Карамель и кровь

Запах перегара въедался в стены этой квартиры так глубоко, что, казалось, даже через десять лет он будет проступать сквозь свежую краску. Маленькая девочка знала этот запах с рождения. Он был первым, что она помнила: кислый, сладковатый, тошнотворный — запах дешёвого сакэ и отцовского пота. Ей семь лет. Ночь за окном — густая, беззвёздная. Она лежит на футоне, сжавшись в комок под тонким одеялом, и считает удары собственного сердца. Раз. Два. Три. Четыре. На пяти обычно начинается. — Иди сюда, скотина! — грохот упавшего стула. Мамин крик. — Не смей к ней! Не смей! Девочка зажмуривается. Зажмуривается так сильно, что в глазах вспыхивают оранжевые круги. Она затыкает уши ладонями, но стены в этой квартире — картонные, они ничего не скрывают. Тяжёлые шаги в коридоре. Удар. Ещё удар. Мамин всхлип. Дверь в её комнату распахивается с таким грохотом, что ручка врезается в стену, оставляя вмятину. Отец стоит на пороге. Он в одной майке, грязной, прожжённой в нескольких местах сигаретами. Лицо красное, глаза мутные, но в них плещется что-то такое, отчего девочка перестаёт дышать. Он смотрит на неё не как на дочь. — Выросла, — бормочет он, качаясь. — Гляди-ка... совсем выросла. Мать твоя в молодости такая же была... красивая. Он делает шаг в комнату. Она вжимается в угол. Стена холодная, шершавая, но она пытается продавить её спиной, стать частью этой стены, исчезнуть. Глаза отца шарят по её лицу, по шее, по тонким рукам, которыми она обхватила колени. — Папочка хочет... — он икает. — Хочет обнять тебя. Ты же моя девочка, да? Моя кровиночка. Ещё шаг. Его рука тянется к ней. Девочка не может кричать — голос умер. Она только смотрит на эту руку — большую, с грязными ногтями, с синими венами, вздувшимися на запястье — и ждёт. — Харуки! Мать вцепляется ему в плечо сзади. Она маленькая, худая, лицо уже разбито, под глазом наливается синяк, но в ней столько ярости, что она умудряется развернуть его к себе. — Не тронь её! Трогай меня! Меня трогай, урод! Отец замахивается. Удар приходится матери в скулу — она отлетает к стене, но не падает, держится. Из разбитой губы течёт кровь. — Сука, — выдыхает он. — Всё мне мешаешь, сука... Он идёт на мать, забывая о девочке. Дверь захлопывается, но не до конца — остаётся щель. Девочка слышит звуки ударов, мамины сдавленные вскрики, а потом — шаги прочь, хлопок входной двери, тишина. Мать возвращается через минуту. Садится рядом с девочкой на пол, обнимает её трясущимися руками. От неё пахнет кровью и тем же перегаром — она тоже выпила сегодня, пытаясь успокоить мужа. — Прости, — шепчет мать. — Прости меня, маленькая. Прости. Девочка не плачет. Она разучилась плакать год назад. Мать встаёт, выходит в коридор. Щёлкает замок — она запирает дверь комнаты снаружи. — Так будет безопаснее, — доносится сквозь дверь. — Поспи, дочка. Девочка остаётся одна. В запертой комнате. В темноте. С запахом перегара, въевшимся в стены. Она смотрит в окно. За ним начинается рассвет — серый, холодный, безжалостный. Она не знает, что пройдёт двенадцать лет, и она будет просыпаться каждое утро в чистой, тихой квартире, где нет запаха перегара. Она не знает, что будет улыбаться и мечтать о соулмейте, который однажды заберёт все её страхи. Она не знает, что этот соулмейт окажется монстром. Но это будет потом. А пока — только рассвет и тишина. --- Утро Будильник зазвонил ровно в 6:30 — ни секундой позже. Сумирэ настроила его так пять лет назад и с тех пор ни разу не сбивала настройки. Порядок и предсказуемость были её единственной защитой от хаоса, в котором она выросла. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя в потолок. Белый, чистый, без трещин. Эту квартиру она снимала сама, своими деньгами, и здесь не было ничего от прошлого. Ни запаха перегара, ни криков, ни запертых дверей. Только тишина и покой. Сон ушёл, но осадок остался. Этот сон приходил к ней часто — раз в неделю, иногда чаще. Психотерапевт говорил, что травма не исчезает бесследно, её можно только приручить. Сумирэ приручила. Научилась просыпаться, глубоко дышать, выталкивать воспоминания обратно в тень. Она села на кровати, поправила сползшую бретельку шёлковой пижамы. Тело отозвалось приятной лёгкостью — она хорошо выспалась, несмотря на кошмар. Восемь часов, как по расписанию. — Доброе утро, — сказала она пустой комнате. Комната не ответила, но это было нормально. Сумирэ привыкла разговаривать сама с собой — это помогало настраиваться на день. Она встала и подошла к окну. Вид открывался на утреннюю Сибую — город только просыпался, первые лучи солнца золотили крыши небоскрёбов, где-то внизу уже шуршали шины первых машин. Сумирэ любила этот вид. Он напоминал ей, что она выбралась. Что она больше не та девочка, запертая в вонючей комнате. — Okay, Sumire, let's start the day, — произнесла она вслух, переходя на английский. — French first, then breakfast. Она включила маленький динамик на тумбочке, и комната наполнилась голосом диктора France Info — размеренным, чётким, с тем самым парижским акцентом, который она обожала. Сумирэ слушала новости, одновременно двигаясь в ванную. Чистила зубы, слушая про очередные забастовки в Париже. Умывалась — про политические скандалы. Расчёсывала волосы — про погоду (в Париже сегодня +15, дождь). Она повторяла самые сложные фразы вслух, ловя себя на том, что думает уже на французском. Волосы у неё были длинные — до пояса. Карамельного цвета, того самого оттенка, который все называли «золотая осень»: тёплый, с рыжеватыми искорками, которые вспыхивали на солнце. Сумирэ гордилась своими волосами — это была единственная роскошь, которую она себе позволяла. Дорогие шампуни, маски, масла. Она расчёсывала их сто раз каждое утро и сто раз каждый вечер, и этот ритуал успокаивал её не хуже медитации. На концах волосы слегка завивались — мягкими, крупными локонами, которые делали её образ более нежным, девичьим. В зеркале отражалось лицо, которое она давно научилась принимать: большие голубые глаза, чуть раскосые, кошачьи. Пухлые губы — нижняя чуть полнее верхней. Тонкие брови вразлёт. Она не считала себя красавицей, но знала, что привлекательна. И знала, что это привлекает не только хорошее. Кэнто, — мелькнула неприятная мысль. Она мотнула головой, отгоняя её. Сегодня она подумает об этом позже. Сегодня у неё важный день. Она вышла из ванной, замотанная в полотенце, и открыла шкаф. Выбор одежды был ритуалом не менее важным, чем расчёсывание волос. Сегодня — последний курс, семинар по синхронному переводу. На нём будет профессор Накамура, её научный руководитель. Нужно выглядеть профессионально. Строго, но женственно. Она выбрала юбку-карандаш цвета слоновой кости, чуть выше колена. Белую блузку из тонкого хлопка, с коротким рукавом — на запястье должно быть видно кожу, это добавляло образу лёгкости. Туфли-лодочки на невысоком каблуке. Перед тем как надеть блузку, она замерла на секунду и провела пальцами по левому предплечью. Кожа была чистой, без единой отметины. Но Сумирэ знала, что однажды здесь появится рисунок. Метка соулмейта. Она верила в эту связь. Верила так же сильно, как верила в то, что солнце встаёт на востоке. В детстве, когда жизнь была адом, эта вера спасала её. Где-то там, в этом огромном мире, живёт человек, который создан для неё. Который не будет пить. Который не будет бить. Который обнимет её и скажет: «Всё хорошо, я здесь». Сумирэ часто представляла его. У него тёплые руки, пахнущие чем-то домашним — кофе, деревом, дождём. Он улыбается, когда смотрит на неё. Он высокий, широкоплечий, надёжный. Она может спрятаться за его спиной от всего мира. Она улыбнулась своим мыслям и натянула блузку. Пора завтракать. --- Кухня в её квартире была крошечной — помещались только узкая столешница, две конфорки и холодильник. Но Сумирэ обожала это место. Здесь пахло корицей и свежезаваренным чаем. Никогда — алкоголем. Никогда. Она поставила чайник, достала овсяные хлопья, нарезала банан и горсть клубники. Завтрак должен быть полезным — организм должен работать как часы, если ты собираешься переводить синхронно два часа подряд. Пока заваривался чай, она убавила громкость новостей и включила утреннее шоу на французском — лёгкое, разговорное, чтобы держать язык в тонусе. Ведущие болтали о новых фильмах, о скандале в мире моды, о том, что кто-то с кем-то развёлся. Сумирэ жевала овсянку и улыбалась — она любила эти моменты тишины и покоя. — Et toi, Sumire? — спросила она себя вслух, подражая интонациям ведущей. — Tu as des projets pour aujourd'hui? — Oui, — ответила она себе же. — Aujourd'hui, je vais changer ma vie. Она рассмеялась собственной пафосности. Но в этой шутке была доля правды. Каждый день — это шанс что-то изменить. Она так жила последние пять лет. Доев завтрак, она быстро помыла посуду, собрала сумку — ноутбук, наушники, блокнот, несколько словарей. Перед выходом задержалась у зеркала в прихожей, поправила волосы, провела пальцем по брови. Выглядит хорошо. Выглядит спокойно. Она вышла из квартиры, заперла дверь на два оборота и направилась к лифту. --- Университет встретил её привычным шумом — сотни голосов, топот ног, звонки телефонов. Сумирэ лавировала в толпе студентов, кивая знакомым, улыбаясь, но не останавливаясь. У неё было десять минут до первой пары. — Аоки-сан! Она обернулась. К ней быстрым шагом приближался профессор Накамура — пожилой мужчина с седой шевелюрой и добрыми глазами за очками в тонкой оправе. — Профессор, доброе утро, — она поклонилась. — Доброе, доброе. — Он подошёл ближе, чуть понизил голос. — Я хотел поговорить с вами до пар. Есть новость. — Слушаю. — Помните, я говорил про издательство «Киндай»? Они ищут переводчика для сборника современной французской поэзии. Я рекомендовал вас. У Сумирэ перехватило дыхание. «Киндай» было одним из крупнейших издательств Токио. Работа с ними — это не просто деньги, это имя, это начало настоящей карьеры. — Профессор... я... — Они прочитали ваш перевод стихов Бонфуа. Им понравилось. — Накамура улыбнулся, морщины собрались у глаз. — Они хотят встретиться с вами. Неформально, просто поговорить. Я сказал, что вы способная и ответственная. Не подведите. — Конечно, нет! — выдохнула Сумирэ. — Когда встреча? — Я пришлю вам контакты. Думаю, на следующей неделе. А пока — готовьтесь. И помните: вы талантливы. Не бойтесь это показывать. Она поклонилась ещё раз, ниже: — Спасибо вам огромное. Правда. — Идите, идите, — махнул рукой профессор. — А то опоздаете. Сумирэ буквально влетела в аудиторию за минуту до звонка. Села на своё место у окна, расстегнула сумку, достала ноутбук. Сердце колотилось от новости, от предвкушения. Три пары пролетели как в тумане. Сумирэ записывала лекции на автомате, отвечала на вопросы, но мысли то и дело улетали к сборнику, к встрече, к будущему. Она ловила себя на улыбке и тут же прятала её, чтобы не выглядеть странно. На большой перемене она зашла в столовую. Взяла зелёный чай и сэндвич с тунцом, села за столик у окна и уже собралась есть, когда на стул напротив плюхнулась Миюки. --- — Ну что, будущая звезда перевода, накормишь меня? — Миюки бесцеремонно потянулась к её сэндвичу. — Руки убрала, — Сумирэ шлёпнула её по пальцам, но улыбнулась. — Сама себе купи. — Жадина. — Миюки откинулась на спинку стула и закинула ногу на ногу. У неё были короткие, крашенные в пепельный блонд волосы, пирсинг в брови и взгляд человека, который никого не боится. — Ну чё, как день? — Нормально. Профессор Накамура сказал, что меня рекомендуют в «Киндай». — Охренеть! — Миюки аж подскочила. — Суми, это пушка! Это же те самые? — Те самые. — Молодец! — Миюки перегнулась через стол и чмокнула её в щёку. — Горжусь. Будешь знаменитой — не забывай простых людей. — Не буду, — рассмеялась Сумирэ. — Ты первая, кого я возьму в личные секретарши. — Ага, щас. Я в секретарши не нанимаюсь, я сама себе хозяйка. — Миюки подмигнула и вдруг стала серьёзной. — Суми, я тут зачем пришла на самом деле. Сумирэ почувствовала, как внутри шевельнулся холодок. — Говори. — Кэнто. — Миюки понизила голос. — Ты с ним сегодня встречаешься? — После пар. Проект обсуждать. — Суми... — Миюки замялась, что было на неё совсем не похоже. — Я вчера вечером видела его. Он с какими-то типами тусовался возле «FamilyMart» на углу. Знаешь, такие... мутные. В спортивных костюмах, с цепями. Не наши, не универские. Сумирэ молчала. — Я прислушалась, — продолжила Миюки. — Они про какую-то шайку говорили. Про «Тора» или что-то такое. Мелкие, грязные, промышляют разбоем. И, — она поморщилась, — с девушками там плохо. Очень плохо. Насилуют, Суми. Просто так, для развлечения. У Сумирэ похолодели пальцы. Она сжала стакан с чаем, чувствуя через стекло тепло, но оно не согревало. — И Кэнто с ними? — Похоже, да. Он не состоял в их банде вроде, но тусовался с ними плотно. Свои люди, говорил. — Миюки накрыла её руку своей. — Суми, будь осторожна. Этот проект... может, ну его нафиг? — Не могу. — Сумирэ покачала головой. — Это последний курс, это оценка. И потом, он же не будет ничего делать в кафе. Там же люди. — Люди, — фыркнула Миюки. — Знаешь, сколько всего происходит прямо при людях, и никто не вмешивается? — Миюки... — Ладно, ладно. — Миюки подняла руки. — Я не лезу. Но ты мне пообещай. — Что? — Во-первых, встречаться с ним только в людных местах. Во-вторых, как только почувствуешь, что что-то не так — сразу звони мне. Я примчусь и начищу этому придурку его смазливую рожу. В-третьих, — она хитро прищурилась, — я сегодня вечером приду к тебе в гости. Проведать. Заодно и обсудим всё. Сумирэ улыбнулась — тепло, благодарно: — Ты правда придёшь? — А то. Жди после восьми. Принесу что-нибудь вкусное. И вино, конечно. — Только без вина, — быстро сказала Сумирэ. Миюки осеклась. Она знала эту историю. Не всю, но достаточно. — Без вина, — согласилась она. — Чай. Самый лучший чай. И моти. Идёт? — Идёт. — Ну тогда договорились. — Миюки встала, чмокнула её в макушку. — Держись, подруга. Я позвоню. Она ушла так же стремительно, как появилась, оставив после себя лёгкий запах духов и ощущение тепла. Сумирэ смотрела ей вслед и думала о том, как ей повезло с подругой. Но мысль о Кэнто всё равно сидела занозой. Она допила чай, съела сэндвич без всякого вкуса и пошла на последнюю пару. --- После пар Сумирэ сразу поехала домой. В метро она надевала наушники и включала французское радио, но сегодня голос диктора звучал где-то далеко, а в голове крутились слова Миюки: «Насилуют, Суми. Просто так, для развлечения». Она вышла на своей станции, прошла привычным маршрутом до дома, поднялась на лифте. В квартире было тихо и спокойно, но тревога не отпускала. Сумирэ разделась, надела удобную домашнюю одежду — мягкие штаны и свободную футболку. Волосы распустила, расчесала их привычными ста движениями. Поставила чайник. Включила музыку — что-то спокойное, джаз. Но внутри всё равно дрожало. Она села за стол, открыла ноутбук. Нужно было готовить материалы к завтрашней встрече с Кэнто. Проект был несложный — совместный перевод небольшой статьи с французского на японский. Она сделала свою часть ещё неделю назад, осталось только согласовать с ним. Сумирэ открыла файл, пробежалась глазами по тексту. Потом закрыла. Не читалось. Она встала, подошла к окну. За стеклом зажигались огни Сибуи — тысячи окон, тысячи жизней. Где-то там, в этом море огней, был Кэнто. И эти его друзья. И тот, другой, кого она ждала всю жизнь. Она подняла левую руку и посмотрела на чистое предплечье. Провела пальцами по коже. — Где ты? — прошептала она. — Почему ты не приходишь? Тишина. Только джаз из динамиков. Сумирэ улыбнулась своей глупости. Соулмейты не приходят по заказу. Они появляются, когда меньше всего ждёшь. Когда жизнь летит под откос. Когда ты сидишь в элитном ресторане с человеком, которого боишься, и поднимаешь глаза к тонированному стеклу. Но она этого ещё не знала. Звонок в дверь вырвал её из мыслей. Сумирэ вздрогнула, посмотрела на часы — почти половина девятого. Миюки. Она пошла открывать. --- На пороге стояла Миюки — с огромным пакетом из кондитерской, бутылкой дорогого чая (без алкоголя, как обещала) и своей неизменной дерзкой улыбкой. — Встречай подругу, — провозгласила она, входя без приглашения. — Обувь снимать? А, ладно, сниму. У тебя чисто, не хочу наследить. Она разулась, прошла на кухню и водрузила пакет на стол. — Там моти с разными вкусами, там печенье, там ещё что-то. Я не помню, я просто скупала всё подряд. — Ты с ума сошла, — рассмеялась Сумирэ. — Это же целое состояние. — Не боись, у меня сегодня удачный день. — Миюки плюхнулась на стул. — Перевод с корейского заказчик принял без правок. Отвалил премию. Так что гуляем. Сумирэ заварила чай — тот самый, дорогой, с цветочным ароматом. Достала красивые чашки, разложила моти на тарелке. Миюки смотрела на неё и довольно щурилась. — Слушай, у тебя тут так уютно, — сказала она. — Прямо как в норке. Если бы я не знала, что ты сирота, подумала бы, что у тебя была идеальная семья. Сумирэ улыбнулась, но улыбка вышла грустной: — Семья у меня была. Просто неидеальная. — Прости, — Миюки махнула рукой. — Я и ляпнула. Давай за вкусный чай и за то, чтобы все придурки шли лесом. — Давай. Они чокнулись чашками. Некоторое время ели молча. Моти таяли во рту, чай согревал изнутри. Сумирэ чувствовала, как тревога отступает, смытая теплом и присутствием подруги. — Рассказывай, — нарушила тишину Миюки. — Как там твой Кэнто? Назначал уже встречу? — Назначил. Завтра после пар. Сказал, в кафе. — В кафе? — Миюки приподняла бровь. — Просто в кафе? — Да. — Сумирэ пожала плечами. — По крайней мере, он так сказал. — Хорошо, если так. — Миюки откусила ещё моти. — Но ты всё равно будь начеку. И телефон держи под рукой. Если что — сразу пиши мне. Или звони. Я приеду. — Ты серьёзно? — Сумирэ улыбнулась. — Прямо посреди ночи? — Хоть посреди ночи, хоть посреди Тихого океана. — Миюки ткнула в неё пальцем. — Ты моя подруга. Я за тебя любому глотку перегрызу. Сумирэ рассмеялась: — Ты такая кровожадная. — А то. — Миюки довольно откинулась на спинку стула. — В детстве меня все боялись. Я даже дралась с пацанами. И часто побеждала. — Не сомневаюсь. Они помолчали. Потом Миюки вдруг стала серьёзной: — Суми, можно тебя спросить? Только честно? — Давай. — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы найти парня? Ну, серьёзно. Чтобы отношения, семья, всё такое. Сумирэ отвела взгляд. Посмотрела на свою руку — на чистое предплечье. — Думала, — тихо сказала она. — Но не просто парня. Я жду соулмейта. Миюки присвистнула: — Соулмейта? Серьёзно? Ты веришь в эту фигню? — Это не фигня. — Сумирэ подняла глаза. — Для меня не фигня. Я знаю, что где-то есть человек, который создан для меня. И я для него. И когда мы встретимся, метка проявится. И всё встанет на свои места. Миюки смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнула: — Знаешь, я тебе завидую. Правда. Ты умеешь верить во что-то светлое, даже после всего, что с тобой было. Я бы на твоём месте ненавидела весь мир. — Я тоже ненавидела. — Сумирэ улыбнулась. — Просто надоело. Легче верить, чем ненавидеть. — Мудро, — хмыкнула Миюки. — Ладно, надеюсь, твой соулмейт окажется достойным. А если нет — я ему лично начищу рожу. — Договорились. Они ещё немного поболтали — о пустяках, о моде, о том, что Миюки хочет сделать новую татуировку. Потом Миюки посмотрела на часы и вздохнула: — Ну, мне пора. Завтра с утра на подработку. — Спасибо, что пришла. — Сумирэ обняла её. — Правда. — Ой, да ладно. — Миюки чмокнула её в щёку. — Ты главное завтра держись. И пиши мне. Сразу. — Обязательно. Миюки оделась, обулась, на пороге обернулась: — Суми... Ты правда веришь, что он есть? Твой соулмейт? — Верю. — Тогда пусть он найдётся поскорее. — Миюки подмигнула. — А то я уже волнуюсь за тебя. Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. Сумирэ вернулась на кухню, убрала чашки, завязала пакет с остатками моти. Подошла к окну, обхватила себя руками. Город за стеклом сиял огнями. Где-то там, среди миллионов людей, был он. Она не знала, кто он. Не знала, какой он. Но знала, что однажды встретит. Она провела пальцем по чистому предплечью и улыбнулась. — Я жду тебя, — прошептала она ветру за окном. — Приходи скорее. Ветер не ответил. Но где-то далеко, в другом конце Токио, человек в чёрной водолазке вдруг остановился посреди улицы и посмотрел на небо. Он не знал, почему остановился. Просто вдруг кольнуло под кожей на левом предплечье. — Рин? — окликнул его брат. — Ты чего? — Ничего. — Риндо Хайтани потёр руку и пошёл дальше. — Показалось. Но это не показалось. Это ждало.