорят!              Он вскочил и хотела было убежать, но она оказалась быстрее. Схватила его за ухо.              — АЙ! Вера!              — Будешь знать, как людей подначивать! — она начала тащить его к двери.              — Я больше не буду! Обещаю!              — Ты мне это уже кучу раз обещал!              — Но я честно!              — Не верю! Сиди здесь, думай о своём поведении!              Она завела его в пустой класс и закрыла дверь, а после вернулась к юнкерам.              — Пусть посидит и подумает над своим поведением, — сказала она, садясь за стол. — А вы ешьте давайте, пока ещё не совсем остыли.              Юнкера сидели молча и смотрели на неё так, будто она одной рукой смогла успокоить взвинченную лошадь, при этом не пострадав. Однако пирожки для них действительно оказались очень вкусные. Кто-то даже улыбается.              — А она ничего так, — прошептал Зайцев соседу.              — Тсс, она услышит. — ответил тот, тыкнув локтем. Но Вере было всё равно, ведь она была погружена в размышления о том — в какой такой момент Мишель стал таким самоуверенным и в какой-то степени даже наглым. Неужели придется его воспитывать как маленького? И если раньше она могла списать это на возраст, то сейчас — такое не прокатит!              Прошло примерно два часа, по скромным подсчетам Веры и она вернулась к классу. Подойдя, она открыла дверь. Лермонтов сидел в углу с таким несчастным видом, будто ему сказали, что лишат счастья.              — Ну что, — спросила Вера, скрестив руки на груди. — Подумал над своим поведением?              — Да, — он кивнул. — Я больше не буду подначивать людей на опасные поступки. Что я должен думать о последствиях. Что ты права, а я дурак.              — Хорошо. Иди сюда.              Он подошел к ней и, обняв, положил голову ей на плечо.              — Я больше не буду, — бормочет он.              — Знаю, — гладит его по голове. — Но если я ещё раз узнаю, что ты кого-то подначиваешь… Дорогой мой Мишель, тебе уже точно будет конец. Ты понимаешь это?              Он поднял глаза, а на губах заиграла улыбка:              — Вера, я буду только рад этому концу.              — Что?              — Если конец — это ты… то я согласен.              Она замерла, а когда до неё дошел смысл — вмиг покраснела.              — Дурак, — прошептала она, отвернувшись и вновь скрестив руки.              — Знаю. Но я только твой дурак. — он уткнулся лицом в её голову.              За дверью, подслушивая, сидели юнкера. Зайцев довольно ухмыльнулся и поставил мысленную галочку: «Миссия выполнена. Лермонтова приструнили. Можно теперь более-менее спокойно учиться».              Вскоре Вера вместе с Мишелем отправились домой. Весь путь они молчали, но в какой-то момент он взял её за руку. Она хотела было убрать её, но что-то внутри отказывалось, а потому она сжала в ответ, тяжко выдохнув.