Любовь

Глава 2. Прошлое стучится в дверь --- Часть 1. Возвращение монстра Тони Старк не привык проигрывать. Он привык получать все, что хочет, и тогда, когда хочет. А последние пятнадцать лет он хотел одного — вернуть то, что считал своим по праву. Он знал о Питере все. Знал, что тот родил двойню. Знал, что его дети — альфа и бета, сильные, здоровые, умные. Знал, что Питер теперь замужем за Гарри Озборном, этой напыщенной бездарностью, которая посмела занять его место. Знал, что у них родился еще один щенок. И это бесило Тони до скрежета зубов. Поначалу он не придавал значения. Ну подумаешь, сбежал какой-то омега. Таких много. Но годы шли, а образ Питера — благодарного, влюбленного, смотрящего снизу вверх — не исчезал. Наоборот, чем старше становился Тони, тем острее он осознавал, что потерял. А потом до него дошло: ему нужен наследник. Настоящий наследник, с его кровью, который продолжит его дело. Пеппер родила ему дочь, бету, но разве можно доверить империю бете? Нет, ему нужен альфа. Ему нужен Генри. И он решил: он вернет Питера. Вернет детей. А этот выкидыш Озборна пусть катится ко всем чертям. Он следил за ними несколько недель. Изучал расписание, привычки, маршруты. И наконец нашел идеальный момент. Пятница, вторая половина дня. Гарри на важной встрече в центре города, вернется не раньше вечера. Пейтон и Генри на тренировке — у них соревнования через месяц, они заняты до шести. Питер дома один с маленьким Беном. Тони ухмыльнулся. Идеально. Он подъехал к дому Озборнов — огромному особняку в престижном районе — и без труда прошел через ворота. Сигнализация? Пустяки. Для Тони Старка не было закрытых дверей. Питер кормил Бена в гостиной, когда услышал шаги. Он обернулся, ожидая увидеть Гарри, который мог вернуться пораньше, и застыл. В дверях стоял Тони Старк. — Привет, малыш, — улыбнулся он своей старой улыбкой, от которой у Питера когда-то подкашивались колени. Сейчас она вызвала лишь животный ужас. — Соскучился? — Ты... как ты сюда попал? — Питер вскочил, прижимая Бена к груди. Ребенок захныкал, чувствуя напряжение матери. — Неважно. — Тони шагнул внутрь, оглядывая гостиную с презрением. — Уютно тут у вас. Дорого. Озборн постарался? Видно, что альфа с деньгами. Но это все не твое, Питти. Ты же знаешь? — Убирайся, — голос Питера дрожал, но он старался держаться. — Немедленно убирайся из моего дома. — Твоего? — Тони рассмеялся. — Это дом Озборна. А ты... ты просто очередная игрушка для богатого альфы. Как и для меня когда-то. — Заткнись! Ты не смеешь... — Я смею все, — перебил Тони, приближаясь. — Я пришел за своим, Питер. За своим сыном. За своей дочерью. И за тобой. Питер попятился, натыкаясь спиной на диван. — Я не твой. Дети не твои. У нас есть семья. У нас есть Гарри... — Гарри? — Тони скривился, будто услышал ругательство. — Этот щенок тебя не заслуживает. Он просто пользуется тем, что я когда-то выбросил. Но я все исправлю. Я готов тебя простить. — Простить? — Питер не верил своим ушам. — Ты меня простить? За что? — За то, что сбежала. За то, что скрывала от меня детей. За то, что легла под другого альфу. — Тони сверкнул глазами. — Но я великодушен. Я даю тебе шанс. Вернись ко мне. Со всеми детьми. И я забуду твое предательство. — Ты сумасшедший, — выдохнул Питер. — Я никогда к тебе не вернусь. Никогда! Он рванул к двери, но Тони был быстрее. Он схватил его за руку, выворачивая запястье, и швырнул обратно на диван. Бен заорал в голос, испуганный резкими движениями и чужими феромонами. — Заткни ребенка! — рявкнул Тони. — Не смей трогать моего сына! — Питер попытался прикрыть малыша собой, но Тони вырвал ребенка из его рук и бросил в соседнее кресло. Бен ударился спинкой и заорал еще громче. — Сын? Это не твой сын. Это щенок Озборна. Мне он не нужен. — Тони навис над Питером, прижимая его к дивану. — А вот ты... ты мне нужен. Ты всегда был мне нужен, глупая ты омега. Он впился в его губы грубым, болезненным поцелуем. Питер пытался вырваться, оттолкнуть его, но Тони был сильнее, тяжелее, и от его феромонов — агрессивных, давящих — у Питера темнело в глазах. — М-м-м, — Тони оторвался от его губ и скользнул носом по шее. И вдруг замер. — Что это? Он рывком разорвал ворот рубашки Питера, обнажая плечо. И застыл, глядя на то, что там увидел. Свежая метка. Метка Гарри Озборна. Яркая, отчетливая, свидетельствующая о том, что Питер принадлежит другому альфе. — Ты... — Тони побелел от ярости. — Ты позволил ему пометить тебя? Ты, шлюха, позволил чужому альфе поставить на тебе свое клеймо?! Он схватил Питера за горло, сжимая пальцы. — Ты моя! Ты всегда была моей! Как ты посмела?! Как ты посмела отдать другому то, что принадлежит мне по праву?! — Отпусти... — прохрипел Питер, задыхаясь. — Потаскуха! — Тони ударил его по лицу, разбивая губу. — Далка! Лег под Озборна, как только я отвернулся! Думал, я не узнаю? Думал, я прощу такое? Он рванул рубашку Питера, разрывая ткань, и Питер закричал — от ужаса, от боли, от отчаяния. Бен орал в кресле, но Тони, казалось, вообще не слышал ребенка. Он был одержим одной мыслью — наказать, подчинить, вернуть. — Сейчас я напомню тебе, чей ты на самом деле, — прорычал он, расстегивая брюки. — Сейчас я выбью из тебя эту дурь. Ты будешь умолять меня вернуться. Ты будешь ползать у моих ног и просить прощения. А этого, — он ткнул пальцем в метку, — больше не будет. Я сожгу ее. Я выжгу ее из твоей шкуры. Питер бился под ним, пытаясь вырваться, но Тони был слишком силен. Его руки уже сжимали бедра Питера, раздвигая их, когда вдруг раздался звук, от которого у Тони похолодело внутри. Рык. Низкий, угрожающий, смертельно опасный рык альфы. — Убери свои грязные руки от моего мужа. Тони обернулся и увидел Гарри. Озборн стоял в дверях, и его лицо было страшным. Не просто злым — перекошенным такой лютой, первобытной яростью, что даже Тони, привыкший к опасности, на мгновение испугался. Феромоны Гарри заполнили всю комнату — тяжелые, давящие, убийственные. Они не просто подавляли — они уничтожали, заставляя каждую клетку тела Тони кричать об опасности. — Гарри... — прошептал Питер, и в этом шепоте было столько боли и облегчения, что Гарри едва не потерял контроль. — Ты, — прорычал он, надвигаясь на Тони. — Ты посмел прийти в мой дом. Посмел тронуть мою омегу. Посмел напугать моего ребенка. — Озборн, не будь идиотом, — Тони попытался встать в защитную стойку, но Гарри был быстрее. Удар. Тони отлетел к стене, сбивая по пути вазу. Гарри налетел на него, как разъяренный зверь, и нанес второй удар — в челюсть, третий — в живот, четвертый — снова в лицо. Тони попытался ответить, но Гарри был не просто зол — он был в ярости, той самой, что делает альфу почти неуязвимым. — Ты хотел напомнить ему, чей он? — рычал Гарри, сжимая горло Тони. — Он мой! Мой омега! Моя семья! Моя жизнь! А ты — никто. Ты кусок дерьма, которое посмело поднять руку на то, что ему не принадлежит. — Он мой! — выплюнул Тони сквозь разбитые губы. — У него мои дети! — Твои? — Гарри рассмеялся страшным смехом. — Ты бросил его беременным! Ты ударил его! Ты трахал другую у него на глазах! И после этого ты смеешь называть детей своими? Он отшвырнул Тони в сторону и поднялся, тяжело дыша. — Если ты еще раз приблизишься к моей семье, — тихо, но с такой угрозой произнес Гарри, что у Тони мурашки побежали по коже, — я убью тебя. Медленно. С наслаждением. И никто — ни твои связи, ни твои деньги — тебя не спасут. Ты понял? Тони попытался что-то сказать, но Гарри ударил его в последний раз — ногой под ребра, заставляя согнуться и закашляться кровью. — Вон, — приказал Гарри. — И чтобы духу твоего здесь больше не было. Тони поднялся, пошатываясь, и, бросив последний ненавидящий взгляд на Питера, вышел, оставляя за собой кровавый след. Как только дверь захлопнулась, Гарри рванул к Питеру. Тот сидел на диване, сжимая разорванную рубашку, и мелко дрожал. Его губа была разбита, на шее проступали синяки от пальцев Тони, а в глазах застыл ужас. — Питер... — Гарри упал на колени перед ним, осторожно касаясь его лица. — Питер, посмотри на меня. Милый, посмотри на меня. Ты в безопасности. Я здесь. Я никому не дам тебя обидеть. — Гарри... — Питер разрыдался, прижимаясь к нему. — Гарри, он хотел... он пытался... — Тш-ш-ш, — Гарри прижал его к себе, одной рукой гладя по спине, другой притягивая к ним двоим орущего Бена. — Все хорошо. Я здесь. Я никогда не отпущу тебя. Никогда. Он подхватил Питера на руки, бережно, как самую большую драгоценность, и понес наверх, в спальню. Бена пришлось временно оставить в кроватке — малыш уже начал успокаиваться, чувствуя, что опасность миновала. В спальне Гарри осторожно уложил Питера на кровать и лег рядом, прижимая к себе. — Прости, — шептал он, целуя его волосы, лоб, мокрые от слез щеки. — Прости, что не был здесь. Прости, что оставил тебя одного. — Ты не виноват, — всхлипывал Питер. — Ты не мог знать. — Я должен был быть здесь. Должен был защитить тебя. — Гарри сжал кулаки. — Если бы я только мог убить его... — Не надо, — Питер прижал палец к его губам. — Не надо. Я не хочу, чтобы ты стал убийцей. Ты нужен мне живым. Ты нужен детям. Гарри закрыл глаза, утыкаясь носом в его макушку. — Я так тебя люблю, — прошептал он. — Так сильно, что иногда мне кажется, я сойду с ума от этой любви. — А я люблю тебя, — ответил Питер. — И сейчас мне нужно, чтобы ты показал мне это. Нужно почувствовать, что я жив. Что я твой. Что те прикосновения... их не было. Сотри их, Гарри. Пожалуйста. Гарри поднял голову и посмотрел на него. В глазах Питера плескалась такая отчаянная потребность, что у Гарри сжалось сердце. — Ты уверен? — тихо спросил он. — После всего... — Да, — перебил Питер. — Да, я уверен. Мне нужно это. Нужен ты. Гарри кивнул и наклонился, чтобы поцеловать его. Медленно, нежно, осторожно. Он целовал разбитую губу, скулу, висок, веки — каждое место, к которому прикасался Тони. — Ты моя, — шептал он между поцелуями. — Только моя. Никогда не забывай этого. Он стянул с Питера остатки рубашки, и его взгляд упал на синяки на шее — багровые следы пальцев Тони. Гарри зарычал, и в этом рыке смешались ярость и боль. — Я убью его, — прошептал он. — Однажды я убью его за это. — Не сейчас, — Питер погладил его по щеке. — Сейчас ты нужен мне здесь. Гарри кивнул и опустился ниже, целуя каждый синяк, каждое поврежденное место, будто стараясь залечить их поцелуями. Он дошел до плеча, до метки, и остановился. Метка была свежей, яркой. Его метка. И Тони посмел сказать, что выжжет ее. — Ты моя, — снова прошептал Гарри, прижимаясь губами к метке. — Навсегда. Питер выгнулся под ним, издавая тихий стон. Прикосновения Гарри обжигали, но это было приятное тепло, не то жуткое пламя, которое оставлял Тони. — Раздень меня, — попросил Питер. — Пожалуйста. Мне нужно чувствовать тебя. Всю тебя. Гарри послушно стянул с него брюки и белье, оставляя полностью обнаженным. Питер лежал перед ним, прекрасный, желанный, с легкой округлостью живота — после Бена она так и не ушла полностью, и Гарри обожал это. И с синяками на шее, которые заставляли его сердце разрываться от боли. — Ты такая красивая, — выдохнул он. — Самая красивая омега на свете. — Гарри... — Питер потянулся к нему, призывая ближе. — Иди ко мне. Гарри быстро скинул с себя одежду и лег сверху, опираясь на локти, чтобы не давить на живот. Питер обхватил его ногами, прижимаясь ближе, и Гарри застонал от ощущения их обнаженных тел. — Я люблю тебя, — прошептал он, входя в него медленно, осторожно, давая привыкнуть. — Я так сильно люблю тебя. — Гарри... — Питер выдохнул его имя как молитву. — Да... пожалуйста... Гарри двигался в нем нежно, почти благоговейно, целуя грудь, живот, ключицы. Он добрался до сосков и замер, чувствуя странную влажность. Питер кормил Бена грудью, и молоко еще не перестало вырабатываться полностью. — О, — выдохнул Гарри, и в его глазах вспыхнул голодный огонек. — Питер... — Да, — Питер понял его без слов. — Пожалуйста. Гарри наклонился и взял сосок в рот. Сладкая теплая жидкость потекла по языку, и он застонал от удовольствия. Он сосал нежно, осторожно, смакуя каждый глоток, а Питер выгибался под ним, вцепившись пальцами в его волосы. — Гарри... боже... — стонал Питер. — Да... еще... Гарри переключился на второй сосок, и Питер закричал — от наслаждения, от переизбытка чувств, от того, как правильно это было. Гарри пил его молоко, одновременно двигаясь в нем, и это было самым интимным, самым правильным, что они когда-либо делали. — Ты такая сладкая, — прошептал Гарри, отрываясь от груди. — Вся моя. С ног до головы. — Твоя, — кивнул Питер. — Только твоя. Гарри ускорился, и нежность начала смешиваться со страстью. Он двигался глубже, сильнее, заставляя Питера стонать и выгибаться навстречу. — Я хочу оставить на тебе свои следы, — прорычал он, припадая губами к шее. — Хочу, чтобы каждая клеточка твоего тела знала, кому принадлежит. Он кусал нежно, оставляя засосы поверх синяков от пальцев Тони. Метил, стирал чужое прикосновение своим. Питер позволял, даже поощрял, подаваясь навстречу и тихо постанывая. Гарри спускался ниже, покрывая засосами грудь, живот, бедра. Он оставлял везде свои метки — не такие глубокие, как настоящая, но достаточно заметные, чтобы напоминать: этот омега занят. Этот омега любим. — Гарри... — простонал Питер, когда Гарри особенно сильно прикусил внутреннюю сторону бедра. — Пожалуйста... я уже близко... — Нет, — вдруг остановился Гарри, замирая внутри него. — Не сейчас. — Что? — Питер открыл глаза, в которых плескалось недоумение и разочарование. — Гарри, пожалуйста... — Кто твой альфа? — спросил Гарри, глядя ему в глаза. — Скажи мне. — Ты, — выдохнул Питер. — Ты мой альфа. Гарри. — Чей ты? — Твой. Я твой, Гарри. Только твой. Гарри улыбнулся и снова начал двигаться — медленно, мучительно медленно, дразняще. — Еще, — прошептал он. — Скажи еще. — Я твой омега, — застонал Питер. — Я принадлежу тебе. Моя метка — твоя. Мое сердце — твое. Мои дети — твои. Я весь твой, Гарри. Только твой. Никому другому. Никогда. Гарри ускорился, и теперь это была уже не нежность — это была страсть, дикая, животная, требовательная. Он брал Питера жестко, глубоко, заставляя его кричать и выгибаться, но при этом ни на секунду не забывал о бережности. О том, что внутри Питера — его ребенок. О том, что Питер — его сокровище. — Ты моя, — рычал он в такт движениям. — Моя омега. Моя семья. Моя жизнь. — Твой! — кричал Питер. — Я твой! Твой! Твой! — Кончи для меня, — приказал Гарри. — Сейчас. Кончи, чувствуя меня внутри. Питер закричал, взрываясь в оргазме, таком сильном, что перед глазами потемнело. Гарри последовал за ним, изливаясь глубоко внутрь, помечая его изнутри своим запахом, своей сущностью. Они лежали, тяжело дыша, переплетенные друг с другом, и постепенно приходили в себя. Гарри первым пошевелился, осторожно выходя из Питера и прижимая его к себе. — Я люблю тебя, — прошептал он, целуя влажный лоб. — Больше жизни. Больше всего на свете. — Я знаю, — улыбнулся Питер, пряча лицо у него на груди. — Я тоже тебя люблю. Бесконечно. — Прости, что не убил его, — тихо сказал Гарри. — Не надо, — Питер покачал головой. — Ты спас меня. Ты всегда меня спасаешь. Этого достаточно. — Этого никогда не будет достаточно, — Гарри поцеловал его в макушку. — Но я обещаю: я никогда больше не оставлю тебя одну. Ни на минуту. — Я знаю, — прошептал Питер. — Я верю тебе. Внизу заплакал Бен, требуя внимания. Питер вздохнул и попытался встать, но Гарри удержал его. — Лежи. Я сам. — Но он голоден... — Я принесу его сюда. Ты покормишь его здесь, в моих руках. И больше никогда, слышишь, никогда ты не будешь одна. Гарри встал и вышел, а Питер остался лежать, глядя в потолок и чувствуя, как по щекам текут слезы. Слезы облегчения. Слезы счастья. Слезы благодарности за то, что у него есть этот альфа, этот мужчина, эта любовь. Через минуту Гарри вернулся с Беном на руках. Малыш все еще хныкал, но увидев отца (обоих отцов), немного успокоился. Гарри бережно передал его Питеру и лег рядом, обнимая их обоих. — Моя семья, — прошептал он. — Мое все. Питер приложил Бена к груди, и малыш жадно припал к соску. Гарри смотрел на них — на своего омегу, на своего ребенка — и чувствовал, как сердце переполняет любовь. — Знаешь, — тихо сказал Питер, — я думал, что после Тони у меня никогда не будет нормальной жизни. Думал, что любовь — это боль, унижения, страх. А потом появился ты. И показал мне, что любовь — это вот это. — Он кивнул на их тесный кружок. — Забота. Нежность. Безопасность. Счастье. — И так будет всегда, — пообещал Гарри. — Я сделаю для этого все. — Я знаю, — улыбнулся Питер. — Поэтому я и люблю тебя. Бен чмокал, успокаиваясь и засыпая. За окном садилось солнце, окрашивая комнату в золотистые тона. Где-то внизу хлопнула дверь — вернулись Пейтон и Генри с тренировки. Слышно было, как они о чем-то спорят, как смеются, как заполняют дом жизнью. — Пойду к ним, — сказал Гарри, осторожно вставая. — Скажу, что все хорошо. И что ужин скоро будет готов. — Я помогу, — Питер попытался подняться, но Гарри мягко удержал его. — Ты поможешь, покормив Бена и отдохнув. А я справлюсь. Мы справимся. Он наклонился и поцеловал Питера — долгим, нежным, обещающим поцелуем. — Я люблю тебя, Питер Озборн. Никогда не сомневайся в этом. — Я люблю тебя, Гарри Озборн. Никогда не переставай мне это говорить. Гарри улыбнулся и вышел, а Питер остался лежать, прижимая к себе спящего сына и слушая, как в доме звучат голоса его семьи. Громкий, требовательный голос Генри, спокойный, рассудительный голос Пейтон, мягкий, любящий голос Гарри. Это был его дом. Его семья. Его жизнь. И никакой Тони Старк не посмеет это разрушить. Никогда. ---