«Where the Lavender Grows»

      Намджун вышел на балкон, когда над Лондоном забрезжил серый, неприветливый рассвет. Холодный ветер ударил в лицо, но альфа даже не вздрогнул. Его взгляд, тяжелый и острый, как клинок, упал на площадь перед особняком. Там, за кованой оградой, несмотря на ранний час, уже собрались люди. Это не были сочувствующие горожане. В свете редких фонарей поблескивали дорогие экипажи с гербами тех, кто еще месяц назад заискивал перед Чонгуком, а теперь, словно стервятники, кружил над его умирающим домом. Министры, оппозиционеры, жадные до чужих земель вассалы — они не скрывались. Они ждали одного: когда на флагштоке особняка спустят знамя рода Чон. — Стервятники... — прорычал Намджун, сжимая каменные перила так, что послышался хруст крошки. — Ждете смерти льва, чтобы поделить его шкуру? Не дождетесь.       Он вернулся в спальню, где воздух казался застывшим. Тэхён всё так же сидел у постели, бледная тень своего мужа. Намджун посмотрел на зятя, на его измученное лицо, а затем перевел взгляд на сына. Гнев на врагов за стенами сменился тяжелой, свинцовой печалью. — Тэхён, — негромко позвал он. Омега не обернулся, лишь крепче сжал безвольную руку Чонгука. — Помнишь, что я говорил тебе в Провансе? — Намджун подошел ближе, его голос звучал глухо. — Я говорил, что если Чонгук падет, это будет на твоей совести. Я говорил, что за его спиной должна стоять семья. Ты приехал... но, возможно, слишком поздно. Тэхён вздрогнул, но промолчал. — Посмотри на него, — Намджун указал на Чонгука. — Он выстоял против всех этих тварей там, на улице. Он держал удар до последнего, пока сердце просто не разорвалось от непосильной ноши. Я видел много смертей на своем веку, сын... и эта тишина... она мне не нравится.       Намджун положил руку на плечо Тэхёна, и тот почувствовал, как пальцы отца дрожат. — Возможно, это конец, — произнес он страшные слова, которые боялись произнести вслух. — Врач говорит, что искры почти нет. Мы сделали всё, что могли. Ты сделал всё, что мог за эту ночь. Но иногда... иногда Бог забирает лучших, чтобы они не видели позора своего падения.       Тэхён поднял на него пустые, выплаканные глаза. Намджун не выдержал этого взгляда и отвел свой. — Я пойду в кабинет, — сказал он, выпрямляясь. — Нужно написать письмо твоему папе.             Сокджин должен знать... правду. Он должен быть готов к тому, что нам придется везти тебя и детей домой. И... тело Чонгука тоже.       Намджун зашаркал к выходу, внезапно превратившись в старика, на чьих плечах лежит груз ответственности за две семьи. На пороге он обернулся: — Побудь с ним. Если это последние часы — пусть он чувствует, что он не один. Пусть уходит, зная, что его любили. Даже если он об этом уже не сможет сказать.       Когда дверь за отцом закрылась, Тэхён приник к груди Чонгука, слушая затихающее эхо его сердца. За окном пронзительно закричала какая-то птица, и этот звук показался Тэхёну погребальным звоном.       Намджун сидел за тем самым массивным столом, который еще неделю назад был последним рубежом обороны Чонгука. В кабинете пахло старой кожей и застоявшимся горем.       Перед ним лежал чистый лист бумаги — ослепительно белый, безжалостный, ожидающий слов, которые навсегда изменят жизнь их семьи.       Намджун взял перо, но его рука, некогда твердо державшая меч в самых кровавых сражениях, предательски дрогнула. Клякса чернил сорвалась с кончика и расплылась на бумаге, как траурное пятно. Он скомкал лист и взял новый.       Он начал писать быстро, словно боясь, что если остановится, то больше не сможет выдавить из себя ни слова. «Мой дорогой Джин...» Намджун остановился. Он представил, как Сокджин будет вскрывать этот конверт в их солнечном Провансе, как его лицо, полное надежды, начнет медленно каменеть. «Пишу тебе с тяжелым сердцем. Боюсь, что это письмо станет вестником черных дней. Чонгук всё еще жив, но это жизнь на грани последнего вздоха. За последние сутки его сердце останавливалось трижды. Каждый раз мы вырывали его у смерти с боем, но лекарь сказал прямо: четвертого раза не будет. Ресурс его тела исчерпан. Тэхён здесь. Он не отходит от него ни на секунду, его одежда пропитана запахом лекарств и пота, а глаза… в них больше нет той гордости, Джин. Только голая, неприкрытая боль. Он делает всё, что в его силах, но боюсь, что даже его любви теперь мало, чтобы согреть остывающее тело Чонгука».       Намджун поднял голову. С улицы донесся приглушенный смех и стук колес — враги Чона не уходили, они пили вино в своих каретах, ожидая финала. Он стиснул зубы так, что заныли челюсти, и снова пригнулся к бумаге. «У ворот собрались гиены. Они ждут, когда погаснет свет в окнах, чтобы разорвать поместье на части. Я не позволю им осквернить память о Чонгуке, но если чудо не произойдет, мне придется везти Тэхёна и детей обратно во Францию под защитой моих штыков. Джин, готовься. Молись, если у тебя еще остались силы, потому что медицина здесь бессильна. Мы стоим на пороге великой утраты. Я не знаю, как наш сын переживет это, если сердце Чонгука замолчит навсегда. Я вижу в Тэхёне ту же пустоту, что и в человеке на кровати. Твой Намджун».       Он не стал перечитывать письмо. Он знал, что если прочтет эти слова вслух, они станут реальностью, от которой невозможно сбежать. Намджун запечатал конверт черным воском — он не нашел красного, да и черный сейчас подходил гораздо больше. Прижав печать с гербом Кимов к воску, он на мгновение закрыл глаза. — Пожалуйста, малец, — прошептал он в пустоту кабинета, обращаясь к Чонгуку. — Не заставляй меня отправлять это письмо. Сделай хотя бы еще один вдох. Он вызвал гонца и приказал скакать в порт, не жалея лошадей. Когда топот копыт затих вдали, Намджун тяжело опустил голову на руки. Он сделал всё, что мог как альфа и как отец, но сейчас он чувствовал себя абсолютно беспомощным перед лицом тишины, воцарившейся на втором этаже.       Намджун вернулся в спальню бесшумно, словно боялся, что само движение воздуха может оборвать ту тонкую нить, на которой держалась жизнь в этой комнате. Запах воска и горьких трав стал еще гуще. Тэхён сидел в той же позе, в которой отец его оставил — неподвижный, с серым лицом, его пальцы были так крепко переплетены с пальцами Чонгука, что казались единым целым.       Намджун медленно подошел к кровати. Его взгляд упал на грудь зятя: она едва заметно вздрагивала. Это было даже не дыхание, а слабый отголосок жизни, напоминающий колыхание изорванного паруса после шторма.       Намджун тяжело опустился на край матраса. Его огромная, мозолистая лань бережно, с невероятной осторожностью легла на шею Чонгука. Кожа под его пальцами была пугающе влажной и прохладной — тот самый «смертный пот», о котором предупреждал лекарь.       Он замер, прикрыв глаза и затаив собственное дыхание. Прошла секунда... вторая... третья... Сердце Намджуна пропустило удар в страхе, что он ничего не почувствует. И вдруг — под подушечками пальцев едва ощутимо, почти призрачно, что-то дрогнуло. Тук... — рваный, слабый толчок, словно далекое эхо в пустом колодце. Долгая пауза. Тук... — Тэхён, — голос Намджуна был едва слышным хрипом. — Он еще здесь. Тэхён поднял голову, и в его глазах, красных от лопнувших сосудов, мелькнула искра безумной надежды. — Он... он живет? — прошептал омега, боясь сорваться на крик.       Намджун не убирал руки. Он продолжал чувствовать этот пульс — нитевидный, неровный, затухающий. Это была не победа, это была лишь отсрочка приговора. Чонгук находился в том пограничном состоянии, когда душа уже наполовину покинула тело, но еще медлила на пороге. — Пульс очень слабый, Тэ. Почти невесомый, — Намджун посмотрел на осунувшееся лицо зятя. — Он балансирует над пропастью. Если сердце остановится сейчас... четвертого раза не будет. Оно просто не заведется.       Намджун убрал руку и тяжело вздохнул, глядя на свои ладони. Те самые руки, которыми он только что запечатал письмо о смерти, теперь чувствовали это крошечное биение жизни. — Я написал Джину, — сказал он, глядя в сторону окна. — Я сказал ему, что мы теряем его. И знаешь что, сын? Глядя на этого мальчишку сейчас, я понимаю: он не за свою жизнь борется.       Он борется за право не оставлять тебя одного в этом мире. Но сил у него осталось на один вдох.       Тэхён ничего не ответил. Он лишь придвинулся ближе, кладя голову на плечо Чонгука, прямо над его измученным сердцем, словно пытаясь поделиться собственным ритмом, своей кровью, своей волей.       За окном окончательно рассвело, и в этом холодном свете Намджун увидел, что Тэхён начал беззвучно шевелить губами — он не плакал, он молился так, как не молился никогда в жизни, умоляя это слабое «тук... тук...» не прекращаться.       Тэхён поднял голову, и его взгляд, мутный от изнеможения, сфокусировался на отце. В этом взгляде была не только боль, но и внезапно проснувшееся, острое чувство вины, смешанное с запоздалым осознанием. Он осознал, что всё это время он злился на Чонгука, обижался на его отсутствие, но ни разу не спросил — по-настоящему не спросил — что именно сломило этого железного человека. — Отец... — голос Тэхёна был настолько севшим, что Намджун едва расслышал его. — От чего это всё? Почему лихорадка? Об этом... известно? Как он мог так внезапно сгореть?       Намджун тяжело вздохнул и отвел взгляд, глядя на пустые флаконы из-под лекарств. Он подошел к окну, заложив руки за спину, и заговорил голосом, в котором слышалась глухая ярость на несправедливость судьбы. — Сначала мы думали, что это просто простуда, — начал Намджун, не оборачиваясь. — Когда он вернулся из Прованса в этот лондонский туман, он работал по двадцать часов в сутки. Он хотел закончить все дела с судом и оппозицией как можно скорее, чтобы вернуться к тебе.       Он не спал, Тэхён. Он почти не ел. Но лихорадка... она пришла не из-за усталости.       Намджун замолчал, подбирая слова, а затем резко повернулся к сыну. — Как оказалось был пожар на северных складах в порту. Те склады, где хранилось всё состояние семьи Чон, которое должно было обеспечить будущее твоих детей. Тэхён медленно кивнул. — Чонгук был там сам, — жестко продолжал Намджун. — Он лично выводил людей из огня, когда крыша уже начала рушиться. Он наглотался едкого дыма, промок до нитки под ледяным дождем, пытаясь спасти хотя бы часть архивов. А на следующий день, не дождавшись врача, он отправился в Парламент — в мокрой одежде, с кашлем, который разрывал ему грудь. Ему нужно было доказать, что он не разорен, чтобы стервятники не       набросились на поместье.       Намджун подошел к кровати и посмотрел на бледное лицо зятя. — Лекарь говорит, что это воспаление легких, которое перешло в заражение крови на фоне крайнего истощения. Но я скажу тебе правду, сын. Это лихорадка отчаяния. Его иммунитет сдался в тот день, когда он получил твоё последнее письмо из Прованса — то, где ты написал, что не хочешь его видеть.       Тэхён вздрогнул, словно от удара хлыстом. Его пальцы, сжимавшие руку Чонгука, побелели. — В тот вечер он просто перестал бороться, — тихо закончил Намджун. — Он лег в эту постель и больше не встал. Яд в легких был лишь предлогом. Его убило осознание того, что ради защиты семьи он потерял саму семью. Лихорадка лишь довершила то, что начала тоска.       Тэхён закрыл глаза, и горячая слеза скатилась по его щеке, упав на ладонь Чонгука. Теперь он знал. Это не была «внезапная болезнь». Это была медленная казнь, которую Чонгук выбрал сам, пытаясь спасти мир Тэхёна ценой собственного дыхания.       Прошло еще несколько дней, но чуда не случилось. Состояние Чонгука застыло на той пугающей отметке, где жизнь едва теплится в теле, но не делает ни шага к выздоровлению. В комнате пахло смертью, безнадежностью и тяжелым духом застарелой лихорадки.       Тэхён за эти дни превратился в тень. Он почти не ел, не менял одежды и лишь изредка впадал в тяжелое забытье, сидя прямо в кресле у постели. Намджун постарел на десять лет, проводя ночи в кабинете, отбиваясь от бесконечных визитов стряпчих и королевских гонцов.

***

      Дверь особняка распахнулась в сумерках, когда над Лондоном повис очередной липкий туман. Сокджин не стал ждать ответа на письмо — он выехал в ту же минуту, как только прочел первые строки Намджуна. Дорога из Прованса была изнурительной, но его гнала вперед материнская интуиция и невыносимый страх за сына и зятя.       Он вошел в спальню тихо, почти бесшумно. Намджун, стоявший у окна, обернулся и лишь молча кивнул, не в силах даже поприветствовать мужа. Сокджин сделал шаг к кровати и замер.       Он ожидал увидеть больного человека, но то, что предстало перед его глазами, было гораздо страшнее. Чонгук, которого он помнил статным, сильным альфой с живым взглядом и крепкими плечами, исчез. На подушках лежал изможденный скелет, обтянутый желтоватой, пергаментной кожей. Его впалые щеки, заострившийся нос и синие тени под закрытыми глазами выдавали крайнюю степень истощения.       Сокджин резко вскинул руку, закрывая рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от ужаса. Его глаза широко распахнулись, наполняясь крупными, жгучими слезами, которые тут же покатились по щекам. — Боже... — выдохнул он сквозь пальцы. — Чонгук... мальчик мой...       Он посмотрел на Тэхёна, который даже не поднял головы, продолжая сжимать руку мужа, и сердце Сокджина окончательно разбилось. Он увидел не просто болезнь — он увидел руины некогда великой любви и великой жизни.       Сокджин медленно подошел к сыну и положил руку ему на голову. Тэхён вздрогнул и, только почувствовав знакомое тепло родительской ладони, наконец поднял взгляд. В его глазах была такая бездна отчаяния, что Сокджин не выдержал — он опустился на колени рядом с сыном, обнимая его и одновременно глядя на неподвижное лицо Чонгука. — Папа... — прошептал Тэхён сухими губами. — Он не возвращается. Он слышит меня, но не возвращается.       Сокджин прижал сына к себе, продолжая плакать, глядя на зятя. Он понимал теперь, почему Намджун написал то страшное письмо. Чонгук выглядел так, будто его душа уже была на полпути к небесам, и только отчаянная хватка Тэхёна удерживала его здесь, в этом измученном теле. — Мы здесь, родной, — шептал Сокджин, обращаясь больше к Чонгуку, чем к сыну. — Мы все здесь. Пожалуйста... не уходи во тьму.       Сокджин всегда был душой их семьи, но в моменты кризиса в нем просыпалась стальная воля истинного омеги высокого рода. Увидев тот хаос и запустение, в которые погрузился лондонский особняк, он мгновенно вытер слезы и взял бразды правления в свои руки. — Так, довольно похоронного настроения! — его голос, звонкий и властный, разнесся по       коридорам, заставляя слуг вздрогнуть. — Вы живете в доме живого человека, а не в склепе!       Он первым делом направился в детскую. Няни, измученные неопределенностью и страхом, вскочили при его появлении. — Слушайте меня внимательно, — Сокджин обвел их строгим взглядом. — Мои внуки не должны видеть ваших слез и длинных лиц. Кормить по расписанию, гулять в закрытом саду, даже если небо падает на землю. Если я услышу, что дети плачут от голода или скуки, вы вылетите из этого дома в ту же секунду. Чонхён и Минджэ — это будущее этого рода, и они должны быть сильными. Идите!

***

      К вечеру Сокджин вернулся в спальню Чонгука. Запах болезни там был настолько густым, что кружилась голова. Он подошел к Тэхёну и положил руку ему на плечо. Сын выглядел как призрак: сальные волосы, землистая кожа, пустой взгляд. — Тэхён, — мягко, но твердо произнес Сокджин. — Иди в ванную. Сейчас же. От тебя пахнет отчаянием, а Чонгуку нужна жизнь. — Я не оставлю его, папа... — прохрипел Тэхён. — Я посижу с ним. Я его тесть, и я люблю его не меньше твоего. Твои руки дрожат, ты не сможешь помочь ему, если сам упадешь в обморок. Иди, смой эту копоть. Это приказ. Тэхён, лишенный сил спорить, медленно поднялся и, пошатываясь, вышел.       Сокджин остался один у постели зятя. Он взял свежее полотенце и начал аккуратно протирать лоб Чонгука, нашептывая слова утешения. Но внезапно тело альфы содрогнулось. Это не было похоже на судороги — это был глубокий, утробный спазм.       Лицо Чонгука исказилось в болезненной гримасе, его кадык судорожно дернулся. Сокджин мгновенно среагировал: он подложил руку под спину зятя и приподнял его, понимая, что сейчас произойдет страшное.       Чонгука начало рвать. Поскольку он не ел уже бесконечное количество дней, из его измученного желудка выходил лишь едкий, желтовато-зеленый желудочный сок. Организм, доведенный до крайнего истощения, начал отторгать сам себя. Кислота обжигала горло и губы альфы, он хрипел, задыхаясь, а его тело сотрясалось в новых приступах рвоты. — Тише, тише, маленький мой... — Сокджин, не обращая внимания на то, что его дорогой шелковый камзол пачкается, крепко держал голову Чонгука, помогая ему не захлебнуться. Он видел, как на лбу альфы выступили вены, как глаза Чонгука на мгновение приоткрылись — в них было столько боли и беззащитности, что сердце Сокджина зашлось. Это был критический момент: желудок, лишенный питания слишком долго, просто забыл, как работать, и теперь выбрасывал остатки соков, разъедая слизистую.       Когда приступ закончился, Чонгук бессильно рухнул на руки Сокджина. Его дыхание было свистящим, а на губах осталась горькая пена. — Боже, дай нам сил... — прошептал Сокджин, быстро вытирая лицо зятя и перестилая подушку, пока Тэхён не вернулся и не увидел этот новый виток их общего ада.       Сокджин не стал дожидаться, пока приступ рвоты повторится. Он понимал: если сейчас не заставить этот измученный организм принять хоть какую-то энергию, Чонгук просто угаснет от голода, даже если лихорадка отступит. Его желудок сжался и разучился принимать пищу, но Сокджин был непреклонен. Он резко дернул за шнурок колокольчика, и когда на пороге появился перепуганный слуга, голос Сокджина прозвучал как удар хлыста: — Срочно! Жирный куриный бульон, варить на самом медленном огне с корнем имбиря и щепоткой соли. Процедить трижды, чтобы не было ни единой крупинки. Принести сюда в фарфоровой чаше. Бегом! И если он будет холодным или пересоленным — повар будет уволен в ту же секунду!       Слуга исчез, а Сокджин повернулся к Чонгуку. Он осторожно приподнял его голову на несколько подушек, чтобы альфе было легче глотать.       Через пятнадцать минут бульон был в комнате. Сокджин взял крошечную серебряную ложечку. Он не собирался вливать в него чашку — он боролся за каждую каплю. — Ну же, Чонгук-и... это жизнь. Просто сделай глоток для папы, — нежно шептал он, поднося ложку к сухим, плотно сжатым губам зятя.       Как только первая капля коснулась языка, тело Чонгука снова напряглось. Горло судорожно дернулось, а кадык пошел вверх-вниз в попытке вытолкнуть чужеродную жидкость. Организм, привыкший к пустоте, сопротивлялся. Лицо Чонгука исказилось в болезненной гримасе, он издал слабый, похожий на стон протест. — Нет, милый, не смей отдавать его обратно, — Сокджин мягко, но уверенно прижал ладонь к его подбородку, не давая открыть рот. — Глотай. Ты должен.       Прошла вечность, прежде чем Чонгук сделал первый, осознанный глоток. Его тело содрогнулось, желудок отозвался глухим спазмом, но рвоты не последовало. Сокджин выждал пять минут, не сводя глаз с лица зятя, и только когда дыхание Чонгука стало чуть ровнее, он поднес вторую ложку.       Это был изнурительный процесс. Сокджин вливал по одной ложке каждые десять минут. Он игнорировал испарину на лбу Чонгука и его слабые попытки отвернуться. — Я знаю, что тебе больно. Знаю, что тошнит. Но ты не сдашься, — твердил Сокджин. — Тэхён сейчас выйдет из ванной, и он должен увидеть в твоих глазах хотя бы искру жизни, а не эту серую мглу.       К моменту, когда Тэхён вернулся в комнату — чистый, но всё еще смертельно бледный — Чонгук принял почти пять полных ложек. Это было ничтожно мало, но для его умирающего тела это был настоящий пир. На скулах альфы, до этого землистых, проступили едва заметные розовые пятна — не от лихорадки, а от первого за долгое время прилива сил. Сокджин отставил чашу и посмотрел на сына. — Он поел, Тэ. Немного, но поел. Теперь твоя очередь. Садись рядом и держи его, чтобы это тепло осталось внутри.       Бульон, который с таким трудом влил Сокджин, согрел изнутри изможденное тело, но он же спросил с организма цену, которую тот едва мог заплатить. Как только метаболизм начал подавать слабые признаки жизни, потребность в кислороде возросла, и легкие Чонгука, пораженные болезнью и дымом пожара, отозвались на это страшным звуком.       Дыхание Чонгука, до этого почти незаметное, внезапно стало громким. Каждый вдох сопровождался тонким, надсадным свистом, который, казалось, исходил из самой глубины его израненной груди. Это не был храп или хрип — это был звук воздуха, с трудом пробивающегося сквозь узкие, воспаленные пути.       Тэхён, сидевший на краю кровати, в ужасе замер, прислушиваясь к этому ритму. Свист становился всё отчетливее, перемежаясь с влажным клокотанием.       В этот момент дверь спальни открылась, и вошел Намджун. Он нес поднос с чистыми бинтами, но замер на полпути к кровати. Его тренированное ухо старого солдата мгновенно вычленило этот звук из тишины комнаты. Лицо Намджуна потемнело, он поставил поднос на стол и подошел к зятю, склонившись над его грудной клеткой. — Ты слышишь это? — тихо спросил Тэхён, глядя на отца глазами, полными надежды, которая в любой момент могла смениться отчаянием.       Намджун приложил ухо к груди Чонгука, игнорируя запах лекарств и пота. Он слушал долго, его брови сошлись на переносице. Когда он выпрямился, в его взгляде была суровая правда. — Слышу, — глухо ответил Намджун. — Легкие совсем слабые, Тэ. Они забиты... воспаление не ушло, оно просто затаилось под действием жара. Этот свист — это плохой знак. Пути сужены настолько, что он тратит последние силы просто на то, чтобы втянуть в себя глоток воздуха.       Он посмотрел на Сокджина, который всё еще держал пустую чашу из-под бульона. — Твое лекарство дало ему силы бороться, Джин, но теперь его легкие не справляются с этой борьбой. Они слишком воспалены. Каждое такое «свистящее» дыхание — это огромная нагрузка на его сердце, которое и так трижды останавливалось.       Намджун положил руку на грудь Чонгука, чувствуя, как она судорожно вздрагивает при каждом вдохе. — Если этот свист не прекратится, если воспаление не начнет спадать в ближайшие часы, он просто задохнется во сне, — Намджун посмотрел на сына. — Нам нужны горячие компрессы с горчицей и маслами. Нужно выгнать эту сырость из его груди, иначе бульон ему не поможет.       Мы будем переворачивать его каждые полчаса, чтобы он не захлебнулся собственной кровью и лимфой.       Тэхён вскочил, готовый выполнять любые приказы. Свист в легких Чонгука стал для него тиканьем часов, отсчитывающих последние мгновения. Теперь они боролись не просто за сердце, а за каждый миллиметр воздуха, который альфа пытался отвоевать у смерти.

***

      Намджун стоял у окна, наблюдая за тем, как первые капли лондонского дождя разбиваются о стекло. Свист, исходящий из груди Чонгука, становился всё более навязчивым, заполняя собой всё пространство комнаты. Это был звук угасающей жизни, и Намджун понимал, что их собственных знаний и сил местного врача больше недостаточно.       Он медленно повернулся к сыну. Тэхён сидел на полу, прижавшись лбом к краю кровати, его плечи мелко дрожали от усталости. — Тэхён, — голос Намджуна прозвучал неожиданно твердо, заставив омегу вздрогнуть и поднять голову. — Слушай меня внимательно. У нас не осталось времени на гордость и старые обиды.       Намджун подошел к столу и пододвинул к сыну чистый лист бумаги и чернильницу. — Ты должен написать письмо Королеве. Прямо сейчас. Не королю — тот ждет его смерти, чтобы забрать земли. Напиши её Величеству. Она всегда благоволила Чонгуку и уважала наш род. Проси её прислать личного королевского лекаря, сэра Гилберта. Если в этом проклятом городе и есть человек, способный победить это воспаление и остановить свист в легких, то это он.       Тэхён смотрел на перо, словно на раскаленный прут. Его пальцы были испачканы в маслах, которыми он растирал грудь мужа. — Отец, она может отказать... — прошептал он. — После того как я остался в Провансе, поползли слухи... — Плевать на слухи! — Намджун ударил ладонью по столу. — Пиши не как герцог, пиши как омега, который теряет мужа. Пиши, что его сердце останавливалось трижды, что его легкие сгорают. Проси о милосердии. Королевский лекарь привезет те снадобья, которых нет в обычных аптеках. У них есть вытяжки из редких трав, которые могут снять отек.       Тэхён взял перо. Его рука дрожала, но под суровым взглядом отца он начал выводить первые строки. «Ваше Величество, я пишу Вам из дома, где поселилась смерть...» Намджун смотрел, как сын пишет, и в его душе теплилась крошечная, болезненная надежда.       Он знал, что приезд королевского врача — это палка о двух концах: это либо спасет Чонгука, либо подтвердит его неизбежную кончину перед всем миром. Но тихий, свистящий хрип, раздававшийся с кровати, не оставлял им выбора. — Если он приедет, Тэхён, — тихо добавил Намджун, глядя на неподвижного зятя, — это будет значить, что у Чонгука есть еще один шанс. Королева не посылает своих врачей к тем, в ком не видит искры жизни. Она даст нам надежду, если сама в неё поверит.       Тэхён закончил письмо, запечатал его своей личной печатью и протянул отцу. В этот момент Чонгук на кровати издал короткий, захлебывающийся звук, и свист на мгновение прервался, сменившись пугающей тишиной. Тэхён вскрикнул, бросаясь к нему, но через секунду свист вернулся — еще более тонкий и слабый. — Быстрее, отец! — взмолился Тэхён. — Отправляй!

***

      Ожидание ответа от дворца казалось бесконечным, но спустя сутки тяжелая карета с золоченым королевским гербом наконец затормозила у ворот особняка. Сэр Гилберт, пожилой мужчина с проницательным взглядом и чемоданом, пахнущим незнакомыми, резкими составами, вошел в спальню без лишних приветствий.       В комнате мгновенно воцарилась мертвая тишина. Тэхён, забившись в кресло у кровати, наблюдал за каждым движением лекаря, боясь даже вздохнуть.       Сэр Гилберт не спешил. Он долго и тщательно осматривал зрачки Чонгука, проверял температуру его конечностей, но дольше всего он заставил всех замереть, когда приложил стетоскоп к изможденной груди альфы.       Минуты тянулись мучительно долго. Лекарь перемещал прибор по всей площади легких, хмурился, снова возвращался к правой стороне, где свист был особенно острым. Намджун и Сокджин стояли у изножья, как две тени, застывшие в ожидании вердикта.       Наконец, сэр Гилберт медленно выпрямился. Он долго протирал стекла своих очков, не глядя на присутствующих, и этот жест отозвался в сердце Тэхёна ледяным холодом. — Господа... — голос лекаря был сухим и беспристрастным. — Я буду с вами предельно честен. Положение не просто тяжелое. Оно критическое.       Лекарь повернулся к Тэхёну, и в его глазах промелькнула тень сожаления, несвойственная людям его профессии. — Я долго слушал его легкие. Справа дыхание практически не прослушивается — там сплошная стена воспаления и жидкости. Слева ситуация немногим лучше. Его организм настолько измотан предыдущими остановками сердца, что у него просто нет ресурса на ответную реакцию.       Сэр Гилберт сделал паузу, подбирая слова. — Шансы, Ваша Светлость, считай, на нуле. То, что он еще дышит при таком поражении тканей — это аномалия, чудо воли. Но медицина здесь бессильна. Еще одна ночь, максимум две. Его легкие просто «закроются», и сердце, каким бы сильным оно ни было раньше, не сможет качать кровь без кислорода.       Тэхён почувствовал, как комната начала вращаться. Слова «на нуле» били по ушам, как набат. — Но вы же королевский лекарь! — выкрикнул Тэхён, вскакивая с места. — У вас должны быть лекарства! Что угодно! — У меня есть составы, которые могут облегчить его уход, — тихо ответил старик. — Я могу дать ему нечто, что снимет спазм и позволит ему умереть без этого страшного свиста, в спокойствии. Но обещать вам исцеление... это значит солгать перед Богом. Его тело больше не борется. Он просто... уходит.       Намджун закрыл глаза и тяжело опустил голову на грудь. Сокджин прижал ладонь к губам, сдерживая рыдания. А Тэхён снова опустился на край кровати, глядя на Чонгука. Лицо альфы в свете дня казалось восковой маской.       Лекарь начал доставать из чемодана темные флаконы, готовя то самое «облегчающее» средство, которое на языке врачей означало лишь одно — подготовку к концу.       Когда сэр Гилберт начал наполнять шприц темной, густой жидкостью из флакона, в комнате стало невыносимо холодно. Тэхён смотрел на это действие расширенными от ужаса глазами. Он понимал: эта игла несет не жизнь, она несет покой, который станет вечным. Это было признание поражения, белый флаг, выброшенный перед лицом смерти.       Как только стальной кончик иглы коснулся бледной, почти прозрачной кожи на руке Чонгука, Тэхёна прорвало. Стены его выдержки, которые он возводил долгие дни, рухнули с оглушительным треском. — Нет... Пожалуйста, нет! — его голос сорвался на надрывный крик.       Тэхён упал на колени прямо у постели, вцепляясь в край одеяла. Он зарыдал — так горько и безнадежно, как плачут только те, кто теряет свою единственную опору. Это были не просто слезы, это был утробный, животный вой раненого существа. Весь его страх, вся его вина за те дни в Провансе, вся его любовь выплескивались наружу вместе с этим рыданием. — Чонгук-и! Не оставляй меня! — он задыхался, его тело сотрясалось в конвульсиях. — Сэр Гилберт, вы же убиваете его! Вы сдаетесь! Посмотрите на него, он же слышит меня!       Сокджин бросился к сыну, пытаясь поднять его с пола, но Тэхён был словно каменный. Он прижался мокрым лицом к неподвижной ладони мужа, заливая её горячими слезами.       Лекарь, чье лицо оставалось суровой маской, медленно ввел лекарство. Чонгук даже не дрогнул. Но спустя минуту его лицо, до этого искаженное мучительным усилием вдохнуть, начало медленно разглаживаться. Свист в груди стал тише, дыхание — реже и поверхностнее. — Я лишь снимаю его боль, Ваша Светлость, — тихо произнес врач, убирая инструменты. — Теперь он просто спит. — Это не сон! — Тэхён поднял на врача лицо, по которому размазались слезы, а глаза горели лихорадочным огнем. — Вы забираете его у меня! Ты слышишь, Чонгук? Не спи! Борись! Не слушай их!       Намджун подошел сзади и крепко обхватил сына за плечи, силой удерживая его от того, чтобы он не бросился на лекаря. Тэхён обмяк в руках отца, продолжая судорожно всхлипывать. Его рыдания заполнили всю комнату, перекрывая даже то тихое, угасающее дыхание, которое осталось у Чонгука.       В этот момент в спальне воцарилась та самая «благостная» тишина, которой так боялся Намджун. Свист ушел, боль ушла, но вместе с ними, казалось, уходила и последняя искра жизни. Тэхён смотрел на спящего мужа сквозь пелену слез и видел, как тот становится всё более далеким, словно его душа уже начала дрейфовать в открытое море, откуда нет возврата.