«Where the Lavender Grows»

      Путешествие через пролив и долгая дорога на север казались Тэхёну бесконечным сном, от которого он очнулся лишь тогда, когда карета с грохотом въехала на мощеные улицы Лондона. После цветущих садов Франции этот город казался монументальным изваянием из серого камня и стали. Над Темзой клубился густой, тяжелый туман, который обволакивал здания, превращая их в призрачные замки. ​— Мы дома, — негромко произнес Чонгук, и в его голосе впервые за всё время послышались нотки истинного облегчения. ​      Тэхён прильнул к окну. Огромный особняк рода Чон в центре Мейфэйр встретил их огнями сотен свечей, мерцающих сквозь высокие окна. Когда дверца кареты распахнулась, в нос ударил запах влажного камня, дорогого табака и угля — запах власти и вековых традиций.

***

​      Прибытие было стремительным. Чонгук, не терпящий лишней суеты, коротким жестом разогнал прислугу, оставив лишь дворецкого, чтобы тот принял плащи. Он сам провел Тэхёна в главную спальню — святая святых дома, где на стенах висели гобелены с изображением великих битв. ​      В ту ночь слова папы Сокджина стали для Тэхёна спасательным кругом. Когда замок на двери щелкнул, и они остались вдвоем в свете догорающего камина, Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок. Чонгук подошел к нему, медленно снимая перчатки. ​— Здесь ты под моей защитой, Тэхён, — его голос стал тихим и невероятно глубоким. — Весь мир за этими стенами больше не имеет значения. ​      Чонгук был властен, как и подобает герцогу, но в его руках Тэхён почувствовал не силу завоевателя, а трепет мужчины, нашедшего свое сокровище. В ту священную ночь, о которой предупреждал папа, Тэхён понял: доверие — это не слабость, а ключ. Он доверился рукам Чонгука, его шепоту на французском с легким английским акцентом, и боль действительно сменилась ошеломляющим чувством единства, которое связало их крепче любых контрактов.       Свет камина отбрасывал длинные, дрожащие тени на стены просторной спальни, когда дверь за ними окончательно закрылась. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев и глухим стуком сердца Тэхёна, который, казалось, бился где-то в самом горле.       Тэхён стоял посреди комнаты в тонкой ночной сорочке из тончайшего батиста. Он чувствовал себя беззащитным в этом огромном английском замке, вдали от папиных советов и привычного уюта. Когда Чонгук медленно подошел к нему со спины, Тэхён непроизвольно вздрогнул. — Ты дрожишь, mon ange, — низкий голос герцога прозвучал прямо над ухом, обжигая кожу теплым дыханием. Чонгук положил руки на плечи супруга, и его ладони показались Тэхёну невероятно горячими. Одним плавным, почти невесомым движением герцог развязал шелковые ленты у ворота. Тонкая ткань, лишившись опоры, скользнула по плечам, по локтям и бесшумным облаком опала к ногам Тэхёна.       В ту же секунду омега инстинктивно сжался, пытаясь прикрыться руками. Холодный воздух комнаты коснулся его обнаженной кожи, но еще сильнее обжег взгляд Чонгука. Тэхён никогда раньше не был полностью нагим перед другим человеком. Он не знал, куда деть глаза, и чувствовал, как густой румянец заливает не только щеки, но и шею, и грудь. — Я... я не знаю... — прошептал Тэхён, его голос сорвался. — Папа не говорил, что будет так... так открыто.       Ему стало по-настоящему страшно. В его представлении близость была чем-то туманным и поэтичным, но реальность оказалась пугающе осязаемой. Он стоял перед этим властным, сильным мужчиной абсолютно беззащитным, и осознание собственной наготы делало его уязвимым.       Чонгук, заметив его испуг, не стал торопиться. Он медленно обошел Тэхёна, заставляя того поднять взгляд. — Посмотри на меня, Тэхён, — мягко, но властно приказал он.       Когда их глаза встретились, Тэхён увидел в зрачках мужа не грубую страсть, а глубокое, почти религиозное восхищение. Чонгук смотрел на него так, словно перед ним было величайшее сокровище мира, чистое и неприкосновенное. — Тебе нечего стыдиться и нечего бояться, — Чонгук осторожно взял его руки и отвел их от груди омеги, заставляя Тэхёна раскрыться. — Твоё тело — это храм, в который я вхожу с твоего позволения. Я твой муж, Тэхён. Мои глаза — единственные, кто имеют право видеть тебя таким, и поверь, они видят совершенство.       Герцог медленно опустился на одно колено, оставаясь на уровне бедер Тэхёна, и прижал свои губы к его животу. Этот жест преданности, совершенный самым могущественным альфой Лондона перед нагим и дрожащим омегой, подействовал на Тэхёна сильнее любых слов. Страх начал медленно отступать, сменяясь странным, томительным теплом. — Доверься мне, — прошептал Чонгук в его кожу. — Я буду твоим проводником. Тебе не нужно ничего знать — просто чувствуй.       Чонгук подхватил его на руки, легко, словно пушинку, и перенес на широкую постель. В эту ночь Тэхён узнал, что нагота перед любимым человеком — это не позор, а высшая степень доверия, а «священная ночь» — это искусство, в котором нет места страху, когда тебя ведут руки того, кто готов ради тебя сокрушить мир.       Тэхён замер на краю огромной кровати, инстинктивно подтянув край тяжелого покрывала к груди, хотя его плечи всё еще оставались обнаженными. Его дыхание было частым и неглубоким. Он наблюдал за Чонгуком широко раскрытыми глазами, в которых смешались первобытный страх перед неизвестностью и неосознанное, жгучее любопытство.       Чонгук стоял в нескольких шагах, в самом центре круга света от камина. Он не спешил, давая Тэхёну время привыкнуть к его присутствию.       Сначала герцог медленным, отточенным жестом расстегнул тяжелые золотые пуговицы своего парадного мундира. Ткань глухо шуршала в тишине комнаты. Когда мундир был снят и небрежно брошен на кресло, Чонгук остался в белоснежной сорочке, которая туго обтягивала его широкие плечи.       Тэхён сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он никогда не видел мужчину так близко в моменты интимности. Чонгук начал расстегивать запонки. Его руки, сильные, с выступающими венами и длинными пальцами, двигались с пугающим изяществом.       Когда пришла очередь сорочки, Чонгук одним движением потянул её через голову. Тэхён невольно задержал дыхание. Перед ним предстало тело, созданное для войны и страсти: рельефные мышцы груди, чёткий пресс и широкая спина, на которой при каждом движении перекатывались тугие узлы мускулов. В свете огня его кожа казалась бронзовой, а несколько шрамов на плече лишь подчеркивали его дикую, маскулинную силу.       Чонгук перевел взгляд на Тэхёна. Тот нервно закусил губу, чувствуя, как его собственное тело начинает бить мелкая дрожь. Герцог расстегнул поясной ремень, и тяжелый звук пряжки о паркет заставил омегу вздрогнуть, словно от удара. — Ты так смотришь на меня, — негромко произнес Чонгук, его голос теперь вибрировал от низких, рокочущих тонов. — Словно я — дикий зверь, ворвавшийся в твой покой. — Вы... вы очень большой, — едва слышно прошептал Тэхён, чей взгляд был прикован к мощному развороту плеч альфы. — Я не знал, что альфы... такие.       Чонгук сделал шаг к кровати, полностью освободившись от одежды. В его наготе не было стыда, только абсолютная уверенность и первобытная власть. Он возвышался над Тэхёном, как живая статуя, и тень от его тела полностью накрыла маленькую, хрупкую фигуру омеги. — Тебе не нужно бояться моей силы, Тэхён, — Чонгук опустился на колено на край кровати, отчего матрас заметно просел под его весом. — Потому что с этой секунды вся эта сила принадлежит тебе. Она будет защищать тебя, баюкать тебя и дарить тебе наслаждение, о котором ты не смел и мечтать. Он протянул руку и нежно коснулся подбородка Тэхёна, заставляя его поднять голову. — Посмотри на меня. Я твой муж. И я обещаю: в этой комнате ты узнаешь только то, как сильно я тебя жаждал. Тэхён почувствовал, как страх начинает растворяться в этом горячем, густом аромате альфы, и медленно, дрожащей рукой, коснулся напряженного плеча Чонгука, впервые познавая на ощупь твердость того, кому отдал свою жизнь.       В комнате воцарилась тяжелая, густая тишина, нарушаемая только треском догорающих в камине поленьев. Чонгук, нависая над Тэхёном, медленно и властно развел его колени, устраиваясь в пространстве между ними. Тэхён чувствовал себя невыразимо маленьким и хрупким под весом этого мужчины, чьи бедра теперь плотно прижимались к его собственным. Чонгук не спешил. Он уперся руками по обе стороны от головы Тэхёна, заставляя его смотреть прямо в свои темные, опаленные желанием глаза. — Посмотри на меня, Тэхён, — выдохнул он, и его голос был похож на рокот далекого грома. — Сейчас ты окончательно перестанешь быть Кимом. Ты станешь частью меня. Ты чувствуешь, как быстро бьется моё сердце? Оно бьется так только для тебя.       Тэхён судорожно кивнул, его пальцы вцепились в простыни так сильно, что костяшки побелели. Когда Чонгук начал медленно, дюйм за дюймом, входить в него, мир для омеги внезапно сузился до этой острой, распирающей полноты. Это было чувство, к которому его не готовили никакие рассказы папы. — Подождите... — вскрикнул Тэхён, его голос сорвался на всхлип. Он инстинктивно уперся ладонями в широкую грудь Чонгука, пытаясь оттолкнуть его, остановить это неизбежное движение. — Остановитесь... Чонгук-ши, мне кажется... мне кажется, во мне что-то рвется! Это больно... пожалуйста! Слезы брызнули из его глаз, стекая на шелковую подушку. Он чувствовал себя так, словно его привычный, понятный мир разрушается прямо сейчас.       Чонгук замер. Он накрыл ладони Тэхёна своими, прижимая их к своей груди, и нежно поцеловал его в соленый от слез висок. Его дыхание было тяжелым, он сдерживал себя из последних сил, чтобы не причинить еще большей боли. — Тише, мой ангел, тише... — прошептал он, его голос был полон болезненной нежности. — Это не разрушение, Тэхён. Это освобождение. Он чуть сильнее подался вперед, завершая то, что начал, и Тэхён вскрикнул, зажмурившись. — Всё, — выдохнул Чонгук, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Всё уже случилось. То, что ты почувствовал... это уходила твоя прошлая жизнь. Я лишил тебя твоего самого сокровенного сокровища — твоей девственности. Ты больше не мальчик из французского сада. Ты — мой муж, мой омега, разделенный со мной кровью и телом. Тэхён всхлипнул, медленно открывая глаза. Боль начала постепенно тускнеть, сменяясь странным, пульсирующим чувством наполненности и защищенности. Он посмотрел на Чонгука и увидел в его взгляде такую бесконечную преданность и обожание, что его страх окончательно растаял. — Теперь ты принадлежишь мне, — прошептал герцог, начиная медленно и плавно двигаться, превращая прошлую боль в первую, робкую мелодию их общего наслаждения. — А я навеки принадлежу тебе.       Чонгук замер, сдерживая свою мощь и не давая себе сделать ни единого движения, которое могло бы причинить Тэхёну новые страдания. Его мышцы на руках и спине напряглись до предела, а на лбу выступили капли пота от нечеловеческого самообладания. Он смотрел в заплаканные глаза омеги, ловя каждый его вздох. — Тэхён-и... — его голос был низким, едва слышным шепотом, вибрирующим от нежности. — Посмотри на меня, мой ангел. Он осторожно смахнул большим пальцем слезу со щеки супруга и подождал, пока судорожный вдох Тэхёна станет чуть ровнее. — Скажи мне, — прошептал Чонгук, — боль... она утихает? Могу ли я начать двигаться? Тэхён лежал неподвижно, всё еще чувствуя тугую, непривычную полноту внутри, но острая вспышка, заставившая его вскрикнуть, начала медленно растворяться, сменяясь густым, пульсирующим жаром. Он прислушался к себе: страх, сковывавший его тело, постепенно отпускал, когда он чувствовал, как бережно Чонгук ждет его слова. — Она... она стала тише, — едва слышно ответил Тэхён, несмело разжимая пальцы, которыми до этого судорожно вцепился в плечи альфы. — Теперь это просто... горячо. Очень горячо.       Чонгук закрыл глаза на мгновение, испытывая колоссальное облегчение. Он прижался своим лбом к лбу Тэхёна, делясь с ним своим дыханием. — Я буду очень медленным, — пообещал он. — Если станет слишком сильно — просто скажи. Я остановлюсь по первому твоему знаку.       Когда Чонгук совершил первое, едва заметное, плавное движение, Тэхён невольно ахнул, но в этот раз не от боли. Это было новое, пугающее и одновременно манящее ощущение, которое разливалось по позвоночнику сладкой дрожью. Он почувствовал, как рука Чонгука скользнула под его поясницу, приподнимая его навстречу, делая их близость еще более глубокой и неизбежной. — Вот так... — хрипло шептал герцог, видя, как зрачки Тэхёна расширяются, а губы невольно приоткрываются. — Доверяй мне. Теперь начинается наше удовольствие, Тэхён. Только наше.       Когда боль окончательно отступила, оставив после себя лишь томительное, тягучее чувство жара, Чонгук позволил своей страсти взять верх. Он больше не был просто сдержанным британским аристократом — сейчас он был альфой, который наконец-то полностью обрел своего омегу.       Он накрыл губы Тэхёна своими в глубоком, собственническом поцелуе. Если раньше его поцелуи были осторожными, почти благоговейными, то теперь они стали властными. Чонгук требовательно проник языком в рот Тэхёна, исследуя его с той же жадностью, с какой его тело познавало тело супруга. Тэхён невольно застонал в эти губы, чувствуя, как этот поцелуй лишает его последних крупиц контроля, заставляя голову кружиться, а мир вокруг — окончательно растворяться в темноте спальни.       Одновременно с этим Чонгук начал двигаться — сначала медленно и плавно, а затем всё более уверенно и глубоко. Каждое его движение было наполнено первобытной силой, которая теперь не пугала Тэхёна, а вызывала в нем ответный, лихорадочный отклик.       Тэхён чувствовал, как сильные руки герцога сжимают его бедра, направляя каждое движение, подстраивая его под свой ритм. Звуки их тяжелого дыхания, приглушенные всхлипы Тэхёна и ритмичные удары сердец слились в единый шум, заглушающий даже треск камина. — Ты мой... — хрипло выдыхал Чонгук прямо в губы Тэхёна между глубокими, влажными поцелуями. — Каждая твоя клетка... только моя.       Тэхён в ответ лишь крепче обхватил мужа за шею, зарываясь пальцами в его темные волосы. Он чувствовал, как внутри него зарождается нечто новое — мощная волна наслаждения, которая поднималась от самого низа живота к сердцу. С каждым новым толчком, с каждым страстным движением языка Чонгука, эта волна становилась всё выше, пока наконец не захлестнула его целиком, оставляя лишь ослепительное чувство единения.       В эту священную ночь в центре Лондона британский герцог и французский омега окончательно перестали быть двумя разными людьми. Они стали единым целым — телом к телу, дыханием к дыханию.       Когда страсть достигла своего предела, а движения Чонгука стали резкими и лихорадочными, он почувствовал, как по его телу пробегает финальная судорога. Его дыхание стало прерывистым, а пальцы сжались на бедрах Тэхёна с силой, в которой было всё его обладание.       В самый последний момент, когда наслаждение стало почти невыносимым, Чонгук, следуя инстинкту защиты и древним правилам первого союза, резко вышел из податливого, горячего тела омеги. Тэхён, чей разум был затуманен удовольствием, лишь приглушенно вскрикнул от внезапного чувства пустоты, его глаза были широко распахнуты и подернуты дымкой.       Чонгук излился на плоский, подрагивающий живот Тэхёна. Горячая белая жидкость окропила нежную кожу омеги, контрастируя с покрасневшей от близости плотью. Тэхён, тяжело дыша, смотрел на то, как семя его альфы медленно стекает по его телу, оставляя за собой дорожки жара. В этом жесте было нечто первобытное — метка принадлежности, символ того, что этот омега теперь полностью принадлежит дому Чон.       Герцог в изнеможении упал рядом, тяжело дыша, но сразу же притянул Тэхёна к себе, укрывая его своим телом от ночной прохлады. Он нежно коснулся губами живота супруга, прямо там, где застывали следы его страсти. — Мой... — прохрипел Чонгук, прижимаясь щекой к коже Тэхёна. — Теперь ты отмечен мной. Навеки.       Тэхён, чей пульс всё еще бешено колотился, осторожно положил ладонь на влажные волосы Чонгука. Страх окончательно ушел, оставив лишь безграничную усталость и чувство абсолютного, священного покоя. Он чувствовал запах альфы на своей коже, чувствовал его тяжесть и понимал, что слова папы были правдой: эта ночь действительно изменила его навсегда.

***

      Утро в лондонском особняке наступило с деликатным шелестом дождя по оконному стеклу. Комната, еще вчера казавшаяся Тэхёну чужой и пугающей, теперь была наполнена запахами их общей ночи — терпким ароматом сандала, мускуса и едва уловимой лаванды. Тэхён проснулся первым от непривычного ощущения тяжести и тепла. Чонгук лежал на боку, собственнически закинув мощную руку на талию омеги и прижимая его спиной к своей груди. В полумраке спальни герцог казался не грозным лордом, а спящим хищником, который наконец обрел покой.       Тэхён осторожно пошевелился, и тихий стон сорвался с его губ — тело отзывалось тянущей ломотой, напоминая о каждом моменте их близости. Он опустил взгляд на свои руки: на безымянном пальце тускло мерцало фамильное кольцо Чонов, а на коже живота, несмотря на то что ночью Чонгук бережно омыл его теплой водой, всё еще казалось, горело клеймо его страсти. — Уже проснулся, сердце моё? — раздался над самым ухом низкий, бархатный голос. Чонгук приподнялся на локте, и его волосы, обычно идеально уложенные, теперь беспорядочно рассыпались по лбу. Он выглядел домашним и невероятно влюбленным. Альфа прикоснулся губами к обнаженному плечу Тэхёна, оставляя там долгий, нежный поцелуй. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Чонгук, внимательно всматриваясь в лицо супруга, ища в нем тени раскаяния или боли. Тэхён повернулся в его объятиях, невольно застенчиво кутаясь в тяжелое шелковое одеяло. — Я... я чувствую себя иначе, — честно признался он, касаясь пальцами щетины на лице мужа. — Словно я проснулся совсем другим человеком. Франция кажется такой далекой, Чонгук. — Ты и есть другой, — Чонгук взял его руку и прижал ладонь к своим губам. — Ты — герцогиня Чон. И это утро — первое из тысяч, которые мы проведем здесь. Он потянулся к прикроватному столику, где на серебряном подносе уже стоял свежезаваренный крепкий чай — настоящая британская традиция. — Сегодня нам предстоит принять управляющего и официально объявить штату о твоем вступлении в права хозяйки дома, — продолжал Чонгук, и в его глазах вспыхнула гордость. — Но это подождет. Сначала я хочу просто смотреть на тебя в свете этого серого лондонского утра и осознавать, что ты — мой.       Тэхён улыбнулся, впервые чувствуя себя по-настоящему дома в этом туманном городе. Он прижался к Чонгуку, понимая, что его новая жизнь, начавшаяся с боли и страха, превратилась в нечто бесконечно прекрасное.       Тэхён попытался сесть, опираясь на локоть, но резкое движение отозвалось внутри тупой, тянущей болью. Он невольно замер, его лицо на мгновение побледнело, а рука сама собой легла на низ живота, чуть надавливая сквозь шелк одеяла. Он слегка поморщился, закусив губу и стараясь сдержать короткий вдох.       От внимательного взгляда Чонгука не ускользнуло ни одно изменение в мимике супруга. Альфа тут же напрягся, его сонная нежность сменилась острой тревогой. Он мгновенно придвинулся ближе, накрывая ладонь Тэхёна своей широкой и теплой ладонью. — Болит? — голос Чонгука прозвучал глухо и обеспокоенно. Он видел, как Тэхён пытается спрятать дискомфорт за робкой улыбкой, но дрожащие ресницы выдавали омегу с головой. — Немного... — прошептал Тэхён, стараясь не смотреть мужу в глаза. — Ощущение... тяжести. Словно внутри всё еще горит огонь. Это пройдет, Чонгук-ши, просто это всё так... непривычно.       Чонгук нахмурился, чувствуя укол вины. Он понимал, что его природа и та жадность, с которой он обладал своим омегой этой ночью, не могли пройти бесследно для нежного и неопытного Тэхёна. Для альфы это был триумф, но для тела омеги — серьезное испытание. — Твое тело еще не привыкло к моей силе, — произнес герцог, осторожно поглаживая живот Тэхёна круговыми движениями, стараясь передать ему своё тепло. — Первая ночь часто оставляет такие следы, но я не хочу, чтобы ты страдал. Он на мгновение замолчал, изучая черты лица Тэхёна, а затем серьезно добавил: — Тэхён, если боль резкая или если тебе трудно дышать, я немедленно позову семейного врача. Мы можем сказать, что ты просто утомился в дороге, никто не посмеет задавать лишних вопросов. Твое здоровье и твой покой сейчас важнее любых приличий. Тэхён увидел в глазах Чонгука такую искреннюю заботу, что боль, казалось, действительно начала отступать, вытесненная чувством защищенности. — Нет, не нужно врача, прошу вас, — он мягко перехватил руку Чонгука, переплетая их пальцы. — Мне просто нужно немного времени. И... если вы побудете со мной еще недолго, мне станет гораздо лучше. Чонгук облегченно выдохнул и снова притянул его к себе, осторожно укладывая голову Тэхёна на свое плечо. — Я никуда не уйду. Завтрак подадут прямо сюда. Сегодня весь мир подождет, пока моя герцогиня приходит в себя.       Тихий стук в дверь прервал их уединение. Чонгук накинул тяжелый шелковый халат и разрешил войти. Двое слуг в безупречных ливреях внесли массивный серебряный поднос, на котором дымился ароматный чай, лежали свежевыпеченные сконы с густыми сливками и тончайшие ломтики копченого лосося. Как только прислуга бесшумно удалилась, Чонгук сам придвинул столик к постели, заботливо подложив под спину Тэхёна дополнительные подушки.       Тэхён принял чашку чая, чувствуя, как тепло согревает ладони. Несмотря на легкую тянущую боль внизу живота, его разум был ясен и полон вопросов о будущем. — Чонгук, — начал он, глядя, как муж ловко разрезает булочку, — теперь, когда я здесь, я не хочу быть просто украшением этого дома. Что именно от меня ожидают? Какие обязанности лежат на герцогине Чон? Чонгук серьезно посмотрел на него, оценивая его решимость. — Твоя главная задача — быть сердцем этого поместья, — ответил он. — Тебе предстоит управлять внутренним штатом, одобрять меню для приемов и заниматься благотворительностью, которая исторически закреплена за нашей семьей. Но самое сложное — это лондонский свет. Они будут изучать тебя под микроскопом. Тэхён пригубил чай и задумчиво спросил: — На каком языке мне лучше говорить в обществе? Папа учил меня английскому, но мой акцент... я боюсь, что они сочтут это слабостью. Чонгук мягко накрыл его руку своей. — Напротив. Твой французский акцент — это твоё оружие. Он напоминает им о твоем высоком происхождении и о том, что я привез «Бриллиант» из самой Франции. В гостиных говори по-английски — это покажет твоё уважение к короне. Но если кто-то позволит себе дерзость — переходи на французский. Это ставит англичан в тупик и заставляет их помнить о дистанции. — А как мне вести себя с вашими друзьями? — Тэхён чуть нахмурился. — Я слышал, английские лорды очень чопорны. — С ними будь холоден и вежлив, — усмехнулся Чонгук. — Ты — супруг герцога. Тебе не нужно искать их расположения, это они должны искать твоего. Единственный человек, перед которым ты должен склонить голову — это королева. Для всех остальных ты — вершина, к которой они стремятся.       Тэхён кивнул, запоминая каждое слово. Он чувствовал, как ответственность ложится на его плечи вместе с тяжестью фамильного кольца. — И еще одно, — добавил Чонгук, поднося к губам Тэхёна кусочек скона со сливками. — Никогда не забывай, что в этом доме твоё слово — закон. Если тебе что-то не нравится в порядках поместья — меняй это. Я доверил тебе свой дом не для того, чтобы ты в нем прятался, а для того, чтобы ты в нем правил. Тэхён проглотил угощение, чувствуя, как уверенность мужа передается и ему. Боль в животе стала почти незаметной, вытесненная азартом перед новой, сложной ролью.       Тэхён замер с чашкой в руках, его взгляд на мгновение опустился на белые простыни, а щеки вновь опалило нежным румянцем. Несмотря на серьезный тон разговора о поместье и языке, один вопрос волновал его гораздо сильнее. Он коснулся пальцами края колье на своей шее и, набравшись смелости, посмотрел прямо в темные глаза мужа. — А... мои обязанности как вашего мужа, Чонгук? — прошептал он, и его голос чуть дрогнул. — Я имею в виду... то, что произошло между нами сегодня. Как часто это должно случаться? Должен ли я готовить себя к таким ночам по какому-то расписанию или особому случаю? Чонгук поставил свою чашку на столик и медленно придвинулся ближе, так что Тэхён снова почувствовал исходящий от него жар. На губах герцога заиграла едва заметная, хищная и в то же время бесконечно ласковая улыбка. — Ты думаешь, что наше единство — это лишь формальный долг, который исполняется под покровом темноты? — спросил он, протягивая руку и осторожно заправляя выбившуюся прядь волос Тэхёна за ухо. Тэхён застенчиво кивнул. — Папа говорил, что это священный обет... и что ночи принадлежат супругам. Я думал, это происходит лишь тогда, когда гаснут свечи во всем доме. Чонгук тихо рассмеялся, и этот звук, низкий и вибрирующий, заставил сердце Тэхёна пропустить удар. Альфа взял его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Мой дорогой Тэхён, — произнес он, и в его глазах вспыхнули искры той самой страсти, что властвовала в спальне несколько часов назад. — В Лондоне бывает очень холодно и туманно, и я не собираюсь ждать наступления темноты, чтобы согреться рядом со своим супругом. Ты принадлежишь мне весь, без остатка. Он наклонился к самому лицу Тэхёна, обдавая его дыханием. — Такие моменты будут происходить не только по ночам. Если я захочу почувствовать тебя днем, в этом кабинете или за закрытыми дверями любой из комнат нашего дома — я это сделаю. Близость — это не расписание, это потребность. Моя потребность в тебе. Поэтому не надейся, что твои обязанности ограничиваются только сном. Тэхён широко распахнул глаза, его дыхание сбилось. Мысль о том, что Чонгук может потребовать его среди белого дня, когда за дверями ходят слуги, а в гостиных кипит жизнь, казалась ему чем-то невероятным и греховным, но в то же время пугающе притягательным. — Но как же... приличия? — едва слышно выговорил он. — Приличия созданы для тех, кому нечего скрывать за дверями своей спальни, — отрезал Чонгук. — А мы с тобой будем писать свои правила. Ты готов к тому, что я буду красть твоё внимание в самый разгар дня?       Тэхён посмотрел на уверенного, властного мужчину перед собой и, несмотря на всё еще тянущую боль в животе, медленно кивнул.       Тэхён замер, обдумывая слова Чонгука. В его голове, воспитанной на строгих наставлениях папы Сокджина, близость всегда представлялась как нечто, исходящее исключительно от воли альфы. Омега должен был быть покорным, принимающим и терпеливым. Но слова мужа о «потребности» затронули в его душе какую-то новую, еще не изученную струну. Он опустил взгляд на свои тонкие пальцы, перебирающие край одеяла, и тихо, почти шепотом, спросил: — Чонгук-ши... вы говорите о своей потребности. О том, что вы будете приходить ко мне, когда захотите. Но... — он запнулся, чувствуя, как лицо снова заливает жар. — Неужели эта потребность есть только у альф? Разве омегам... разве нам это тоже может быть нужно? Папа никогда не говорил, что я могу чего-то хотеть. Чонгук внимательно наблюдал за сменой эмоций на лице супруга. Он понял, что Тэхён, при всей своей внешней изысканности, был совершенно не знаком с собственной природой. — Тебе говорили, что ты — лишь сосуд для чужих чувств, не так ли? — мягко спросил герцог, придвигаясь так близко, что их колени соприкоснулись под одеялом. Тэхён кивнул, не поднимая глаз. — Мне говорили, что моя роль — дарить покой мужу. О моих собственных желаниях речи не шло. Я думал... может, омегам это вообще не нужно? Может, это просто обязанность, которую мы исполняем из любви и долга? Чонгук взял его за ладонь и приложил её к своей груди, туда, где под кожей гулко и часто билось сердце. — Это величайшее заблуждение, Тэхён-и, — серьезно произнес он. — Твоё тело создано для наслаждения точно так же, как и моё. Просто мир омег часто скован цепями приличий. Но здесь, со мной, ты скоро поймешь: твоя потребность может быть даже сильнее моей. Он чуть сжал его пальцы, заставляя Тэхёна посмотреть на себя. — Наступит день, когда ты сам потянешься ко мне среди дня. Когда тебе станет мало просто моего присутствия рядом, и ты захочешь снова почувствовать ту полноту, которая была ночью. И в этом не будет стыда. Это и есть настоящая связь. Тэхён слушал его, и внутри него боролись два чувства: привычный стыд и новое, пугающее любопытство. Неужели он действительно может сам захотеть этой боли, этого жара и этой сокрушительной близости? — Значит... я тоже имею право хотеть вас? — едва слышно выдохнул он. — Не просто имеешь право, — Чонгук обжег его губы коротким, властным поцелуем. — Я буду ждать этого момента как высшей награды. Твоё желание для меня ценнее, чем любая покорность.       Чонгук на мгновение замолчал, подбирая слова, которые помогли бы Тэхёну осознать глубину его собственной природы. Он видел в глазах супруга невинность, которая была почти осязаемой, и понимал, что должен стать не только его мужем, но и тем, кто примирит его с его собственными инстинктами. — Тэхён-и, — тихо начал Чонгук, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони. — Вспомни свои течки. Те дни, когда твое тело становилось чужим, когда тебя лихорадило, а внутри разливался жар, который ничем нельзя было унять. Как это проходило у тебя там, во Франции? Тэхён густо покраснел, вспоминая те мучительные дни за закрытыми дверями своей спальни. — Это было... тяжело. Я не мог найти себе места. Мне хотелось, чтобы меня кто-то обнял, но в то же время я боялся любого прикосновения. Я просто лежал в темноте, а кожа горела, словно в огне. Я думал, это просто болезнь омег, которую нужно переждать. Чонгук кивнул, его взгляд стал темнее и серьезнее. — Теперь, когда ты познал меня... когда ты почувствовал меня внутри себя, ты должен понять одну вещь. Этот жар в твоей крови во время течки — это зов твоего тела по этой самой полноте. Твоя природа требует того, что произошло сегодня ночью. Но пока ты был девственен, твоё сознание не знало, к чему именно стремиться. Ты чувствовал жажду, но не знал вкуса воды. Он придвинулся еще ближе, так что их дыхание смешалось. — Теперь, когда ты знаешь, что такое секс, когда ты помнишь ощущение моего члена внутри себя, твоя следующая течка будет другой. Твой разум больше не будет блуждать в потемках. Он будет рисовать тебе мои руки, мои губы и то, как я заполняю тебя. Ты будешь желать этого с такой силой, что никакие запреты папы не смогут тебя удержать. Тэхён затаил дыхание, пораженный этой откровенностью. Мысль о том, что его «болезнь» — это на самом деле тоска по мужу, перевернула его представление о себе. — Но это будет только в те дни? — робко спросил он. — Нет, мой ангел, — усмехнулся Чонгук, и в его улыбке проскользнуло нечто хищное. — Течка лишь обостряет чувства до предела. Но со временем, когда ты привыкнешь к моему запаху, когда твое тело окончательно «узнает» моё, это желание начнет приходить и вне этих дней. Ты будешь просто смотреть на меня за обедом или видеть, как я снимаю перчатки, и внизу твоего живота будет рождаться тот самый знакомый жар. Ты начнешь желать меня просто потому, что ты — мой омега, а я — твой альфа. И это желание будет самым чистым и честным, что есть между нами.       Тэхён сглотнул, чувствуя, как слова Чонгука отзываются той самой слабой пульсацией внизу живота, о которой они только что говорили. Теперь, когда тайна была раскрыта, мир казался ему гораздо более сложным и... искусительным.       Тэхён задумчиво прикусил губу, глядя на спокойного и уверенного Чонгука, который казался скалой, не подверженной никаким внутренним бурям. — В этом смысле альфам очень везет, — тихо вздохнул омега, поправляя край одеяла. — Вы всегда владеете собой. Вам не приходится проводить несколько дней в году, сгорая от необъяснимой лихорадки и теряя рассудок от слабости. Течка — это бремя, которое несем только мы, пока вы просто наблюдаете со стороны. Чонгук слегка приподнял бровь, и в его глазах блеснула ироничная, но теплая искра. — О? И кто же внушил тебе, Тэхён-и, что альфы — лишь бесстрастные зрители в этой игре природы? С чего ты решил, что мы не знаем, что такое мучение от собственного тела? Тэхён замер, широко распахнув глаза. Он даже перестал дышать на мгновение, не веря тому, что услышал. — Но... неужели и у вас бывает нечто подобное? — почти шепотом спросил он. — У альф тоже есть течка? Чонгук низко рассмеялся, и этот звук заставил Тэхёна невольно вздрогнуть. — Мы называем это иначе. Гон, — произнес герцог, и само это слово прозвучало весомо и опасно. — И поверь, это не тихая лихорадка в постели, как у омег. Это время, когда зверь внутри нас срывается с цепи. Он взял руку Тэхёна и прижал его ладонь к своим ребрам, где под кожей ощущалась мощная, пульсирующая сила. — Во время гона альфа теряет всё своё хваленое британское спокойствие. Кровь превращается в расплавленный свинец, а в голове остается только одна мысль, один инстинкт — найти своего омегу, запереть его от всего мира и... обладать им. Без конца, без пауз, до полного изнеможения обоих. Чонгук подался вперед, заглядывая в самую глубину зрачков Тэхёна. — Если течка омеги — это мольба о тепле, то гон альфы — это требование власти. В эти дни я не смогу быть тем галантным джентльменом, которого ты видишь сейчас. Я не смогу остановиться, даже если ты попросишь. Моё тело будет требовать тебя так яростно, что весь остальной мир просто перестанет существовать.       Тэхён слушал, затаив дыхание. Мысль о том, что этот рассудительный и властный человек может превратиться в существо, ведомое лишь чистой страстью к нему, вызывала внутри странную смесь ужаса и неведомого ранее торжества. — Значит... вы тоже страдаете? — сочувственно прошептал он. — Мы мучаемся, если рядом нет того, кто может унять этот голод, — Чонгук коснулся губами кончиков пальцев Тэхёна. — Но теперь у меня есть ты. И когда придет мой гон, ты узнаешь, что значит быть единственным спасением для своего альфы. Это не бремя, Тэхён. Это пламя, в котором мы будем сгорать вдвоем.       Тэхён застыл, переваривая услышанное о гоне и течке. Его мир, ранее состоявший из строгих правил этикета и светских бесед, расширялся, открывая тайные, пугающие и захватывающие стороны жизни. Он понял, что сейчас — единственный момент, когда он может спросить о самом сокровенном, ведь больше никто и никогда не решится обсуждать с ним такие темы. — Чонгук-ши, — Тэхён заговорил очень тихо, боясь, что даже стены этого древнего замка могут его услышать. — Расскажите мне ещё... о наших телах. О том, как они устроены друг для друга. Папа всегда говорил, что это «таинство», но я хочу знать правду. Почему вчера... когда вы были внутри... всё казалось таким правильным, несмотря на боль? Как это работает? Чонгук посмотрел на него с бесконечным терпением и серьезностью. Он понимал, что для Тэхёна это не просто любопытство, а попытка обрести почву под ногами в своей новой роли. — Природа создала нас как замок и ключ, Тэхён, — начал Чонгук, мягко обводя контуры ладони супруга. — Твоё тело создано для того, чтобы принимать мою силу, согревать её и давать ей место. Всё, что происходило ночью — это не просто страсть. Это акт созидания. Он замолчал на мгновение, внимательно изучая лицо Тэхёна, а затем спросил: — Твой папа... он когда-нибудь говорил тебе, откуда берутся дети? О том, что происходит после того, как семя альфы остается внутри омеги? Тэхён нахмурился, в его глазах отразилось искреннее недоумение. — Дети? Мне говорили, что это Божье благословение, которое приходит к супругам, когда они искренне любят друг друга и живут в мире. Что небо посылает наследника дому Чон, когда придет время. Чонгук едва заметно улыбнулся, пораженный тем, насколько святой и наивной была правда, в которой жил этот юноша. — Это так, — мягко подтвердил герцог. — Но у этого благословения есть земной путь. Тэхён, каждый раз, когда мы делим ложе, когда моё семя остается в тебе — так, как это было сегодня ночью — рождается возможность новой жизни. Именно из этого союза, из того жара, что мы делили, появляются дети. Они растут внутри тебя, под твоим сердцем, питаясь твоей силой.       Тэхён резко выпрямился, его глаза округлились от шока, а чашка в руке едва заметно дрогнула. Он посмотрел на свой живот, который всё еще хранил воспоминания о ночной близости, и его дыхание перехватило. — Внутри... меня? — прошептал он, и в его голосе послышался настоящий трепет. — То есть... то, что вы сделали ночью... это не просто для удовольствия или вашего гона? От этого прямо сейчас... во мне может начаться жизнь? — Именно так, — Чонгук осторожно забрал у него чашку и поставил её на столик, полностью завладев вниманием супруга. — Секс — это не только наслаждение, это священный мост, по которому наши души приходят в этот мир. Теперь ты понимаешь, почему папа так оберегал тебя? И почему я так дорожу каждым моментом нашей близости?       Тэхён прижал обе ладони к животу, чувствуя, как внутри всё перевернулось. Осознание того, что его тело — не просто хрупкий сосуд, а колыбель для будущего наследия рода Чон, заставило его посмотреть на Чонгука с совершенно иным чувством. Это был уже не просто страх перед властным альфой, а глубокое, осознанное благоговение перед мужчиной, который может подарить ему чудо жизни. — Значит... я могу стать папой? — едва слышно выдохнул он, и в его глазах заблестели слезы осознания.       Чонгук притянул Тэхёна ближе к себе, чувствуя, как тот всё еще мелко дрожит от открывшейся ему истины. Герцог понимал, что должен разъяснить всё до конца, чтобы страх перед неизвестностью не омрачил их будущие ночи. — Тише, мой ангел, не пугайся так сильно, — Чонгук мягко погладил его по волосам. — То, что произошло ночью, когда я кончил тебе на живот... это почти лишает нас возможности зачать. Для того чтобы зародилась жизнь, моё семя должно остаться глубоко внутри тебя. Именно поэтому я вышел из тебя в последний момент — я хотел, чтобы твоя первая ночь была посвящена только нам двоим, без тяжести ответственности за будущее наследие. Тэхён немного расслабился, но в его глазах всё еще читалось напряжение. — Значит... если вы будете делать это иначе, я забеременею? Каждый раз? — спросил он, с сомнением глядя на мужа. — Не совсем, — покачал коротким движением головы Чонгук. — Природа мудра. Вероятность того, что жизнь зародится в обычный день, невелика. Но всё меняется, когда приходит твоя течка. В эти дни твоё тело само открывается навстречу мне, оно буквально жаждет принять семя и сохранить его. Именно в течку вероятность того, что ты понесешь моё дитя, становится почти абсолютной. Чонгук замолчал, внимательно глядя на Тэхёна, а затем его голос стал более деловым и серьезным. — Расскажи мне, Тэхён-и. Я должен знать твой цикл, чтобы быть готовым и защитить тебя от лишних волнений. Как часто у тебя наступают эти дни? И как долго они длятся? Тэхён замялся, чувствуя, как краснеют кончики его ушей. Обсуждать такие подробности было крайне непривычно. — Обычно... — начал он, запинаясь, — это происходит раз в три месяца. Папа всегда отмечал эти дни в специальном календаре и запирал меня в самой дальней комнате. Это длится три или четыре дня. Последний раз это было незадолго до нашего отъезда из Франции... Значит, следующая должна быть скоро. Примерно через месяц, когда в Лондоне расцветут первые подснежники. Чонгук задумчиво кивнул, его взгляд стал задумчивым. — Месяц, — повторил он, и в его голосе проскользнула скрытая жажда. — Значит, у нас есть время, чтобы ты привык ко мне, к этому дому и к своим обязанностям. Но когда придет весна, Тэхён, я не стану запирать тебя в дальней комнате. Я сам запрусь вместе с тобой. И тогда... — он нежно коснулся его живота, — тогда мы действительно начнем думать о наследнике для этого поместья. Тэхён прикусил губу, понимая, что через месяц его ждет испытание, к которому он теперь будет готов не только телом, но и разумом.       Слова Чонгука о весне, подснежниках и наследнике прозвучали так обыденно, будто речь шла о смене караула у дворца, но для Тэхёна они стали настоящим потрясением. Он медленно опустил руку и посмотрел на Чонгука, пытаясь разглядеть в его чертах хоть тень шутки, но лицо герцога оставалось серьезным и непроницаемым, как фамильный герб над камином. — Чонгук-ши... — голос Тэхёна прозвучал тонко и немного испуганно. — Вы... вы действительно хотите этого так скоро? Буквально через месяц? Он невольно обвел взглядом огромную спальню, а затем посмотрел на свои руки, которые всё еще казались ему руками ребенка, а не родителя. — Я только вчера прибыл в Лондон. Я еще не знаю имен всех слуг, я не видел вашего сада, я даже не до конца привык к тому, что я — ваша жена. А вы говорите о наследнике так, будто это... просто очередная глава в вашей книге правил. Неужели вам не хочется просто побыть со мной? Без этой огромной ответственности, которая ляжет на нас обоих?       Тэхён почувствовал, как к горлу подступил комок. Идея о ребенке была прекрасной в теории, в рассказах папы, но реальность — осознание того, что его тело может измениться уже через несколько недель — заставила его сердце биться в панике. — Разве вы не считаете, что я еще слишком... неопытен для этого? — добавил он, и в его глазах блеснула непрошеная слеза. — Я боюсь, что если это случится так быстро, я перестану быть для вас Тэхёном и стану лишь... колыбелью для будущего лорда. Чонгук, заметив это внезапное смятение, тут же отставил поднос в сторону и полностью повернулся к супругу, заключая его ладони в свои. Он почувствовал, как сильно дрожат пальцы омеги. — Тише, маленький лебедь, — мягко произнес он, и в его глазах вспыхнуло раскаяние. — Мои слова были продиктованы лишь тем, насколько сильно я желаю видеть продолжение нашей любви. Но ты прав. Я слишком привык к четким планам и стратегии, забыв о том, что твое сердце — не поле боя. Он поднес руки Тэхёна к своим губам и запечатлел на каждой ладони поцелуй. — Если ты не готов, если ты хочешь сначала узнать этот город, этот дом и... меня, то мы не будем спешить. Я никогда не сделаю ничего, что заставит тебя чувствовать себя лишь инструментом для продолжения рода. Ты — мой муж, мой Бриллиант, и твое спокойствие для меня важнее, чем любой наследник. Мы подождем столько, сколько тебе будет нужно. Тэхён облегченно выдохнул, прижимаясь лбом к плечу Чонгука. Тишина комнаты снова стала уютной, а не давящей.

***

      Чонгук обнимал его долго и крепко, давая Тэхёну возможность успокоиться и снова почувствовать себя в безопасности. Тяжесть фамильного кольца на пальце больше не казалась такой пугающей — теперь она была напоминанием о том, что рядом с ним человек, готовый слышать его страхи. — Ну же, — Чонгук мягко отстранился и коснулся кончика носа Тэхёна. — Твои глаза всё ещё полны тревоги. Давай оставим разговоры о будущем будущему. Сегодня туман над Темзой наконец рассеялся, и я хочу, чтобы ты увидел мой Лондон. Герцог поднялся с постели и подошел к огромному шкафу из темного дуба. Распахнув дверцы, он извлек оттуда наряд, приготовленный лучшими портными Сэвил-Роу специально к приезду омеги. Это был костюм из плотного бархата глубокого изумрудного цвета с серебряным шитьем по манжетам. — Одевайся, — скомандовал он с легкой, ободряющей улыбкой. — Мы спустимся вниз, познакомимся с экономкой, миссис Хадсон, которая, признаться, ждет тебя с бóльшим нетерпением, чем коронацию, а потом велим закладывать экипаж.       Тэхён медленно поднялся, ощущая, как боль внизу живота сменилась приятным теплом. Он подошел к зеркалу, глядя на свое отражение: растрепанные после сна волосы, зацелованные губы и сияющие фиолетовые бриллианты в волосах. Он больше не был тем испуганным мальчиком, который сошел с корабля. — Я готов, — твердо произнес он, принимая из рук мужа тяжелую ткань камзола. Через час двери главной спальни распахнулись. Тэхён шел под руку с Чонгуком, чувствуя, как его каблуки уверенно стучат по мрамору лестницы. Внизу, в огромном холле, выстроились ряды слуг, замерших в глубоком поклоне. Перед ними стоял суровый дворецкий и почтенная экономка в накрахмаленном чепце. — Добро пожаловать домой, Ваша Светлость, — хором произнесли они. Тэхён слегка кивнул, как учил его муж — холодно, но милостиво. Он почувствовал, как рука Чонгука на его талии собственнически сжалась, передавая ему свою силу. Вторая глава их жизни началась не под солнцем Франции, а под серым небом Англии, но в этом холодном камне Тэхён обрел нечто большее, чем статус. Он обрел человека, который открыл ему тайны его собственного тела и пообещал беречь его душу. Лондон ждал своего нового «Бриллианта», и Тэхён был готов сиять.