«Where the Lavender Grows»

      Холл поместья заполнился запахом дорогого табака и мокрой шерсти. Старый герцог Чон — высокий, поджарый, с волосами цвета холодного пепла — не спеша снял перчатки, передавая их застывшему Бэрроу. Его взгляд, острый и лишенный тепла, прошел по Тэхёну, словно тот был не живым человеком, а сомнительным приобретением на аукционе. — Так вот она, твоя «французская роза», Чонгук, — голос старшего герцога прозвучал сухо и властно. — Слишком тонкий стебель для нашей почвы, тебе не кажется?       Обед превратился в настоящую пытку. Они сидели в большой столовой, где каждый звук приборов о фарфор казался выстрелом. Старик почти не притрагивался к еде, предпочитая изучать Тэхёна через прицел своих вопросов. — Скажите мне, юноша, — начал он, откидываясь на спинку стула, — чем вы занимались в своем Провансе? Читали сомнительные романы и вышивали платки? Знаете ли вы, что в             Англии от герцогини требуется железная дисциплина и понимание своего места? Тэхён чувствовал, как под столом рука Чонгука сжалась в кулак, но омега сохранял достоинство, отвечая спокойно и четко. Однако старого герцога это лишь раззадорило. Он прищурился, бросая взгляд на Чонгука, а затем снова на Тэхёна. — Я прекрасно знаю правила французского воспитания для омег вашего круга, — ядовито произнес старик. — Вас растят в стерильности, внушая, что мир заканчивается за порогом гостиной. Вам вбивают в голову, что омега не должен ничего знать о постели, о плотских желаниях... что это нечто «грязное». Он издал короткий, лающий смешок и посмотрел прямо в глаза сыну. — Ответь мне, Чонгук, зачем тебе сдался такой омега? Зачем тебе в спальне кукла, которая будет дрожать от каждого прикосновения и закрывать глаза от стыда? Тебе нужен был тот, кто разделит твой гон, кто поймет твою натуру альфы, а не изнеженное дитя, которое падает в обморок при слове «секс». Как он собирается вынашивать наследников, если он боится собственной тени в темноте спальни?       В столовой воцарилась гробовая тишина. Тэхён почувствовал, как кровь отливает от лица, а затем возвращается жаркой волной гнева. Это было прямое оскорбление его природы и их с Чонгуком союза.       Чонгук медленно отложил нож. Его глаза превратились в два черных провала, из которых веяло первобытной угрозой. — Отец, — голос Чонгука был тихим, но от него вибрировал воздух, — вы совершаете огромную ошибку, путая невинность с отсутствием страсти. И еще большую — считая, что я позволю вам обсуждать мою спальню.       Тэхён, видя, что Чонгук готов сорваться, внезапно положил свою ладонь поверх руки мужа. Он посмотрел на старого герцога — прямо, не отводя глаз. — Вы правы в одном, сэр, — голос Тэхёна был чист и звонок. — Меня учили, что омега должен быть скромным. Но меня также учили, что истинная сила омеги — в его способности отдавать любовь и принимать её без остатка. Если вы считаете, что знание «правил» важнее, чем огонь, который горит между супругами, то мне искренне жаль вашего покойного мужа. Старый герцог замер, его лицо пошло пятнами от такой дерзости.

***

      Старый герцог медленно поднес бокал к губам, его взгляд стал холодным и пронзительным, как острие хирургического ножа. Он заметил, как Тэхён держится за руку сына, и эта нежность, казалось, вызывала у него лишь брезгливое презрение. — Огонь между супругами? — старик приподнял бровь, и на его губах заиграла змеиная улыбка. — Как поэтично. Но в нашем роду, юноша, правят не стихи, а древние традиции крови. Скажите мне, Тэхён, вы хоть понимаете, что такое Ритуальная ночь? Или во Франции ваш папа забыл упомянуть о главном обязательстве перед британской короной и родом Чон? Тэхён нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие. — Я знаю о брачной ночи, сэр. Я знаю, что должен принадлежать своему мужу... — «Принадлежать»? — старый герцог расхохотался, и этот звук был сухим, как треск сухих веток. — Мальчик, вы не просто разделите ложе. Согласно нашему уставу, в первую неделю после свадьбы проводится ритуал «Двойного клейма». Это не те ласки, о которых пишут в ваших книжках. Это ночь, когда альфа обязан не просто взять свое, а в глубоком гоне поставить двойную метку: одну на шее, а вторую — в основание ключицы, прокусывая кожу до самого естества, чтобы ваши запахи слились в один навсегда. Он наклонился ближе, понизив голос до зловещего шепота: — Это мучительный процесс. Омеги часто бредят от лихорадки и боли несколько дней после этого. Многие из вашего сословия в Лондоне теряют сознание еще до того, как всё закончится. И учитывая вашу... хрупкость, я сомневаюсь, что вы выйдете из спальни на своих ногах. Как вы собираетесь это пережить, если даже простое упоминание о сексе заставляет вас краснеть?       Тэхён почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Ритуальная ночь? Двойная метка? Боль? Он перевел испуганный взгляд на Чонгука, надеясь, что тот рассмеется и скажет, что это лишь злая шутка.       Но Чонгук молчал. Его лицо, только что горевшее гневом, внезапно побледнело. Он сидел неподвижно, глядя в свою тарелку, и Тэхён почувствовал, как пальцы мужа под столом судорожно дернулись.       Чонгук понял, что совершил роковую ошибку. Ослепленный любовью и желанием оградить своего омегу от всего мрачного, он так и не нашел в себе сил рассказать Тэхёну о самом суровом испытании, которое ждало их впереди. Он боялся напугать его, боялся, что       Тэхён увидит в нем того самого зверя, которого он так ненавидел в отце. Но теперь правда, извращенная и жестокая, сорвалась с губ старика, и Тэхён смотрел на него с немым вопросом и нарастающим ужасом. — Чонгук... — голос Тэхёна дрогнул. — Это правда? Почему ты молчал? Старый герцог довольно откинулся на спинку стула, видя, как между супругами пробежала первая трещина. — Он молчал, потому что знает: для такого изнеженного создания, как вы, эта ночь станет либо концом вашей юности, либо концом вашего разума.       Чонгук не просто встал — он рывком поднялся со стула, и звук отодвигаемого дерева прорезал тишину столовой, как скрежет металла. Его лицо было бледным, но челюсти сжаты так сильно, что на скулах перекатывались желваки. Он не удостоил отца даже взглядом, понимая, что старик добился своего: вонзил ядовитую иглу сомнения в самое сердце их союза. — Обед окончен, — отрезал Чонгук тоном, не терпящим возражений.       Он подошел к Тэхёну и, не дожидаясь, пока тот поднимется сам, властно, но бережно взял его за локоть. Тэхён чувствовал, как рука мужа мелко дрожит — не от страха, а от едва сдерживаемого бешенства и боли. Омега был настолько ошарашен услышанным, что шел за мужем почти механически, чувствуя на своей спине торжествующий, тяжелый взгляд старого герцога.       Они пересекли холл в полном молчании. Чонгук вел его не в общую спальню, а в свой личный кабинет — место, которое до этого момента было закрытой территорией, оплотом его тайн и одиночества. Как только дверь захлопнулась и щелкнул замок, Чонгук отпустил руку Тэхёна и отошел к окну, упираясь ладонями в подоконник. — Чонгук... — голос Тэхёна прозвучал надломленно в тишине комнаты. — То, что он сказал... про двойную метку, про боль... Почему ты не сказал мне раньше? Ты считал, что я слишком слаб, чтобы знать правду о собственном будущем?       Чонгук обернулся. В его глазах была такая смесь вины и отчаяния, что Тэхён невольно отступил на шаг. — Я не считал тебя слабым, Тэхён-и! — воскликнул он, и его голос сорвался. — Я боялся.             Боялся, что когда ты услышишь об этом «ритуале», ты увидишь во мне не мужа, а палача.       Эта традиция... она варварская. Она создана для того, чтобы закрепить власть альфы над омегой навсегда, превратить связь в оковы. Он быстро подошел к Тэхёну, сокращая расстояние, и взял его руки в свои, обжигая кожу лихорадочным теплом. — Мой отец наслаждался этим ритуалом. Он рассказывал о нем как о триумфе. А я... я хотел, чтобы наше первое слияние было пропитано нежностью, а не ритуальной кровью. Да, это правда. Двойная метка необходима по законам нашего рода, чтобы наш первенец был признан короной. Одна метка — это страсть. Вторая — это клеймо рода, которое ставится в момент высшего пика гона. Чонгук прижал ладони Тэхёна к своей груди, туда, где бешено стучало сердце. — Это больно, Тэхён. Я не стану лгать тебе теперь. Это лихорадка, это укусы, которые заживают неделями. Я ненавидел мысль о том, что должен причинить тебе боль, чтобы сделать тебя «своим» в глазах закона. Я хотел оттянуть этот момент... дать тебе привыкнуть ко мне, полюбить меня настолько, чтобы ты смог простить мне эту жестокость.       Тэхён смотрел на него, и в его глазах страх медленно сменялся глубоким осознанием. Он видел перед собой не монстра, о котором говорил старик, а мужчину, который был готов пойти против вековых традиций, лишь бы сохранить чистоту их чувств. — Ты думал, что я возненавижу тебя за это? — тихо спросил Тэхён, касаясь кончиками пальцев щеки Чонгука. Чонгук закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. Он прижал ладони Тэхёна к своим губам, словно прося прощения за ту правду, которую ему всё же пришлось произнести. — Мой отец... он смягчил краски, Тэхён, — голос Чонгука стал пугающе тихим, почти бесцветным. — Пару недель? Нет. Настоящая Ритуальная ночь в нашем роду — это не просто укус. Это полное подавление воли омеги его альфой. Старик не сказал тебе, что после этого ты можешь биться в агонии больше месяца. Тэхён почувствовал, как по его коже пополз липкий холод. Он невольно сжал пальцы Чонгука. — Больше месяца? Но как... — Лихорадка будет застилать тебе разум, — Чонгук говорил быстро, словно боялся, что если остановится, то не сможет продолжить. — Твоё тело будет отвергать и одновременно требовать мой запах. Метки... они не просто долго заживают. Они воспаляются, горят огнём под кожей. Это двойной прокус в самые чувствительные узлы. Ты не сможешь даже повернуть голову, не вскрикнув от боли. Мой папа... я помню, как он метался в бреду почти сорок дней, пока его кровь привыкала к клейму отца. Это была не любовь, это была ломка всего существа.       Чонгук отпустил руки Тэхёна и отошел вглубь кабинета, не в силах смотреть мужу в глаза. — Я видел это своими глазами. Видел, как кожа вокруг меток чернеет и пульсирует, прежде чем оставить шрамы на всю жизнь. И мысль о том, что я должен сделать это с тобой... с твоей нежной кожей, с твоей душой... это убивает меня. Старик ждет этой ночи. Он хочет услышать твои крики из-за двери, потому что для него это признак моей «силы». Он хочет, чтобы ты превратился в тень, как мой папа, сломленный и покорный.       Тэхён стоял посреди кабинета, оглушенный масштабом того, что ему предстояло перенести. Это не было похоже на романтическую сказку. Это была суровая, почти животная реальность британских аристократических родов, где чистота крови оплачивалась страданиями омеги. — Поэтому я молчал, — Чонгук обернулся, и в его взгляде была такая безнадежность, что сердце Тэхёна сжалось. — Я хотел украсть для нас хотя бы несколько недель тишины, прежде чем этот кошмар станет реальностью. Я не хотел, чтобы ты смотрел на меня и видел в моих зубах угрозу своей жизни.       Тэхён замер, пытаясь уложить в голове пугающие слова мужа, но внезапно в его сознании всплыла деталь из ядовитой речи старого герцога. Он сделал шаг к Чонгуку, заставляя того прервать свой скорбный монолог. — Стой, — голос Тэхёна дрогнул, но прозвучал отчетливо. — Твой отец сказал... он сказал, что Ритуальная ночь обязательна спустя неделю после свадьбы. Но ты говоришь о своем папе так, будто это случилось с ним спустя годы, после твоего рождения. Как это возможно? Если правила такие строгие, почему у них всё перенеслось? Чонгук тяжело вздохнул, запуская пальцы в волосы. Он подошел к столу и тяжело оперся на него, глядя на Тэхёна снизу вверх. — Потому что природа не всегда подчиняется законам Парламента, — глухо ответил он. — У отца были серьезные проблемы с гоном. Он был альфой, но его циклы были нерегулярными, слабыми или, наоборот, неконтролируемо жестокими. Из-за этого ритуал постоянно откладывался. Мой папа жил в вечном страхе, ожидая этого удара годами. И когда это наконец случилось — накопленная агрессия и сбои в организме отца превратили ночь в бойню. Именно поэтому последствия были такими страшными.       Чонгук поднял взгляд на Тэхёна, и в его глазах вспыхнул темный, инстинктивный огонь, который он больше не мог скрывать. — Но у меня нет проблем с природой, Тэхён. Мой гон всегда был четким, как часовой механизм. И именно это пугает меня больше всего. Моя кровь бурлит, она требует своего, и присутствие истинного омеги рядом только ускоряет этот процесс. Я чувствую, как мой зверь просыпается.       Тэхён почувствовал, как воздух в кабинете стал густым и наэлектризованным. Запах альфы, обычно успокаивающий, теперь стал терпким, доминирующим, заполняющим всё пространство легких. Он невольно сглотнул, чувствуя, как по телу пробегает ответная дрожь — его собственная природа откликалась на зов, даже если разум был в ужасе. — Совсем скоро? — почти шепотом спросил Тэхён, обнимая себя за плечи, словно пытаясь защититься от невидимой волны жара. — Чонгук... когда? Когда наступит твой гон? Чонгук медленно поднялся, сокращая расстояние между ними. Его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку, оставляя лишь узкое кольцо темного шоколада. — Мой организм говорит мне, что у нас осталось не больше двух-трех дней, — произнес он, и его голос сорвался на низкий, вибрирующий рокот. — Туман за окном сгущается, Тэхён. И когда луна скроется за тучами в третий раз... я больше не смогу сдерживать себя. Ритуальная ночь наступит, хотим мы этого или нет.       Тэхён почувствовал, как сердце забилось в самом горле. Два-три дня. Это было так мало и одновременно так бесконечно долго, чтобы успеть осознать масштаб грядущего. Он посмотрел на Чонгука, который сейчас выглядел одновременно и как любящий муж, и как хищник, едва сдерживающий цепи. — Два-три дня... — эхом отозвался Тэхён, судорожно выдохнув. Он не стал плакать или впадать в истерику. Вместо этого в нем проснулась та самая практичная жилка, которую он унаследовал от папы: если буря неизбежна, нужно укрепить стены дома. Он сделал шаг навстречу Чонгуку и серьезно заглянул ему в глаза. — Чонгук-ши, если это правда и это произойдет так скоро... я не хочу быть просто жертвой обстоятельств. Расскажите мне, как мне подготовиться? Что я должен знать? Может быть... — он обвел взглядом высокие стеллажи в кабинете, заставленные томами в кожаных переплетах, — может быть, здесь есть книги? Медицинские трактаты или семейные хроники, где об этом написано подробно? Я хочу знать, что будет происходить с моим телом, как облегчить эту лихорадку. Я хочу быть готов встретить это осознанно. Чонгук горько усмехнулся, и в этой улыбке не было веселья — только глубокая печаль. — Книги, мой ангел? — он подошел к одному из стеллажей и провел пальцами по корешкам. — В этих книгах написано о политике, о войне, о том, как альфы веками строили империи. Но о том, что происходит за дверью спальни во время Ритуальной ночи, там пишут лишь сухими терминами: «узлы», «метки», «наследование». Он обернулся к Тэхёну, его голос стал мягче. — Никакая книга не опишет тебе того, что ты почувствуешь. Подготовиться к этому почти невозможно, потому что разум в такие моменты отступает. Но если ты действительно хочешь знать... Самое важное — не сопротивляться. Чем сильнее омега борется с инстинктом своего альфы, тем больнее впиваются зубы. Твое тело должно принять мой запах, должно слиться с ним.       Чонгук подошел вплотную и осторожно коснулся кончиками пальцев шеи Тэхёна — того самого места, где вскоре появится клеймо. — Я прикажу принести в наши покои больше мягкого белья, лед, чтобы сбивать жар, и специальные мази, которые немного притупляют боль. Но главная подготовка, Тэхён-и... она здесь, — он приложил ладонь к сердцу омеги. — Ты должен верить мне. Даже когда я буду казаться тебе чужим, даже когда боль станет невыносимой, помни: я делаю это не для того, чтобы уничтожить тебя, а чтобы закрепить наше «навсегда». Тэхён кивнул, его взгляд стал решительным, несмотря на дрожь в пальцах. — Я верю тебе, Чонгук. И если книг нет, значит, мы напишем свою историю этой ночи. Не такую, как у твоего отца.

***

      Поместье Чонов погрузилось в звенящую, наэлектризованную тишину. Старый герцог, словно коршун, затаился в своих покоях, лишь изредка выходя к ужину, чтобы бросить на Тэхёна свой тяжелый, пронизывающий взгляд. Он ждал. Он чувствовал запах приближающегося гона сына, который уже начал пропитывать коридоры особняка терпким ароматом жженого сахара и кедра.       Тэхён заперся в малой гостиной, которую он в шутку прозвал «своим убежищем». Морально он пытался собрать себя по кусочкам. В голове постоянно крутились слова Чонгука об агонии, лихорадке и метках, что заживают месяцами. Он пытался убедить себя, что любовь Чонгука станет щитом, но инстинкты омеги внутри него тонко подвывали от первобытного страха перед мощью альфы.       Чтобы не сойти с ума от тиканья напольных часов, Тэхён решил отвлечься. Он приказал Бэрроу принести из библиотеки всё, что не касалось политики и родословных.       Тэхён сидел в глубоком кресле, окруженный горами книг, но буквы плыли перед глазами: Он открыл томик Ронсара. Стихи о нежных чувствах и весне сейчас казались ему издевательством. Как можно читать о «лепестках роз», когда тебе предстоит почувствовать на шее стальные челюсти? Он с захлопнул книгу через пять минут.          Он пытался изучать строение лекарственных трав, надеясь найти описание тех самых мазей, о которых говорил Чонгук. Но описания «успокаивающих отваров» не помогали, когда внутри всё сжималось от предчувствия боли. Описание Италии и ярких карнавалов на мгновение увлекло его, но вскоре он поймал себя на мысли: «Смогу ли я когда-нибудь поехать туда с ним? Смогу ли я вообще ходить после этой ночи?»       Тэхён в сердцах отбросил книгу на ковер. Ничего не помогало. Тишина комнаты давила на уши, а воображение рисовало картины одна страшнее другой. Он подошел к зеркалу и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, глядя на свою чистую, гладкую кожу на шее. Скоро здесь всё будет иначе.       Он вспомнил папу Чонгука. Десять лет... тот омега жил в этом доме, неся на себе метки ненависти. Тэхён коснулся пальцами ключицы и зашептал, словно молитву: — Мы не они. Мы — не они. Чонгук любит меня. Это просто... просто цена нашей свободы. В этот момент дверь в гостиную приоткрылась. Запах Чонгука — теперь уже гораздо более густой и горячий, чем утром — ворвался в комнату прежде него самого. Тэхён обернулся, чувствуя, как его собственные феромоны омеги начинают непроизвольно сластить, откликаясь на зов.       Тэхён замер, не в силах отвести взгляда от дверного проема. Воздух в гостиной внезапно стал тяжелым, почти осязаемым, словно комната заполнилась невидимым дымом. Книги, которые он только что пытался читать, теперь казались грудой бесполезной бумаги. Единственное, что имело значение — это тень, застывшая в дверях.       Чонгук не вошел — он ворвался в пространство Тэхёна своим присутствием. Его дыхание было тяжелым, а плечи под домашним камзолом казались еще шире. Но больше всего пугал его взгляд: обычно теплый и защищающий, теперь он горел темным, нечеловеческим голодом.       Тэхён медленно поднялся с кресла. Его колени мелко дрожали, а сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. — Чонгук-ши... — голос омеги сорвался на шепот. Он сделал осторожный шаг навстречу, вдыхая изменившийся запах мужа. Теперь это не был уютный кедр; это был запах грозы, разогретого металла и дикого, необузданного желания. — Всё... всё совсем плохо, да?       Чонгук судорожно выдохнул, его пальцы впились в дверной косяк так сильно, что дерево жалобно скрипнуло. Он не сводил глаз с шеи Тэхёна, и омега физически почувствовал этот взгляд — словно прикосновение раскаленного клейма. — Я чувствую это по тебе, — продолжал Тэхён, стараясь сохранять голос ровным, хотя внутри всё сжималось от первобытного инстинкта. — Твой запах... он изменился. Больше нет трех дней, верно?       Чонгук сделал резкий шаг вперед, сокращая расстояние, и Тэхён невольно отступил, пока не уперся спиной в книжный стеллаж. Альфа навис над ним, опаляя лицо горячим, лихорадочным дыханием. В его глазах Тэхён увидел борьбу: остатки человеческого разума отчаянно сражались с поднимающимся со дна души зверем. — Плохо, — прохрипел Чонгук, и этот голос был больше похож на рычание. — Хуже, чем я думал. Мой отец... его присутствие в доме, его слова... они спровоцировали гон раньше. Я пытался сдержать его в кабинете, пытался работать, но мой инстинкт просто выбивает двери. Он прижался лбом к лбу Тэхёна, и омега почувствовал, какой Чонгук горячий — у него начался настоящий жар. — Тэхён-и... мой маленький Бриллиант... — Чонгук уткнулся носом в его шею, шумно втягивая аромат омеги, и Тэхён почувствовал, как зубы альфы едва заметно коснулись его кожи в мимолетном, предупреждающем жесте. — Время вышло. Мы должны закрыться.             Сейчас. Пока я еще могу хотя бы осознавать, что я не хочу причинять тебе боли.       Чонгук стоял так близко, что Тэхён чувствовал жар, исходящий от его тела, словно от растопленной печи. Альфа тяжело дышал, его пальцы судорожно сжимали край стеллажа, а по шее катилась капля пота. Было видно, каких колоссальных усилий ему стоит просто стоять на месте и не поддаваться инстинкту, который требовал немедленно заявить свои права на омегу. — Тэхён-и… — Чонгук заставил себя отстраниться на дюйм, заглядывая в расширенные зрачки мужа. — Мой зверь уже рвет цепи, но я… я всё ещё здесь. Я могу дать тебе время.             Если тебе нужно собрать мысли, если тебе нужно подготовить себя… я смогу продержаться еще пару часов. Я запрусь в кабинете, дам тебе фору, чтобы ты… я не знаю…       Он замолчал, не в силах закончить фразу. Его голос вибрировал от сдерживаемого рычания, а взгляд постоянно соскальзывал на ключицы Тэхёна, которые испуганно вздымались при каждом вдохе.       Тэхён застыл, прижатый к полкам с книгами. Эти «пару часов» прозвучали как отсрочка перед казнью, но принесла ли она облегчение? Он смотрел на Чонгука и видел, как тот страдает. Мышцы альфы были натянуты, как струны, руки дрожали, а в глазах плескалась такая мука, что Тэхёну стало больно за него.       Что он должен ответить? «Да, уходи, оставь меня одного с моим страхом еще на два часа»? Но ведь это только растянет агонию ожидания. Книги не помогли, мысли не успокоились. Чем дольше он будет ждать, тем сильнее накрутит себя, представляя ту самую боль, о которой говорил старый герцог.       Тэхён открыл рот, но слова застряли в горле. Он посмотрел на дрожащие руки Чонгука и понял: альфа готов пытать себя, запираясь в одиночестве, лишь бы дать омеге лишний глоток призрачной свободы. — Я… я не знаю, Чонгук-ши, — прошептал Тэхён, чувствуя, как по его собственной спине бежит ответная дрожь. — Помогут ли мне эти часы? Или я просто проведу их, считая минуты до твоего возвращения?       Он видел, как Чонгук зажмурился, едва не скуля от невыносимого напряжения. Запах кедра в комнате стал настолько густым, что кружилась голова. Тэхён понимал: выбор сейчас за ним. Либо он позволит мужу уйти и бороться с собой в одиночку, либо он сам сделает шаг в этот шторм.       Тэхён смотрел на Чонгука и видел не грозного герцога, не опасного альфу, а человека, который из последних сил пытается сохранить человечность ради него. Он понял: эти два часа станут для Чонгука настоящим адом самоотречения, а для него самого — томительным ожиданием неизбежного, которое только сильнее вымотает нервы.       Пальцы Тэхёна, всё ещё сжимавшие корешок какой-то бесполезной книги, расслабились. Он осознал, что никакая подготовка, никакие молитвы и никакие страницы не заменят того, что должно произойти. Страх никуда не уйдет, но если они пройдут через это сейчас, то быстрее окажутся на другой стороне — там, где больше не будет тайн и угроз старого герцога. — Нет, — тихо, но твердо произнес Тэхён, делая шаг вперед, в самое облако тяжелого, обжигающего аромата мужа. — Не нужно ждать, Чонгук-ши. Два часа ничего не изменят. Я не стану храбрее, а вам станет только хуже.       Он протянул руку и осторожно коснулся горячей ладони Чонгука, сплетая их пальцы. Контраст был поразительным: кожа Тэхёна казалась прохладным шелком на фоне раскаленного металла кожи альфы. — Пойдемте в спальню, — Тэхён поднял на него взгляд, в котором страх теперь соседствовал с самоотверженностью. — Я готов. Лучше встретить эту бурю вместе, чем дрожать от неё по отдельности.       Чонгук вздрогнул от этого прикосновения. По его телу прошла судорога, и он издал низкий, гортанный звук, в котором смешались облегчение и первобытное признание своего омеги. Он больше не мог говорить — слова застряли в горле, превратившись в тяжелое рычание.       Альфа резко притянул Тэхёна к себе, на мгновение зарываясь лицом в его волосы и вдыхая его чистый аромат, словно пытаясь запомнить его таким перед тем, как всё захлестнет инстинкт. Затем он подхватил омегу под бедра, заставляя того обвить его талию ногами, и стремительно направился к выходу из гостиной.       Они пересекли коридор, и Тэхён мельком увидел в тени колонн застывшего Бэрроу. Дворецкий склонил голову в глубоком, скорбном поклоне, понимая, что для молодых хозяев наступают самые тяжелые дни. Двери главной спальни захлопнулись с тяжелым стуком, и звук поворачиваемого ключа прозвучал как финальная точка в их прежней, спокойной жизни.

***

      Тяжелый щелчок замка отсек их от остального мира, оставив в пространстве огромной спальни, где воздух, казалось, начал искриться от статического напряжения. В комнате царил полумрак, лишь пламя в камине отбрасывало на стены неровные, танцующие тени, превращая привычные очертания мебели в причудливых монстров.       Чонгук бережно опустил Тэхёна на край широкой кровати, но сам не отстранился. Он навис над ним, упираясь руками в мягкое покрывало по обе стороны от бедер омеги. Его дыхание было опаляющим, а зрачки расширились так сильно, что радужка превратилась в тонкую, едва заметную полоску. — Тэхён-и… — его голос больше не принадлежал человеку. Это был низкий, вибрирующий рокот, идущий из самой глубины груди. — Если… если станет слишком больно… кусай меня. Бей. Делай что угодно, но не молчи.       Тэхён чувствовал, как его собственное тело начинает предательски слабеть. Инстинкты омеги, веками спавшие в его крови, проснулись от близости такого мощного, охваченного гоном альфы. Его собственный запах — сладкий, манящий аромат прованских цветов — стал невыносимо интенсивным, заполняя комнату и еще сильнее сводя Чонгука с ума.       Чонгук дрожащими пальцами начал расстегивать пуговицы на рубашке Тэхёна. Каждое его движение было резким, порывистым, он боролся с желанием просто сорвать ткань. Когда кожа Тэхёна обнажилась под прохладным воздухом спальни, альфа издал сдавленный стон и припал губами к ложбинке между ключиц.       Это не был нежный поцелуй. Это было клеймение. Чонгук вдыхал запах кожи Тэхёна так жадно, словно умирал от жажды. Его руки, обычно такие аккуратные, теперь сжимали плечи омеги с пугающей силой. Тэхён закинул голову назад, его пальцы впились в густые волосы мужа. Он чувствовал, как внутри Чонгука нарастает шторм. Страх всё еще был там, холодный и колючий, но поверх него накатывала волна странного, горячего оцепенения. — Я здесь, Чонгук… я здесь, — прошептал Тэхён, хотя сомневался, что альфа сейчас слышит слова.       Чонгук медленно поднялся, его взгляд остановился на шее Тэхёна — чистой, беззащитной, подрагивающей от частого пульса. В этот момент первый настоящий рык сорвался с его губ. Зверь окончательно взял верх. Чонгук резко толкнул Тэхёна на подушки, придавливая его всем весом своего раскаленного тела.       В тишине дома, за дверью, где-то в глубине коридора, старый герцог приложил трость к полу, замирая. Он ждал первого крика, первого знака того, что природа Чонов взяла свое. А внутри спальни Тэхён зажмурился, чувствуя, как горячие губы Чонгука обжигают его кожу в том самом месте, где через мгновение сомкнутся челюсти.       Воздух в спальне стал настолько плотным от феромонов, что казалось, его можно коснуться рукой. Тэхён чувствовал, как реальность ускользает: потолок с лепниной, отблески камина, шелест простыней — всё это отошло на второй план, оставив лишь одно чувство — всепоглощающее, раскаленное присутствие Чонгука.       Чонгук больше не сдерживался. Его ладони, горячие как угли, скользили по телу Тэхёна, оставляя на бледной коже алеющие следы. Он сорвал оставшуюся одежду с омеги почти животным движением, и когда их тела соприкоснулись «кожа к коже», Тэхён вскрикнул от шока — температура Чонгука была настолько высокой, что это граничило с ожогом. — Пожалуйста... — выдохнул Тэхён, сам не зная, о чем просит: о пощаде или о том, чтобы это скорее началось.       Чонгук перехватил запястья Тэхёна, прижимая их к подушкам над его головой. Его зубы коснулись нежной кожи на сгибе шеи, сначала просто пробуя, а затем Чонгук начал вылизывать это место, подготавливая его. Тэхён чувствовал, как альфа дрожит всем телом от невыносимого напряжения — его гон требовал не просто близости, а ритуального закрепления прав.       Всё произошло внезапно. Вспышка боли была такой резкой, что перед глазами Тэхёна полыхнуло белым. Чонгук вошел в него одновременно с тем, как его челюсти сомкнулись на правой стороне шеи омеги.       Это не был короткий укус. Альфа впился глубоко, прокусывая кожу до самых желез, впрыскивая свой феромон напрямую в кровоток Тэхёна. Омега выгнулся дугой, его пальцы судорожно вцепились в простыни, а из горла вырвался надрывный, хриплый крик, который эхом разнесся по пустым коридорам поместья.       Но это было только начало. Ритуал рода Чон требовал двойного клейма.       Не давая Тэхёну прийти в себя, пока тот еще содрогался от первой волны шока и боли, Чонгук, ведомый темным инстинктом гона, переместился ниже. Его губы, испачканные кровью омеги, коснулись основания левой ключицы. — Мой... — прорычал Чонгук, и этот звук вибрацией отозвался в костях Тэхёна. Второй укус был еще более сокрушительным. Когда зубы альфы сомкнулись у самого основания шеи, Тэхён почувствовал, как его сознание начинает рассыпаться. Чужой запах — дикий, властный, подавляющий — ворвался в его мозг, выжигая всё остальное. Боль превратилась в пульсирующее пламя, которое разливалось по венам, смешиваясь с экстазом и ужасом.       Ночь превратилась в бесконечный цикл. Чонгук, потерявший человеческий облик в своем безумном гоне, не отпускал его ни на секунду. Каждый раз, когда Тэхён пытался провалиться в спасительное беспамятство, альфа снова притягивал его к себе, впиваясь в уже кровоточащие метки, обновляя свой запах на его теле.       Тэхёна начала бить лихорадка. Его кожа горела, разум метался в бреду. Ему казалось, что он тонет в кипящем меде, а над ним кружит огромный черный зверь, который не дает ему выплыть. Он чувствовал, как его кровь буквально «закипает», принимая генетический код альфы.       Под утро спальня напоминала поле боя: сброшенные на пол шелковые одеяла, разбитый графин с водой, который Чонгук задел в порыве страсти, и тяжелый, приторно-сладкий запах крови и секса, который застоялся в воздухе.       Чонгук, наконец, затих, тяжело навалившись на Тэхёна. Его лицо было уткнуто в израненную шею омеги, а пальцы всё еще крепко, до синяков, сжимали его талию. Тэхён лежал неподвижно, его глаза были полуоткрыты, но он ничего не видел. Его тело больше не принадлежало ему — оно пылало, оно пульсировало в такт сердцу Чонгука. Двойная метка была поставлена. Клеймо рода Чон теперь навсегда украшало его плоть.       За окном начал брезжить серый лондонский рассвет, а в коридоре послышались тяжелые шаги старого герцога, который с удовлетворением отметил установившуюся в доме тишину.

***

      Тишина, воцарившаяся в поместье к утру, была зловещей. Она не приносила облегчения, а лишь подчеркивала тяжесть произошедшего. Старый герцог Чон не привык ждать приглашений в собственном доме. Для него спальня сына сейчас была не местом таинства, а ареной, где подтверждалось превосходство его крови.       Раздался сухой, властный стук трости о паркет, а затем дверь, которую Чонгук запер изнутри, содрогнулась. Старик заранее взял у дворецкого запасной ключ — он не собирался давать молодым время на то, чтобы «прибраться».       Когда тяжелая створка распахнулась, в комнату ворвался холодный сквозняк коридора, смешиваясь с тяжелым, душным ароматом гона, пота и железистым запахом крови. Старый герцог замер на пороге, прищурившись от полумрака.       Чонгук, услышав звук открываемой двери, мгновенно среагировал. Несмотря на крайнее истощение после ночи, его инстинкты альфы были на пределе. Он не поднялся, но приподнялся на локтях, закрывая собой неподвижное тело Тэхёна. Его глаза, всё еще подернутые красной дымкой, вспыхнули яростью. — Вон... — прохрипел Чонгук. Это был не голос сына, а предупреждающий рык зверя.       Старый герцог проигнорировал угрозу. Он медленно прошел вглубь комнаты, цокая тростью. Его взгляд упал на Тэхёна. Омега лежал бледный, как мраморная статуя, его разметавшиеся по подушке волосы были влажными от пота. Он был в глубоком забытьи, его грудь едва заметно вздымалась, а губы были искусаны в кровь. Старик подошел к самому краю кровати. Чонгук дернулся, готовый вцепиться в горло отцу, но тот лишь властно поднял руку. — Успокойся, щенок. Я пришел не за твоей добычей, а посмотреть, не зря ли я потратил время на этот брак.       Он наклонился ниже, бесцеремонно используя набалдашник своей трости, чтобы чуть отодвинуть ворот одеяла, прикрывающего шею Тэхёна.       Глазам старого герцога открылась жуткая картина. Шея и ключица Тэхёна представляли собой сплошную багровую рану. Метки были поставлены глубоко и яростно — двойное клеймо Чонов, опухшее, пульсирующее, с четкими отпечатками зубов альфы. Кожа вокруг них уже начала наливаться тяжелой синевой воспаления.       Старый герцог внимательно изучил края ран. Он видел, что Чонгук не просто пометил омегу — он буквально впечатал свою сущность в его плоть. — Грубо, — холодно констатировал старик, выпрямляясь. — Неотесанно. Ты едва не разорвал ему артерию, Чонгук. Твой папа после такого не вставал три месяца. Он бросил еще один взгляд на Тэхёна, в котором промелькнуло нечто похожее на мимолетное уважение — омега выжил, его тело приняло такой объем агрессивного феромона. — Но результат налицо. Кровь смешалась. Теперь он принадлежит этому дому по праву клейма. Можешь гордиться собой — ты настоящий Чон. Такой же зверь, как и все мы, как бы ты ни пытался прикрываться своими книгами и французскими манерами. Старик развернулся, собираясь уходить. — Пусть Бэрроу принесет лед и маковую настойку. Если он умрет от лихорадки сегодня к вечеру, это будет досадной потерей имущества.       Когда дверь за ним закрылась, Чонгук с тихим стоном упал лицом в ладони. Его трясло. Он посмотрел на израненного Тэхёна, на эти страшные метки, которые он сам оставил на любимом теле, и впервые в жизни по-настоящему испугался того, кем он стал в эту ночь.

***

      Следующий день принес не облегчение, а тяжелый, липкий туман, который, казалось, просочился сквозь закрытые окна прямо в спальню. Для Тэхёна время перестало существовать: оно превратилось в бесконечную череду обрывочных снов, боли и удушающего жара.       К полудню состояние Тэхёна резко ухудшилось. Его кожа, вчера бледная, теперь пылала так, что простыни казались раскаленными. Тело омеги вступило в финальную фазу борьбы: оно пыталось либо окончательно принять чужеродный феромон альфы, либо отвергнуть его вместе с жизнью.       Метки на шее и ключице выглядели пугающе. Края ран воспалились, став ярко-малиновыми, а по венам, идущим от укусов, начали расходиться тонкие темные нити — знак того, что «ядовитая» доза гормонов Чонгука достигла сердца. Чонгук не отходил от кровати ни на шаг. Он выглядел как призрак: осунувшееся лицо, покрасневшие от бессонницы глаза и руки, испачканные в мазях и ледяной воде. Каждый раз, когда Тэхён начинал метаться в бреду, выкрикивая несвязные слова на французском, Чонгук прижимал его к себе, пытаясь своим теплом успокоить ту бурю, которую сам же и вызвал. — Тише, мой ангел, тише... — шептал он, смачивая губы Тэхёна водой. — Я здесь. Прости меня... пожалуйста, только живи. В три часа дня тишину спальни нарушил резкий стук. В комнату вошел семейный врач Чонов, присланный старым герцогом, а за его спиной в дверях маячил силуэт отца. — Отойдите от него, ваша светлость, — сухо произнес доктор, раскрывая саквояж. — Его светлость приказал применить прижигание и кровопускание, чтобы вывести лишний жар. Это единственный способ спасти омегу от горячки. Чонгук медленно поднялся с кресла. Его вид был настолько угрожающим, что врач невольно отступил. — Вы не прикоснетесь к нему своими ланцетами, — голос Чонгука вибрировал от сдерживаемого бешенства. — Его тело и так измучено. Кровопускание убьет его. — Это приказ вашего отца! — подал голос старый герцог из коридора. — Ты превратил его в кусок гниющего мяса своей несдержанностью. Если ты не дашь врачу сделать его работу, ты потеряешь мужа до заката! — Я потеряю его, если позволю вам мучить его дальше! — рявкнул Чонгук, загораживая кровать собой. — Уходите. Все. Я сам справлюсь. Мой запах — единственное, что может его успокоить, а не ваши средневековые пытки. Когда он выставил их и снова запер дверь, в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием Тэхёна. Омега внезапно открыл глаза. Его взгляд был затуманен, зрачки плавали, не в силах сфокусироваться. — Папа?.. — едва слышно прошелестел Тэхён, потянувшись рукой в пустоту. — Почему... так темно? Пахнет... грозой... Чонгук перехватил его руку, прижимая к своим губам. — Это я, Тэхён. Это Чонгук. Посмотри на меня. Пожалуйста, вернись ко мне. Тэхён медленно повернул голову, и его взгляд на мгновение прояснился. Он увидел измученное лицо мужа, его слезы и ту отчаянную любовь, которая граничила с безумием. Несмотря на жгучую боль в шее, омега слабо сжал пальцы альфы. — Чон... гук... — его голос был сухим, как пергамент. — Холодно. Пожалуйста... согрей меня. Это был критический момент. Чонгук понял, что никакие мази не помогут — Тэхёну нужно было его присутствие, полное и безоговорочное, чтобы завершить связь.

***

      Прошло пять дней — пять бесконечных суток, которые стерли грань между реальностью и кошмаром. Лихорадка наконец начала отступать, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и слабость, от которой кружилась голова даже при попытке просто открыть глаза.       Тэхён впервые очнулся не в бреду, а в полной тишине. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелые шторы, пылинками танцевал в воздухе. Он попытался пошевелиться, но резкая, тянущая боль в области шеи и ключицы тут же заставила его замереть. Омега медленно поднял руку, касаясь плотных марлевых повязок, пропитанных целебными мазями.       Метки пульсировали, напоминая о том, что теперь он не просто Тэхён — он помеченная собственность и законный супруг герцога Чон.       Он осторожно повернул голову на подушке и вскрикнул, но звук вышел хриплым и тихим.       Рядом с кроватью, прямо в кресле, сидел Чонгук. Тэхён не сразу узнал в этом человеке своего блистательного мужа. Альфа превратился в собственную тень:          Осунулось настолько, что скулы казались острыми, как бритва. Под глазами залегли тяжелые, почти черные тени.          Чонгук не спал, он смотрел в одну точку на стене, и в его глазах застыло выражение такого глубокого отчаяния и вины, будто он собственноручно разрушил весь мир.          Его рубашка была измята и расстегнута, волосы спутаны, а руки — те самые руки, что ставили метки, — мелко дрожали, покоясь на коленях. — Чонгук... — едва слышно позвал Тэхён.       Альфа вздрогнул всем телом, словно от удара током. Его взгляд сфокусировался на Тэхёне, и в ту же секунду в нем промелькнуло столько эмоций — от дикой радости до жгучего стыда, — что Тэхёну стало трудно дышать. — Тэхён-и? — голос Чонгука был сорванным и надтреснутым. Он не решился подойти сразу, словно боялся, что омега отпрянет от него в ужасе. — Ты... ты пришел в себя? Тэхён, преодолевая тошноту, попытался сесть, опираясь на локти. Чонгук тут же вскочил, порываясь помочь, но замер на полпути, протянув руки и не смея коснуться. — Не бойся меня, — прошептал Тэхён, видя этот жест. — Пожалуйста... не смотри на меня так, будто ты совершил преступление. — А разве нет? — Чонгук наконец опустился на край кровати, и по его щеке скатилась одинокая, горькая слеза. — Я чуть не убил тебя. Я слышал, как ты кричал в бреду... и я знал, что это сделал я. Мой отец прав: я зверь. Я обещал защищать тебя, а вместо этого превратил твою жизнь в муку. Тэхён протянул слабую руку и коснулся небритой щеки Чонгука. Кожа альфы была холодной — его гон полностью прошел, оставив лишь опустошение. — Ты спас меня, — возразил Тэхён, глядя ему прямо в глаза. — Ты не пустил врача. Ты был здесь всё время, я чувствовал твой запах... он вел меня обратно, когда я терялся в темноте.       В этот момент дверь спальни без стука открылась. На пороге стоял старый герцог. Он выглядел безупречно, как всегда, и его холодный взгляд моментально оценил обстановку: очнувшийся омега и сломленный сын. — Вижу, живучесть французских омег была мною недооценена, — сухо произнес старик. — Раз вы живы, герцогиня, приведите себя в порядок. Через два дня у нас официальный прием. Весь Лондон хочет видеть, как вы пережили... свою первую неделю. Тэхён почувствовал, как внутри него, сквозь ватную слабость и остатки лихорадки, поднимается волна чистого, обжигающего гнева. Наглость этого человека, его ледяное безразличие к тому, что его сын и зять едва не переступили черту жизни и смерти, заставили омегу забыть о боли. Он медленно, превозмогая дрожь в руках, выпрямился в постели. Повязки на шее натянулись, причиняя резкую боль, но Тэхён даже не поморщился. Его взгляд, обычно мягкий и ясный, теперь стал острым, как закаленная сталь. — Вы... — голос Тэхёна сначала дрогнул, но быстро набрал силу, становясь твердым и звонким. — Вы в своем уме, сэр? Вы входите сюда, в нашу спальню, видите, в каком состоянии ваш сын, видите, что я только что открыл глаза после пяти дней бреда, и говорите о приеме? Старый герцог приподнял бровь, явно не ожидая такого отпора от «изнеженного француза». — Этикет не ждет вашего выздоровления, герцогиня, — холодно бросил старик. — Слухи о вашей слабости уже ползут по городу. Вы должны показать, что род Чон крепок. Тэхён издал короткий, горький смешок и посмотрел прямо в холодные глаза свекра. — Род Чон будет крепок тогда, когда в этом доме научатся ценить жизнь выше сплетен в клубах. Мне нужно восстановиться, мне нужно время, чтобы просто начать дышать без боли. И Чонгуку... — он перевел взгляд на мужа, — Чонгуку нужно прийти в себя после того ада, через который вы нас прогнали. Тэхён сжал руку Чонгука, передавая ему свою решимость. — Никакого приема не будет, — отчеканил он, выделяя каждое слово. — Ни через два дня, ни через неделю. Я запрещаю открывать ворота этого дома для гостей, пока я не сочту нужным. И если вы попытаетесь настоять, я выйду к гостям в этих самых повязках и расскажу всему Лондону, какой ценой вы заставляете своих детей платить за ваше «величие». Старый герцог застыл. Его лицо побледнело, а пальцы, сжимавшие набалдашник трости, побелели. Никто и никогда не смел говорить с ним в таком тоне, тем более омега. Чонгук поднял голову. Увидев огонь в глазах Тэхёна, он словно обрел второе дыхание. Он встал, выпрямляясь во весь рост, и его тень закрыла кровать Тэхёна от отца. — Вы слышали свою герцогиню, отец, — голос Чонгука теперь звучал сталью. — Уходите. И не смейте больше входить сюда без моего личного позволения. Бэрроу получит приказ отменить все приглашения. Старик посмотрел на них двоих — на израненного, но непокоренного омегу и на альфу, который наконец-то выбрал сторону своего сердца, а не долга. Он ничего не сказал, лишь резко развернулся и вышел, оглушительно хлопнув дверью. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — победной. Тэхён обессиленно откинулся на подушки, чувствуя, как гнев уходит, оставляя место пустоте. — Ты... ты действительно это сказал? — прошептал Чонгук, опускаясь на колени перед кроватью и глядя на Тэхёна с нескрываемым восхищением. Несмотря на то, что Тэхён пошел на поправку, в спальне воцарилась тяжелая, гнетущая атмосфера. Победа над старым герцогом была сладкой, но цена, которую они за неё заплатили, продолжала отравлять мысли Чонгука.

***

Ночами, когда Тэхён проваливался в тяжелый сон, вызванный лекарствами, для Чонгука начинался настоящий ад. Стоило ему на мгновение сомкнуть веки, как он снова оказывался в той роковой ночи.       В своих снах он видел себя не человеком, а кровожадным монстром с горящими глазами.       Он видел кровь на своих руках, слышал крики Тэхёна, которые в его голове превращались в бесконечный ультразвук боли. Ему снилось, что его зубы смыкаются на горле мужа не для метки, а для того, чтобы забрать жизнь. Он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и первым делом в ужасе смотрел на свои руки, боясь увидеть на них кровь.       Он смотрел на спящего Тэхёна — бледного, с повязками, которые белели в полумраке, — и чувствовал себя преступником.       Однажды ночью, после особенно страшного кошмара, Чонгук сидел на полу у камина, обхватив голову руками. Он понимал, что его природа, его «альфа», спит лишь временно. Что через несколько месяцев гон вернется. И что ритуал требует не одной ночи, а закрепления. — Я больше никогда этого не сделаю, — прошептал он в пустоту, и этот обет прозвучал как смертный приговор его собственному счастью. — Никогда. Когда утром Тэхён проснулся и попытался потянуться к мужу, чтобы тот помог ему сесть, Чонгук резко, почти испуганно отпрянул. Его руки задрожали, и он спрятал их за спину. — Чонгук? — Тэхён нахмурился, его голос был полон недоумения. — Что случилось? Почему ты... — Не подходи, Тэхён, — голос Чонгука был сухим и надтреснутым. Он стоял в паре метров от кровати, словно между ними пролегла невидимая пропасть. — Я не могу. — О чем ты говоришь? Ты мой муж, ты ухаживал за мной все эти дни... — Эти дни я был в сознании! — воскликнул Чонгук, и в его глазах блеснули слезы отчаяния. — Но я видел, во что я превращаюсь. Я видел эти раны, Тэхён. Я видел, как ты умирал из-за моей «природы». Я принял решение. Мы будем жить вместе, я буду защищать тебя от отца и всего мира, я обеспечу тебя всем... но я больше никогда не коснусь тебя как альфа. Тэхён замер, его рука так и осталась протянутой в воздухе. — Ты предлагаешь нам жить как чужим людям? В одной комнате, но за тысячи миль друг от друга? — Это единственный способ гарантировать, что я снова не причиню тебе боль, — отрезал Чонгук, отводя взгляд. — Я переезжаю в соседнюю комнату. Бэрроу перенесет мои вещи. Так будет лучше для тебя. Твое тело должно зажить, а я... я должен научиться душить в себе это чудовище.       Он вышел из комнаты быстро, не оглядываясь, оставив Тэхёна одного в огромной кровати. Омега смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как внутри него что-то надламывается. Метки на его шее пульсировали, требуя присутствия своего альфы, требуя утешения, но Чонгук, пытаясь спасти его, только что нанес ему новую рану — в самое сердце.

***

      Прошел месяц, но для Чонгука время словно застыло в густом, сером мареве. Он переехал в восточное крыло, в комнату, которая больше напоминала келью монаха, чем покои герцога. Он надеялся, что стены и расстояние подарят ему покой, но совершил роковую ошибку: от себя невозможно убежать.       Кошмары не просто остались — они стали изощреннее. Теперь Чонгуку снилось не только прошлое, но и страшное будущее. В его снах Тэхён смотрел на него с отвращением, его прекрасная шея была изуродована гниющими шрамами, а сам Чонгук стоял над ним, не в силах разжать челюсти.       Он перестал спать. Сутками он бродил по своему кабинету или сидел у окна, глядя на лондонские туманы. Его лицо осунулось еще сильнее, глаза ввалились, а кожа приобрела нездоровый, сероватый оттенок. Он почти не ел, поддерживая силы лишь крепким кофе и виски, который помогал на пару часов забыться в тяжелом, безрадостном полусне.       Чонгук не заметил, как сменился календарь. Для него существовали только два состояния: изнуряющая работа над документами рода, чтобы забыться, и тишина, в которой он слышал лишь биение собственного сердца, казавшееся ему ритмом шагов монстра.       Весь этот месяц он намеренно избегал Тэхёна. Если им приходилось сталкиваться в коридоре, Чонгук лишь коротко кланялся, не поднимая глаз, и проходил мимо, окутанный аурой холода и отчуждения. Он не видел, как Тэхён окреп, как затянулись его раны, превратившись в нежно-розовые отметины, и как в глазах омеги поселилась глубокая, тихая печаль.       Чонгук думал, что спасает мужа, держась на расстоянии. Он не понимал, что для омеги, чья кровь теперь неразрывно связана с его собственной, это отвержение было сродни медленной пытке.       В один из вечеров, когда Чонгук сидел в кабинете, пытаясь разобрать счета, его рука внезапно дрогнула, и перо оставило жирную кляксу на пергаменте. Он замер, глядя на черное пятно, которое медленно расплывалось, напоминая ему кровь.       В дверь тихо постучали. Чонгук даже не обернулся, думая, что это Бэрроу с очередным подносом еды, к которой он не притронется. — Уходи, Бэрроу. Я сказал, что не голоден, — хрипло произнес он. Его голос, который он не использовал часами, звучал как шелест сухих листьев. — Это не Бэрроу, Чонгук.       Этот голос ударил его в самую душу. Чонгук медленно обернулся. В дверях стоял Тэхён.       На нем был простой домашний халат, волосы были распущены, а на шее больше не было повязок. Две четкие метки — на шее и у ключицы — теперь были частью его красоты, символом их связи, который Чонгук так отчаянно пытался проигнорировать. Тэхён вошел в комнату, и запах его омеги — теперь более зрелый, смешанный с запахом Чонгука, — мгновенно заполнил пространство, заставляя измученное сердце альфы пропустить удар. — Посмотри на себя, — тихо сказал Тэхён, подходя ближе. — Ты выглядишь так, будто уже месяц живешь в аду. Кого ты пытаешься обмануть, Чонгук-ши? Себя или меня?       Чонгук даже не поднял головы. Он сидел, вцепившись пальцами в край стола так сильно, что костяшки побелели. Вид Тэхёна — живого, восстановившегося, с этими метками, которые напоминали о совершенном зверстве — вызывал в альфе невыносимую смесь нежности и тошнотворного страха. — Уходи, Тэхён, — голос Чонгука был холодным и плоским, как лезвие ножа. В нем не осталось ни капли той страсти, что пылала месяц назад. — Я занят. У меня нет времени на пустые разговоры. Тэхён замер, словно натолкнувшись на невидимую стену. — Пустые разговоры? Чонгук, ты не спал несколько недель! Ты превращаешься в призрака! Я твоя истинная пара, я чувствую твою боль через эти метки, как свою собственную... — Истинная пара? — Чонгук резко вскинул голову, и в его глазах блеснул ледяной, пустой огонь. — Эта связь — ошибка природы, Тэхён. Она превращает людей в животных. Я не хочу чувствовать твою боль, и я не хочу, чтобы ты был частью моего безумия. Если ты хочешь быть герцогиней — будь ею. Пользуйся деньгами, поместьем, положением. Но не смей входить сюда и требовать от меня того, чего я больше не могу дать. Уходи.       Он снова отвернулся к бумагам, давая понять, что разговор окончен. Каждое его слово было как удар хлыстом. Тэхён стоял, тяжело дыша, чувствуя, как в груди разрастается холодная пустота. Он понял: сейчас Чонгука не пробить слезами или мольбами. Он заперся в своей крепости из вины и захлопнул все двери.       Вернувшись в свою пустую, холодную спальню, Тэхён долго сидел у окна. Он чувствовал себя абсолютно одиноким в этом огромном, враждебном доме. Старый герцог торжествовал, видя их разлад, а муж добровольно заточил себя в темницу.       Тэхён достал лист тонкой бумаги и перо. Его руки дрожали. Ему не к кому было обратиться в этом туманном Альбионе. Единственный человек, который мог его понять — это его папа. Омега, который прошел через свои битвы и знал тайны их природы. "Дорогой папа..." — начал он, и первая слеза упала на бумагу, расплываясь маленьким пятном. "Пишу тебе из Лондона, хотя мне кажется, что я пишу из глубины темного леса. Всё случилось так, как предупреждали легенды, но совсем не так, как я ожидал. Ритуальная ночь прошла... на моей шее теперь двойное клеймо рода Чон. Но вместе с кровью в наши жизни вошел холод. Чонгук... мой альфа, он сломлен. Он боится своего зверя настолько, что отвергает меня. Он не касается меня уже месяц, он не спит, он истощает себя, считая, что спасает меня от боли. Но эта тишина и отчуждение причиняют мне куда больше страданий, чем его зубы в ту ночь.       Папа, скажи мне, как омеге спасти своего альфу, если тот решил, что он — монстр? Как заставить его понять, что я принял его целиком? Помоги мне, иначе этот дом поглотит нас обоих..."       Тэхён запечатал конверт семейным гербом. Он знал, что письмо будет идти долго, но это была его последняя нить надежды. Он должен был бороться не против Чонгука, а за него.       Тэхён запечатал конверт алым воском, прижимая перстень так крепко, что металл больно врезался в палец. Он смотрел на оттиск герба — гордый лев и роза — и чувствовал себя этой самой розой, которую заперли под стеклянный колпак, лишив воздуха и тепла. — Бэрроу, — позвал он, и верный слуга, словно ожидавший за дверью, тут же вошел в комнату. — Отправьте это немедленно. Срочной почтой, через порт Дувра. Письмо должно быть во Франции как можно скорее. — Будет исполнено, миледи, — тихо ответил дворецкий. Он бросил мимолетный взгляд на бледное лицо омеги и на свежие метки, скрытые воротником, и в его глазах промелькнуло сочувствие, которое он не имел права озвучивать.       Когда дверь закрылась, Тэхён подошел к окну. Лондон тонул в сумерках. В восточном крыле, там, где заперся Чонгук, не горело ни одного огня. Тишина поместья давила на плечи, словно могильная плита. Тэхён коснулся кончиками пальцев своей шеи — кожа под метками пульсировала, отдавая тупой болью, которая всегда усиливалась, когда альфа был далеко.       Он понимал: если папа не пришлет ответа или если Чонгук окончательно сойдет с ума в своем добровольном изгнании, этот дом станет их общей гробницей. Но в глубине души Тэхён уже принял решение. Если Чонгук считает себя зверем, то Тэхён станет тем, кто приручит этого зверя — или сгорит в его пламени.