«Where the Lavender Grows»

      Прошло почти полтора года с того момента, как «Северная звезда» пришвартовалась в порту Марселя. Время в поместье Кимов текло подобно густому меду — сладко, тягуче и безмятежно. Минджэ уже уверенно стоял на ножках, а Чонхён превратился в маленького сорванца, который знал каждый потайной уголок в виноградниках.       Но пока Тэхён расцветал в лучах южного солнца, Чонгук всё чаще проводил часы в кабинете, заваленном письмами с сургучными печатями британской короны. Тень туманного Альбиона, о которой они старались не вспоминать, начала неумолимо настигать их.       Гроза разразилась вечером, когда после мирного ужина Тэхён застал Чонгука за сбором документов. Альфа выглядел хмурым, его движения были резкими, а между бровей залегла глубокая складка, которую Тэхён не видел уже очень давно. — Опять эти письма из министерства? — тихо спросил Тэхён, присаживаясь на край стола. — Отложи их, Гук-и. Завтра мы собирались поехать на ярмарку в Авиньон.       Чонгук поднял на него взгляд, и в этом взгляде не было привычной нежности. Только сухая, холодная решимость человека, на чьих плечах лежит груз ответственности за целое поместье на другом конце материка. — Ярмарки не будет, Тэхён, — отрывисто произнес он. — И Авиньона тоже. Мы возвращаемся в Лондон. В конце следующей недели. Тэхён замер, словно его ударили. Воздух в кабинете мгновенно стал тяжелым. — В Лондон? Ты шутишь? Мы договаривались о паре месяцев, которые переросли в год счастья. Ты видел, как Минджэ любит этот сад? Ты видел, как я... как я здесь дышу? — Я видел всё! — Чонгук резко встал, отбрасывая перо. — Но ты забываешь, кто я такой! Я герцог Чон, а не простой виноградарь. Мои земли в Англии приходят в запустение, поверенные воруют, а король присылает уже третье официальное требование явиться ко двору. Я и так задержался здесь дольше, чем позволял здравый смысл! — Здравый смысл или твоя гордость? — голос Тэхёна задрожал от подступивших слез и гнева. — Тебе важнее твои счета и милость короля, чем покой твоей семьи? Ты обещал отцу, что этот дом — наше спасение. А теперь ты хочешь потащить нас обратно в ту клетку, где я чуть не сошел с ума? Чонгук обошел стол и встал вплотную к мужу. Его доминантная аура, которую он так долго подавлял, вспыхнула, заставляя Тэхёна инстинктивно втянуть голову в плечи. — Это не клетка, это твой долг! — прорычал Чонгук. — Ты — муж герцога, а не беглый омега. Наши сыновья — наследники британского титула. Если я не решу дела сейчас, у них не будет ничего, кроме этого виноградника. Я не знаю, смогу ли я вообще спасти наше положение после такого долгого отсутствия. Ты эгоистичен, Тэхён! Ты думаешь только о цветах и солнце, пока я пытаюсь удержать мир, который дает тебе это право на беспечность! — Эгоистичен?! — Тэхён оттолкнул его, его глаза горели яростью. — Я чуть не умер, пытаясь подарить тебе второго сына! Я провел месяцы в этой постели, чтобы наша семья была целой! И ты называешь это беспечностью? Тэхён резко развернулся, направляясь к двери. Его трясло от обиды. — Если тебе так дорог твой Лондон — поезжай. Решай свои дела, кланяйся своему королю. Но я не позволю тебе снова превратить мою жизнь и жизнь моих детей в серый туман. Мы остаемся здесь. С папой и отцом. — Ты не посмеешь, — низким, опасным голосом произнес Чонгук ему в спину. — Посмотри на меня, Чон Чонгук, — Тэхён обернулся у самого порога, и по его щекам катились злые слезы. — Я больше не тот напуганный омега, которого ты увез из Франции. Я дома. И если ты заставишь меня выбирать между твоими амбициями и безопасностью моих детей... ты очень разочаруешься в ответе.       Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, оставляя Чонгука в тишине кабинета, где запах дорогих чернил внезапно стал казаться ему запахом праха.

***

      Ночь в поместье Кимов, которая обычно была наполнена шепотом ветра и ароматом ночных цветов, на этот раз казалась ледяной и удушливой. Впервые за долгое время между супругами пролегла пропасть, вымощенная взаимными обидами и невысказанным страхом перед будущим.       Чонгук остался в кабинете. Он не пошел в их общую спальню, зная, что Тэхён запер дверь или, что еще больнее, будет смотреть на него глазами, полными разочарования. Герцог сидел в кресле, глядя на догорающую свечу. Его кулаки были сжаты. Он злился на Тэхёна за его «упрямство», но еще больше — на самого себя. Он чувствовал, как Лондон тянет его за жилы, требуя вернуться к обязанностям, которые он забросил ради любви. В тишине пустой гостевой комнаты, куда он в итоге ушел, кровать казалась огромной и холодной. Без тепла Тэхёна под боком его охватила пустота, которую не могли заполнить никакие мысли о титулах и поместьях.       Тэхён же лежал в их спальне, свернувшись калачиком и прижимая к себе подушку Чонгука, которая всё еще пахла кедром и мускусом. Он плакал беззвучно, чтобы не разбудить Минджэ в соседней колыбели. Он чувствовал себя преданным. Ему казалось, что Чонгук снова превращается в человека, для которого долг и власть стоят выше семейного счастья.       В то же время в другом крыле поместья, в своих покоях, Сокджин и Намджун тоже не спали. Джин метался по комнате, нервно поправляя полы халата. — Ты слышал их, Намджун? Слышал, как он на него кричал? — Сокджин всплеснул руками. — Вернуться в Лондон! Сейчас! Когда дети только начали крепнуть, когда Тэхён наконец перестал бледнеть при каждом шорохе! Я не отпущу их. Я костьми лягу на пороге, но Чонгук не увезет моего сына обратно в ту сырость. Намджун сидел в кресле, медленно протирая очки. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась тяжесть прожитых лет. — Джин-и, сядь, — негромко сказал он. — Как ты можешь быть таким спокойным?! — возмутился омега, останавливаясь перед мужем. — Твой сын плачет, а его муж ведет себя как последний деспот! Намджун вздохнул и поднял взгляд на мужа. — Джин, я люблю Тэхёна больше жизни. Но в этом споре... я не могу занять его сторону. Сокджин замер, пораженный. — Что? Ты... ты на стороне Чонгука? — Я на стороне порядка, — твердо ответил Намджун. — Тэхён — муж герцога. Не просто омега, а супруг человека, на чьих плечах лежит ответственность за сотни людей, за земли и за будущее их собственных детей. Чонгук прав: они задержались здесь слишком долго. Он — альфа, он — глава своего рода. Если он потеряет влияние в Англии, пострадает прежде всего наш сын и внуки. — Но его здоровье! — вскрикнул Сокджин. — Тэхён окреп, — отрезал Намджун. — И он должен научиться быть опорой своему мужу, а не якорем, который тянет его на дно. Если Чонгуку нужно вернуться, Тэхён обязан следовать за ним. Это суть брака, Джин. Мы воспитали его сильным, и сейчас пришло время это доказать. Он не может вечно прятаться за нашими спинами в Провансе. Сокджин опустился на край кровати, закрыв лицо руками. — Я просто боюсь за него, Джун-и... — Я тоже, — Намджун подошел к мужу и обнял его за плечи. — Но мы должны позволить им решить это самим. И если Чонгук решит ехать — мы поможем им собраться. Таков путь омеги, который выбрал себе в мужья льва, а не домашнего кота.

***

      Утро не принесло облегчения. Оно ворвалось в поместье вместе с топотом копыт и запыленным гонцом, который доставил письмо с двойной черной печатью. Чонгук прочитал его прямо в холле, и его лицо превратилось в неподвижную мраморную маску. Поверенные сообщали о попытке захвата части его северных земель и прямом обвинении в пренебрежении обязанностями перед Короной. Ситуация была критической: он мог потерять всё.       Чонгук ворвался в спальню, где Тэхён только что закончил одевать Минджэ. Омега даже не обернулся, его спина была напряжена до предела. — Я уезжаю. Сегодня. Сейчас, — голос Чонгука прозвучал как удар хлыста. Тэхён медленно повернулся, его глаза были опухшими от слез, но в них вспыхнул новый огонь. — Значит, ты всё-таки выбрал свои бумаги. Даже не поговорив со мной? Не дождавшись, пока мы остынем? — У меня нет времени на «остывание», Тэхён! — Чонгук начал лихорадочно бросать в дорожную сумку необходимые вещи. — Если я не буду в Лондоне через десять дней, у наших сыновей не останется даже фамилии, которую они смогут носить с гордостью. Собирайся. У тебя есть час.       Тэхён сделал шаг назад, крепче прижимая к себе маленького Минджэ. Малыш, почувствовав напряжение, начал всхлипывать. — Нет. Я никуда не поеду. Ты не можешь вот так, силой, вырвать нас отсюда. Мы только начали жить, Чонгук! Чонгук резко остановился и посмотрел на мужа. В его взгляде смешались отчаяние, ярость и холодный расчет. — Ты остаешься? — тихо, почти шепотом спросил он. — Ты бросаешь меня одного в этот момент? Когда против меня ополчились все враги моего отца? — Это ты бросаешь нас! — выкрикнул Тэхён, и слезы снова брызнули из его глаз. — Ты снова выбираешь борьбу, выбираешь холод. Ты обещал, что мы будем вместе, но ты уезжаешь в свой туманный Лондон, потому что твой титул для тебя важнее нашего покоя здесь! — Хорошо, — Чонгук резко застегнул сумку. Его аура стала настолько тяжелой, что в комнате стало трудно дышать. — Оставайся. Живи в своем цветочном раю. Но знай: если я не справлюсь там один, возвращаться мне будет некуда. И тебе тоже.       Он подошел к Тэхёну, на мгновение замер, словно хотел коснуться его щеки или поцеловать сына, но рука замерла в воздухе. Он лишь горько усмехнулся и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из комнаты.

***

      Тэхён выбежал на балкон, когда внизу уже слышалось ржание коней. Чонгук вскочил в седло, даже не взглянув на окна спальни. Намджун стоял у ворот, провожая зятя тяжелым, одобряющим кивком — он понимал этот поступок альфы. Сокджин же стоял поодаль, прижимая платок к губам, его сердце разрывалось между сыном и пониманием того, что мир их семьи только что раскололся надвое.       Пыль из-под копыт коня Чонгука еще долго осела на дорогу, ведущую к порту. Тэхён стоял, вцепившись в перила, пока фигура мужа не скрылась за поворотом. Впервые за долгое время он почувствовал, как прованское солнце перестало его греть.       Он остался. Он победил в этом споре. Но вкус этой победы был горше любого яда.       Через два дня после отъезда Чонгука поместье Кимов погрузилось в тягостное молчание. Тэхён ходил по саду бледной тенью, надеясь найти утешение в аромате роз, но даже они теперь пахли для него горечью разлуки.       Днём Намджун велел слугам позвать сына в свой кабинет. Это не было приглашением на чай — это был вызов. Когда Тэхён вошел, он увидел отца, стоящего у окна спиной к двери. Сокджин сидел в углу на кушетке, нервно комкая в руках кружевной платок. — Садись, Тэхён, — голос Намджуна был сухим и твердым, как гранит. — Отец, если ты хочешь снова говорить о том, что я должен был уехать... — начал Тэхён, но Намджун резко развернулся, и его взгляд заставил омегу осечься. — Хватит! — Намджун ударил ладонью по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Хватит вести себя как обиженный ребенок, которому не дали лишнюю сладость! Сокджин вздрогнул и приподнялся: — Намджун, дорогой, не надо так громко... Тэхён и так подавлен... — Нет, Джин, он не подавлен, он ослеп от собственного эгоизма! — Намджун повысил голос, переходя на стальной, командный тон альфы. Он подошел к сыну почти вплотную. — Ты посмотри на себя! Ты прячешься за нашими спинами, пока твой муж один отправляется в логово к волкам, чтобы защитить твоё имя и будущее твоих детей! Тэхён попытался что-то возразить, но отец перебил его, его голос гремел на весь кабинет: — Ты говоришь, что он тебя заставляет? Ты говоришь о «клетке»? А вспомни-ка! Кто добровольно танцевал с ним три бала подряд, когда вся округа шепталась о его репутации?       Кто пошел за ним под венец с сияющими глазами? Тебя волокли к алтарю на цепи? Нет! Ты сам выбрал этого альфу! Ты выбрал льва, Тэхён! А львы не живут в цветочных горшках, им нужны их прайды и их территории! Тэхён сжался в кресле, по его щекам потекли слезы, но Намджун был неумолим. — Быть омегой — это не только принимать ласку и подарки. Это быть тылом! Быть той силой, которая не дает альфе упасть, когда весь мир против него. А что сделал ты? Ты бросил его в самый тяжелый момент, потому что тебе «хотелось еще немного солнца»? Франция — лишь гость       Намджун перевел дыхание, но его взгляд оставался суровым. — Запомни раз и навсегда: твой дом — там, где твой муж и твой очаг. Твой дом — Лондон, герцогство Чон. А здесь ты — гость. Любимый, желанный, но гость! Франция — это убежище, чтобы набраться сил, а не нора, чтобы прятаться от ответственности. Сокджин подошел к сыну и осторожно обнял его за плечи, глядя на Намджуна с мольбой, но в глубине души он понимал — муж прав. Каждое слово Намджуна било в цель. — Если ты останешься здесь, — тише, но еще более жестко добавил отец, — ты потеряешь не только мужа. Ты потеряешь уважение к самому себе. И когда-нибудь твои сыновья спросят тебя: «Папа, почему мы здесь, а отец боролся за нас один?». Что ты им ответишь? Что тебе было слишком уютно под оливковым деревом? Намджун указал рукой на дверь. — Иди. Посмотри на своих детей и реши, кем ты хочешь быть: капризным мальчиком, который остался у родителей, или герцогиней, достойной своего мужа.       Тэхён вышел из кабинета, пошатываясь. Слова отца выжгли в его сердце дыру, сквозь которую он наконец увидел правду: он действительно оставил Чонгука одного в темноте.       Несмотря на громовые раскаты отцовского голоса и тихие слезы Сокджина, Тэхён проявил ту самую фамильную упрямость Кимов, которая в нем всегда дремала. Он не бросился собирать чемоданы. Напротив, он словно зацементировал себя в стенах поместья.       Прошла неделя, затем вторая. Тэхён намеренно избегал встреч с отцом, проводя всё время в детской или в самых дальних уголках сада. Он словно пытался доказать самому себе, что Прованс — это и есть его жизнь. Он демонстративно занимался посадкой новых розовых кустов, пачкая руки в земле, будто пытаясь пустить корни так глубоко, чтобы никто не смог его вырвать.       Когда Сокджин пытался заговорить о письмах из Лондона — которых, к слову, не было, — Тэхён просто отворачивался. — Я никуда не поеду, папа, — чеканил он, качая колыбель Минджэ. — Если он решил, что поместья и бумаги важнее нас, пусть живет с ними. Я не декорация для его титула. Я человек, и моим детям нужен мир, а не интриги.       За обеденным столом воцарилась ледяная тишина. Намджун больше не кричал — он смотрел на сына с тяжелым, разочарованным спокойствием, которое ранило больнее любых криков. Отец перестал давать Тэхёну советы и больше не звал его на конные прогулки. Для Намджуна поступок сына был сродни дезертирству, и это молчаливое осуждение висело в воздухе, как грозовая туча.       Тэхён видел, как Намджун и Сокджин переглядываются, когда приходят редкие новости из порта. Весь Марсель уже шептался, что герцог Чон вернулся в Англию один, и эти слухи долетали до поместья, больно жаля самолюбие Тэхёна. Но он лишь выше задирал подбородок.       Но настоящая битва происходила по ночам. Тэхён ложился в их огромную кровать, и она казалась ему ледяной пустыней. Он привык к тяжелой руке Чонгука на своей талии, к его ровному дыханию, к ощущению абсолютной безопасности. Теперь же каждый шорох ставней заставлял его вздрагивать.       Он находил вещи Чонгука, которые тот в спешке оставил: забытую шейную косынку, книгу с загнутой страницей, перчатку. Тэхён сжимал их в руках до белизны суставов, вдыхая остатки запаха мускуса и кедра, но тут же отбрасывал их в сторону, подстегивая свою обиду: «Он уехал. Он бросил нас здесь. Он не написал ни строчки». Его дни превратились в бесконечный цикл самовнушения. — Смотри, Чонхён, как здесь красиво, — говорил он старшему сыну, указывая на закат. — Тебе ведь не хочется в туманный Лондон? Но маленький Чонхён только хлопал глазами и спрашивал: — А когда папа вернется? Он обещал научить меня сидеть в седле без рук.       Тэхён замирал, не зная, что ответить. Он остался во Франции, он сохранил свой «рай», но с каждым днем этот рай всё больше напоминал золоченую клетку, где единственным узником был он сам, скованный собственным упрямством. Он ждал письма. Ждал, что Чонгук сдастся, попросит прощения, умолит вернуться. Но из Англии приходила лишь тишина, тяжелая и густая, как лондонский смог.       Сокджин вошел в малую гостиную, где Тэхён вдумчиво перебирал кружева для новых чепчиков Минджэ. Лицо папы было бледным, а руки заметно дрожали, когда он разворачивал свежий выпуск «Лондонского вестника», который доставили утренним кораблем. — Тэхён, посмотри на это, — голос Сокджина сорвался. Он положил газету прямо поверх кружев, не давая сыну отвернуться. — Это уже не просто сплетни о светских раутах. Это война.       На первой полосе красовался заголовок о беспорядках в северных графствах и стягивании королевских войск к границам. Но ниже, в колонке политических известий, имя Чонгука упоминалось в пугающем контексте.       «Герцог Чон, некогда считавшийся железной рукой короны, кажется, утратил контроль над своими владениями. В отсутствие твердого порядка его земли раздирают внутренние распри, а сам Его Светлость, по слухам, заперся в пустом особняке, игнорируя призывы к мобилизации ополчения. Оппозиция ставит вопрос о лишении его титула за неспособность обеспечить безопасность региона в преддверии конфликта...» — Он не справляется, Тэхён-и, — прошептал Сокджин, присаживаясь рядом. — Ему не на кого опереться. Те, кто раньше боялся его, теперь чувствуют его слабость, потому что его семья осталась здесь. Он один против всех этих гиен. Намджун говорит, что если война вспыхнет сейчас, земли Чонов станут первым пепелищем.       Тэхён медленно скользнул взглядом по строчкам. Его сердце на мгновение пропустило удар при упоминании войны, но обида, копившаяся неделями, возвела внутри него непробиваемую стену. Он аккуратно отодвинул газету в сторону, даже не помяв её, и снова взял в руки иголку с ниткой. — Он сам выбрал этот путь, папа, — голос Тэхёна был ровным, почти безжизненным. — Он хотел быть герцогом, хотел решать дела в Лондоне. Вот он их и решает. — Ты не понимаешь! — Сокджин всплеснул руками. — Его могут судить за государственную измену, если он не удержит север! Его поместье могут конфисковать! — Значит, он плохо подготовился, — Тэхён сделал аккуратный стежок, его пальцы были удивительно точны. — Если человек ставит свои амбиции выше семьи, он должен быть готов платить по счетам. Я не поеду в страну, которая готовится к войне, и не повезу туда детей только потому, что Чонгук не может усмирить своих вассалов.       Сокджин смотрел на сына с ужасом. Он не узнавал в этом холодном, расчетливом омеге своего нежного Тэхёна. — Тэхён, ты же любишь его... Если с ним что-то случится... — Если с ним что-то случится, значит, так распорядилась судьба, — Тэхён поднял голову и посмотрел на папу. В его глазах не было ни слезинки, только колючий лед. — Он уехал отсюда, зная, что я против. Он оставил меня здесь одного с двумя детьми. Почему я должен бросаться ему на помощь теперь, когда его драгоценные титулы затрещали по швам? Пусть справляется сам.       Тэхён встал, собирая свои вещи в корзинку. — Пожалуйста, папа, больше не приноси мне эти газеты. От них только пыль на мебели.       Он вышел из комнаты с идеально прямой спиной, оставив Сокджина один на один с пугающими новостями. Только когда Тэхён оказался в своей спальне и закрыл дверь, он почувствовал, как иголка, которую он всё еще сжимал в пальцах, больно уколола его до крови. Но он лишь вытер каплю о платок и заставил себя смотреть в окно, на мирные и тихие холмы Франции, упорно игнорируя грозовые тучи, собиравшиеся над его настоящим домом.       Намджун сидел в своем кабинете, когда Сокджин, бледный и дрожащий, принес ему тот самый выпуск «Лондонского вестника». Чем дольше Намджун читал, тем сильнее белели его костяшки, сжимающие газетный лист. Тишина в комнате стала звенящей, опасной — такой, какая бывает перед сокрушительным штормом. — «Не справляется с обязанностями»? «Лишение титула»? — Намджун проговорил это низким, рокочущим басом, от которого завибрировали стекла в книжных шкафах. — Они называют его слабым, потому что он остался без тыла. Они рвут его на части, как стая шакалов раненого льва.       Он скомкал газету и швырнул её в камин. Глаза Намджуна горели холодным, яростным пламенем. Его зять, которого он лично благословил, которого он учил стоять до конца, сейчас захлебывался в одиночестве в лондонских интригах, пока его собственный сын играл в «обиженного омегу» в саду. — Хватит, — Намджун резко встал, его фигура казалась огромной в полумраке кабинета. — Я не позволю этим стервятникам сожрать Чонгука только потому, что мой сын забыл, что такое верность.       Сокджин испуганно прижал руки к груди. — Намджун, что ты задумал? — Я еду в Лондон, — отрезал он, уже направляясь к дверям. — Немедленно. Прикажи седлать коней и готовить мой личный фрегат в порту. Если Тэхён решил, что он может просто смотреть со стороны, как рушится его будущее, то я — нет. Чонгук — член моей семьи. И я не оставлю своего зятя один на один с войной и предательством. Намджун столкнулся с Тэхёном в коридоре. Омега, увидев сборы и суету слуг, замер, непонимающе хлопая ресницами. — Отец? Куда ты собираешься? — спросил Тэхён, стараясь сохранить холодный тон. Намджун остановился напротив сына. Он не кричал, но его голос был пропитан таким презрением, что Тэхён невольно вздрогнул. — Я еду спасать честь твоей семьи, Тэхён, — чеканил каждое слово Намджун. — Раз уж у тебя не нашлось сердца, чтобы поддержать мужа, у меня найдется сталь, чтобы встать с ним плечом к плечу. Ты можешь оставаться здесь и дальше притворяться, что ничего не происходит. Сажай свои розы, вышивай чепчики. Но знай: если Чонгук падет — ты никогда больше не сможешь называть меня своим отцом.       Тэхён открыл рот, чтобы что-то ответить, но Намджун даже не дослушал. Он прошел мимо, обдав сына запахом тяжелого табака и решимости. — Собери мои вещи для похода, — бросил Намджун Сокджину уже на ходу. — Мы выходим в море на закате. Я покажу этим лондонским выскочкам, что за спиной герцога Чона стоит мощь рода Ким.       Тэхён остался стоять в пустом коридоре, глядя вслед отцу. Впервые за всё время его упрямство дало трещину. Он увидел в глазах Намджуна не просто гнев, а глубокое разочарование, и этот холод был страшнее любого лондонского тумана.

***

      Лондон встретил Чонгука не просто туманом, а удушливой гарью назревающей войны. Особняк Чонов, когда-то сиявший величием, теперь напоминал осажденную крепость: окна занавешены, в холлах эхом отдавались шаги редких верных слуг, а воздух пропитался запахом старой бумаги и дешевого воска — Чонгук работал ночами напролет.       Жар начался еще три дня назад. Вероятно, сказались сырой климат и крайнее истощение, но для Чонгука болезнь была непозволительной роскошью. Сейчас, сидя в своем кабинете, он чувствовал, как мир вокруг него плывет. Лихорадка окрашивала реальность в багровые тона, а буквы в документах то и дело превращались в танцующих насекомых. — Ваша Светлость, — старый дворецкий осторожно вошел в комнату, неся поднос с бульоном, — вы не спали сорок часов. Доктор говорит, что при таком жаре… — Доктор может идти к черту, — прохрипел Чонгук. Его голос был сорван, губы потрескались и пересохли. — Если я не подпишу приказы о переброске зерна на север сегодня, завтра мои арендаторы начнут бунт, который подогреют люди министерства.       Он попытался встать, но колени подогнулись. Чонгук тяжело рухнул обратно в кресло, вцепившись пальцами в край стола. Кожа горела так, будто его заживо поджаривали на медленном огне, а в груди поселился кашель, каждый приступ которого отзывался острой болью в легких.       Перед ним лежала карта его владений. Проблемы сыпались одна за другой: сожженные склады на границе, предательство двух ключевых вассалов, судебный иск от Короны. В одиночестве, без нежного голоса Тэхёна, который раньше умиротворял его внутреннего зверя, Чонгук превратился в беспощадную машину. — Перо… — выдохнул он, протягивая дрожащую руку.       Он писал приказы, едва видя бумагу. Он лишал титулов тех, кто предал его, и переводил личные средства на закупку оружия для своих отрядов. Каждое решение давалось ему ценой огромных усилий воли. В бреду ему казалось, что в углах комнаты стоят тени его отца и Генри, насмешливо наблюдая за его падением. — Я не проиграю, — шептал он, обмакивая перо в чернила. — Тэхён… дети… у них должно быть имя.       В какой-то момент сознание начало покидать его. Голова Чонгука тяжело опустилась на карту, залитую светом единственной свечи. Жар достиг пика. Ему чудилось, что он снова в Провансе, слышит смех Минджэ и чувствует запах вишни, исходящий от волос Тэхёна. Но реальность била холодом из разбитого окна и звуком далеких пушечных залпов — на полигонах уже шли учения.       Он был один. Полностью. Самый могущественный альфа Лондона сейчас выглядел как побитый, лихорадящий волк, который готов перегрызть глотку любому, кто подойдет близко, но у которого почти не осталось сил даже на рык. В этот момент внизу, в холле, послышался шум. Громкий, уверенный стук в тяжелую дубовую дверь, а затем — властный голос, который невозможно было перепутать ни с чьим другим. Чонгук приоткрыл глаза, пытаясь сфокусироваться на двери кабинета. — Снова галлюцинации… — прохрипел он, чувствуя, как сознание окончательно проваливается в черноту. — Он не мог приехать.       Дверь кабинета распахнулась с грохотом, который, казалось, должен был расколоть тяжелые дубовые панели. Намджун вошел стремительно, еще не успев сбросить промокший от лондонского дождя плащ, но замер на полуслове, так и не выкрикнув приветствие. Запах в комнате был тяжелым: смесь застоявшегося лекарственного пота, едких чернил и гари от догорающих свечей. Но больше всего Намджуна поразило то, что он увидел за столом.       Чонгук выглядел как тень самого себя. Его лицо, обычно волевое и властное, осунулось и приобрело нездоровый сероватый оттенок, на скулах полыхал лихорадочный румянец, а глаза, подернутые туманом жара, едва фокусировались на вошедшем. Его руки, лежащие на груде бумаг, мелко дрожали, но пальцы по-прежнему мертвой хваткой сжимали перо. — Чонгук! — Намджун в три шага преодолел расстояние до стола. — Ты что творишь? Ты же едва дышишь! Он протянул руку, коснувшись лба зятя, и тут же отдернул её — кожа Чонгука была обжигающей, словно раскаленный уголь. — Намджун?.. — голос Чонгука был едва слышным шепотом, похожим на треск сухих листьев. — Вы... вы не должны быть здесь. Тэхён... он... — Замолчи, — отрезал Намджун, и в его голосе смешались ярость и глубокое сострадание. — Тэхён остался в своем саду, а ты решил убить себя в этом склепе?       Намджун взглянул на стол и его охватил ужас. Перед полуобморочным Чонгуком лежали горы документов: отчеты о поставках продовольствия, приказы о мобилизации ополчения, долговые расписки и карты. Чонгук не просто «просматривал» их — он выстраивал стратегию обороны своих земель, будучи на грани физического краха. Многие листы были испачканы каплями чернил из-за дрожащих рук, а некоторые — смяты в судорожном порыве боли. — Мне нужно... закончить... — Чонгук попытался потянуться к очередному свитку, но сознание на мгновение оставило его, и он качнулся вперед, едва не ударившись лбом о край стола.       Намджун подхватил его, удерживая за плечи. Его поразило, насколько худым стал альфа — под дорогой тканью камзола прощупывались острые лопатки. — Ты уже всё закончил на сегодня, — сурово произнес Намджун, силой забирая перо из его пальцев. — Если ты умрешь сейчас, все эти приказы станут лишь бумагой для растопки каминов твоих врагов. — Но север... — прохрипел Чонгук, пытаясь сопротивляться, хотя его веки уже тяжело опускались. — Вассалы... они предадут... — Пусть попробуют, — Намджун выпрямился, и его аура заполнила комнату, вытесняя запах болезни. — Теперь здесь я. И пока ты будешь приходить в себя, любой, кто посмеет посягнуть на твое имя, будет иметь дело с родом Ким.       Намджун крикнул слуг, чтобы те немедленно готовили ванну и звали лучшего врача Лондона. Глядя на то, как Чонгук, даже теряя сознание, пытался нащупать рукой документы, Намджун почувствовал горький ком в горле. Он видел перед собой не просто больного человека, а воина, который остался на посту, когда все остальные — включая его собственного сына — отвернулись. — Какой же ты дурак, Чонгук, — негромко произнес Намджун, бережно перехватывая зятя, чтобы перенести его на кушетку. — Гордый, верный дурак. Тэхён не стоит и мизинца того, что ты здесь делаешь ради него.       Ночь в поместье Чонов превратилась в настоящую битву. Чонгук, даже находясь в полубреду, проявлял пугающее упрямство. Когда Намджун попытался оттащить его от стола, младший альфа вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что костяшки его пальцев побелели. — Я не… я не уйду… — шептал Чонгук, его глаза лихорадочно блестели, не узнавая тестя. — Они ждут… ждут, когда я упаду… — Ты уже упал, идиот! — Намджуну пришлось применить силу, на которую он редко решался.       Он буквально вырвал Чонгука из-за стола, обхватив его поперек груди. — Ты нужен им живым, а не хладным трупом над кипой бумаг! Только когда Чонгук окончательно лишился сил и обмяк на руках Намджуна, его удалось перенести в спальню. Прибывший врач, старый и опытный хирург, осмотрел герцога и лишь покачал головой. Жар был настолько сильным, что кожа больного казалась сухой и безжизненной, а дыхание — свистящим и прерывистым. Врач диагностировал тяжелое воспаление легких, усугубленное крайним истощением.       Пока медики обкладывали Чонгука льдом и вливали ему в рот горькие настойки, Намджун сел за тот самый стол, где еще час назад умирал его зять. Он взял чистое перо, но его рука, привыкшая к мечу и тяжелым решениям, заметно дрожала. Он начал писать письмо Сокджину.       «Мой дорогой Джин,       Я прибыл вовремя, но боюсь, что мои худшие опасения подтвердились. Здесь всё гораздо серьезнее, чем писали в газетах. Чонгук довел себя до состояния, которое я не пожелал бы злейшему врагу. Когда я вошел, он сидел в ледяном кабинете, сжигаемый лихорадкой, и продолжал подписывать приказы. Он буквально умирает за это имя и за безопасность земель, на которых будут жить наши внуки.       Врач не дает никаких гарантий. Кризис наступит в ближайшие сутки. Жар не спадает, он почти не приходит в сознание, а когда это случается — он зовет Тэхёна. Его голос… Джин, это страшно слышать. В нем столько боли и одиночества, что у меня сжимается сердце. Скажи нашему сыну правду. Скажи ему, что его упрямство может стоить Чонгуку жизни. Если это письмо — последнее, что Тэхён узнает о муже, пусть знает, что Чонгук остался верен ему до последнего вздоха, даже когда сам Тэхён от него отвернулся.       Ситуация очень плохая, Джин. Молись за него. Я сделаю всё, что в моих силах, но здесь нужна не только сталь, но и воля к жизни, которой у Чонгука почти не осталось. Твой Намджун».       Намджун запечатал письмо личной печатью и немедленно отправил самого быстрого гонца в порт. Он понимал: это письмо станет либо спасением для их семьи, либо окончательным приговором. Вернувшись в спальню, он сел в кресло у кровати Чонгука, слушая его тяжелое, хриплое дыхание. — Держись, — негромко произнес Намджун, глядя на бледное лицо зятя. — Ты не можешь уйти вот так. Не сейчас.

***

      Тэхён медленно опустил письмо на колени. Его лицо не дрогнуло, а в глазах не отразилось ни тени того ужаса, который сейчас душил Сокджина. Он аккуратно расправил складку на своей шелковой сорочке и посмотрел на отца так, словно тот только что сообщил ему о плохой погоде, а не о смертельной болезни мужа. — Это очень прискорбно, папа, — произнес Тэхён ровным, почти механическим голосом. — Но я предупреждал его. Лондон забирает силы у тех, кто ставит долг выше семьи. Он сам поехал навстречу этому яду. Сокджин застыл, не веря своим ушам. Он ожидал рыданий, криков, сборов в дорогу — чего угодно, кроме этого пугающего, ледяного спокойствия. Крах материнских надежд — «Прискорбно»? — переспросил Сокджин, и его голос сорвался на шепот, полный боли. —       Твой муж, отец твоих детей, умирает в одиночестве, а ты говоришь, что это «прискорбно»? Ты слышишь себя, Тэхён? Там, в письме, написано, что он зовет тебя! Он сгорает, и его последнее желание — просто чтобы ты был рядом! Тэхён встал и подошел к окну, глядя на залитые солнцем холмы. — Его последнее желание — спасти свои земли и титулы. Если бы он действительно хотел быть со мной, он бы остался здесь. Он сделал свой выбор, папа. А я сделал свой. Мои дети будут расти в безопасности, а не в доме, где отец бредит приказами и войной. Сокджин подошел к сыну со спины, его трясло от негодования и внезапного, острого осознания. Он схватил Тэхёна за плечо и заставил развернуться к себе. — Посмотри на меня, — потребовал Сокджин. — Я не узнаю тебя. Этот лед... эта жестокость...       Скажи мне правду, Тэхён. Мой ли ты сын? Тот ли ты мальчик, которого я растил в любви? Тэхён промолчал, лишь плотно сжал губы. — Ответь мне на один вопрос, — Сокджин заглянул в самую глубину его глаз, пытаясь найти там хотя бы искру прежнего света. — Любил ли ты Чонгука вообще? Или он был для тебя лишь способом сбежать, билетом в красивую жизнь, а теперь, когда сказка закончилась и началась реальность, ты просто выбрасываешь его, как сломанную игрушку? Была ли в твоем сердце хоть капля настоящей любви к этому человеку, который сейчас отдает за тебя жизнь?       Тэхён отвел взгляд. Тишина, повисшая в комнате, была тяжелее свинца. Он не ответил «да». Он не бросился оправдываться. Он просто стоял, холодный и отстраненный, пока Сокджин медленно отнимал руку от его плеча, словно обжегшись об этот холод. — Значит, это правда, — прошептал Сокджин, отступая к двери. — Ты страшный человек, Тэхён. Ты гораздо страшнее всех лондонских врагов Чонгука. Потому что они бьют в грудь, а ты убиваешь его своим равнодушием прямо в сердце.       Сокджин вышел, даже не закрыв за собой дверь, а Тэхён так и остался стоять у окна, сжимая в руке край занавески. Его пальцы побелели, но на лице по-прежнему не было ни одной слезы.       Сокджин не ушел. Он замер у двери, и его горький смех, больше похожий на всхлип, разрезал тишину комнаты. Он медленно повернулся, глядя на сына с таким выражением, будто видел перед собой совершенно чужого человека. — «Сделал выбор», говоришь? — голос Сокджина задрожал от ярости. — А ты помнишь, ради кого он сделал свой первый и самый главный выбор? Чонгук пошел наперекор воле своего отца, старого герцога, который прочил ему власть. Он выбрал тебя — упрямого, своенравного мальчишку из другой страны. Он поставил на кон свою репутацию и мир в собственной семье, чтобы просто привести тебя в свой дом как равного!       Тэхён продолжал смотреть в окно, но его плечи едва заметно дрогнули. Сокджин сделал шаг вперед, его голос крепчал, наполняясь болью за зятя. — Вспомни тот ремонт в вашем лондонском поместье, Тэхён! Каждую гардину, каждый цвет стен он выбирал, думая о том, чтобы тебе не было там серо и тоскливо. Он превратил свою крепость в сад для тебя. А когда ты задыхался там, когда тебе было плохо… Разве он сказал тебе о «долге»? Разве он запер тебя в спальне? Нет! Он, великий герцог Чон, бросил все свои дела, согласился на это «путешествие» во Францию, на которое смотрели косо все его союзники. Он привез тебя сюда к нам, чтобы ты просто снова начал улыбаться. Он подарил тебе это солнце, Тэхён, зная, что в Лондоне за его спиной точат ножи!       Сокджин подошел вплотную и развернул Тэхёна к себе за плечи, заставляя смотреть в свои покрасневшие от слез глаза. — Он отдавал тебе всё своё время, свою нежность, свою защиту. Он носил тебя на руках, когда ты не мог ходить. Он дышал ради тебя! А теперь, когда плохо Чонгуку… когда он захлебывается в лихорадке, когда ему плевать на титулы и он просто хочет услышать твой голос перед смертью — тебе «всё равно»? Ты говоришь, что он выбрал амбиции? Нет, Тэхён.       Он выбрал ответственность за тебя и ваших детей. Чтобы завтра у Чонхёна и Минджэ была земля под ногами, а не клеймо нищих изгнанников! Сокджин сорвался на крик, и его голос эхом разнесся по коридору: — Ты принимал его жертвы как должное, как капризный принц! Но любовь — это не только когда тебя носят на руках в лучах солнца. Это когда ты идешь за своим альфой в самый темный ад, чтобы держать его за руку, когда он умирает! Если ты сейчас не уедешь, Тэхён… если ты позволишь ему уйти, думая, что ты его ненавидишь… ты не просто предашь мужа. Ты убьешь в себе всё человеческое.       Тэхён стоял неподвижно, его лицо оставалось маской, но в уголках его глаз, глубоко внутри, зажегся какой-то болезненный, затравленный огонек. Он молчал, и эта тишина была самым жестоким ответом для отца. — Уходи, — прошептал Сокджин, отталкивая сына. — Уходи и молись, чтобы твои дети никогда не поступили с тобой так, как ты сейчас поступаешь с Чонгуком.       Когда за Сокджином захлопнулась дверь, комната погрузилась в звенящую, невыносимую тишину. Тэхён остался стоять посреди гостиной, глядя на брошенное на ковер письмо. Его тело, до этого казавшееся каменным, вдруг начало мелко дрожать. Он медленно опустился на диван, закрыл глаза, и ледяная стена, которую он так тщательно строил, начала рушиться под напором образов, которые он пытался забыть.       Перед глазами вспыхнул тот вечер. Огромный бальный зал, шум толпы, запах тяжелого парфюма и воска. Тэхён помнил, как он, напуганный и гордый, стоял у колонны. И вдруг — тишина. Толпа расступилась, и вошел он.       Герцог Чон шел так, будто весь мир принадлежал ему по праву рождения. Тэхён помнил этот первый взгляд — темный, пронзительный, почти хищный. Чонгук остановился прямо перед ним. Никаких пустых комплиментов, только низкий, вибрирующий голос: «Вы выглядите так, будто готовы сжечь этот зал дотла, мистер Ким. Позвольте мне помочь вам в этом танце». Тэхён помнил тепло его ладони на своей талии — оно было обжигающим даже сквозь слои ткани. Тогда он впервые понял, что его жизнь больше никогда не будет прежней. Память перенесла его в спальню особняка Чонов, залитую мягким светом камина. Тэхён помнил свой страх — не перед Чонгуком, а перед той силой чувств, что захлестывала его. Чонгук был удивительно нежен. Он не брал, он просил. Тэхён помнил шепот мужа у самого уха: «Я никогда не причиню тебе боли, Тэ. Ты — моё единственное сокровище».       Тэхён коснулся своего плеча, словно до сих пор чувствуя там губы Чонгука. Та ночь была не о похоти, а о полном растворении друг в друге. Чонгук целовал каждый шрам на его душе, каждую родинку, пока Тэхён не перестал дрожать и не прижался к нему, осознавая, что нашел свой единственный причал. Его альфа тогда был его защитой, его целым миром. Самое болезненное воспоминание пришло последним — их ленивые вечера в Лондоне, после их первой ночи. Огромная медная ванна, наполненная водой с ароматом масел. Тэхён сидел между коленей Чонгука, откинув голову ему на плечо.       Он помнил, как большие, сильные руки альфы, привыкшие держать меч и поводья, осторожно намыливали его кожу губкой. Чонгук целовал его мокрое плечо, оставляя дорожки нежности.       Чонгук тогда отдал ему свой покой. Он отдал ему всё своё время, когда они приехали к его родителям, он забыл о письмах, о Лондоне, о врагах. Он просто был его мужем, который смывал с него усталость дня. Тэхён резко открыл глаза. Реальность ударила его под дых. В Провансе по-прежнему светило солнце, но в его душе наступила полярная ночь. Он посмотрел на свои руки — те самые руки, которые Чонгук целовал с таким обожанием. «Он умирает», — эхом пронеслось в его голове. «Он зовет меня в бреду, а я сижу здесь и считаю свои обиды».       Тэхён схватился за голову, и первый, по-настоящему живой всхлип вырвался из его груди. Все слова Сокджина, все воспоминания о нежности Чонгука слились в одно невыносимое чувство вины. Он понял: его «упрямство» было не защитой детей, а трусостью. Он испугался трудностей и бросил того, кто ради него пошел бы на костер. Тэхён медленно подошел к высокому зеркалу в золоченой раме. Из глубины отражения на него смотрел незнакомец: бледный, с застывшим взглядом и плотно сжатыми губами. В этой безупречной маске не было жизни — только гордыня, которая внезапно стала казаться ему погребальным саваном.       Он коснулся пальцами холодного стекла, глядя себе прямо в зрачки. — Ну что, Тэхён? — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. — Ты победил. Ты остался здесь. В тепле. В безопасности. Ты доказал ему, что ты — не вещь. Ты доказал, что у тебя есть воля. Радуйся. Почему же ты не смеешься? Отражение молчало, лишь в глубине глаз дрогнула первая искра осознания. — Ты называл это «свободой», — продолжал он, и на его губах появилась горькая, болезненная усмешка. — Но посмотри на себя. Ты — трус. Ты спрятался за спинами родителей, за цветами Прованса, пока человек, который строил этот мир для тебя, истекает кровью в одиночестве. Ты упрекал его в том, что он выбрал Лондон? Нет, Тэхён. Он выбрал тебя. Он поехал туда, чтобы у тебя не отобрали этот дом, этот сад, это небо. Он поехал сражаться за твоё право быть счастливым, а ты... ты просто закрыл дверь, когда ему стало больно.       Тэхён прижал ладони к лицу, чувствуя, как кожа горит. — «Любил ли ты его вообще?» — слова отца зазвучали в ушах набатом. — Любил? Да ты дышать без него не можешь! Каждая минута здесь без него — это медленное самоубийство.       Кого ты обманываешь, Тэхён? Ты помнишь, как его рука согревала твою в шторм? Ты помнишь, как он смотрел на тебя, когда родился Минджэ? В том взгляде не было герцога. Там был только мужчина, который боготворит своего омегу. А ты... ты ответил ему льдом. Он резко отнял руки от лица и впился пальцами в край туалетного столика. Его плечи затряслись. — Если он умрет... если он уйдет, так и не узнав, что ты простил его... что ты любишь его... — Тэхён задохнулся, из его груди вырвался сдавленный стон. — Ты не сможешь больше смотреть в это зеркало. Ты будешь видеть в нем убийцу. Ты убиваешь его своим молчанием каждую секунду. Он посмотрел на свои руки — тонкие, изнеженные, те самые, которые Чонгук так любил целовать. — У него никого нет, кроме тебя. Отец даст ему сталь, но только ты можешь дать ему смысл жить. Твоя гордость стоит его жизни? Твоя обида важнее его последнего вздоха? Тэхён ударил кулаком по столу, и флаконы с духами жалобно зазвенели. — Нет! — выкрикнул он в пустоту комнаты. — Нет, я не позволю этому случиться. Пусть Лондон сгорит, пусть весь мир проклянет нас, но я не дам ему умереть в этой пустоте. Я — Ким Тэхён, муж герцога Чона. И моё место — рядом с ним. В огне, в холоде, в тумане — где угодно, только с ним!       Он в последний раз взглянул в зеркало. Маска осыпалась. Теперь из отражения на него смотрел человек, чьё сердце наконец-то проснулось от долгого сна, и в этом взгляде была только одна решимость: успеть. — Прости меня, Гук-и... — прошептал он, срываясь с места. — Пожалуйста, только дождись.

***

      Спустя семь бесконечных дней, проведенных в борьбе со штормом, морской болезнью и собственным рассудком, Тэхён наконец стоял на пороге лондонского особняка Чонов. Лондон встретил его именно так, как он и боялся: серым, давящим небом, пронизывающим холодом и тишиной, которая казалась оглушительной после шума волн.       Особняк, некогда бывший символом их союза, теперь выглядел как мрачный склеп. Слуги, увидев хозяина, низко кланялись, но в их глазах Тэхён видел лишь тень скорби. Никто не улыбался. Никто не сказал: «Слава богу, вы приехали».       Тэхён медленно поднимался по широкой лестнице. Каждый шаг давался ему с трудом, словно его ноги налились свинцом. Когда он подошел к дверям их главной спальни, он остановился. Воздух здесь был пропитан горьким запахом лекарств, уксуса и чего-то еще — тяжелого, застоявшегося, что обычно сопутствует долгой и изнурительной болезни.       Он поднял руку, чтобы коснуться позолоченной ручки двери, но замер. Его пальцы дрожали так сильно, что он сжал их в кулак. «А что, если за этой дверью уже всё кончено?» — эта мысль ударила его в самое сердце. — «Что, если я опоздал на час? На минуту? Что, если его глаза закрыты навсегда, и последним, что он помнил, была моя холодная спина в Провансе?»       Тэхён прислонился лбом к холодному дереву двери. Его мутило. За всю свою жизнь он не чувствовал такого парализующего ужаса. Он, который всегда был так горд, сейчас казался себе маленьким и никчемным. Он боялся увидеть не смерть — он боялся увидеть пустоту там, где раньше был целый мир по имени Чонгук.       Из-за двери донесся едва слышный звук — тяжелый, сдавленный хрип, за которым последовал приступ сухого, надсадного кашля. Этот звук, полный страдания, подействовал на Тэхёна как удар хлыста. — Ваша Светлость... — раздался за дверью приглушенный голос Намджуна. — Попейте, Чонгук. Нужно сделать хотя бы глоток. — Тэ... — прохрипел в ответ голос, который Тэхён едва узнал. В этом голосе не осталось силы, только бесконечная, предсмертная тоска. — Где... Тэхён?       Тэхён зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Услышать свое имя из этих иссохших легких было больнее, чем если бы Чонгук его проклял. Он понял, что если сейчас не войдет, то просто умрет здесь, в коридоре, от разрыва сердца.       Он сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь унять дрожь. Он должен быть сильным. Хотя бы сейчас. Он не имеет права входить туда как плачущий ребенок. Он должен войти как жизнь, которую его альфа так отчаянно звал.       Его рука легла на ручку двери. Металл был ледяным. Тэхён закрыл глаза на мгновение, молясь всем богам, которых знал, чтобы Чонгук просто открыл глаза еще один раз. Дверь медленно, со скрипом, который показался Тэхёну громом, отворилась.       Тэхён сделал шаг в комнату, и сердце его едва не остановилось. В полумраке спальни, где горела лишь одна тусклая лампа, Чонгук казался тенью на белых простынях. От его былой мощи не осталось и следа: плечи осунулись, кожа на лице натянулась на скулах, став почти прозрачной, а губы, которые Тэхён так любил целовать, были сухими и потрескавшимися.       Намджун сидел у изголовья, поддерживая зятя за плечи, пытаясь поднести к его рту чашу с водой. Услышав скрип двери, отец поднял голову. В его взгляде не было радости — только суровое, тяжелое облегчение. Он молча, одними глазами указал сыну на кровать и так же беззвучно встал, освобождая место. Намджун прошел мимо Тэхёна, лишь на мгновение сжав его плечо до боли, словно передавая остаток своей вахты, и вышел, плотно закрыв дверь. Тэхён остался один на один с тишиной, нарушаемой лишь свистящим, неровным дыханием мужа.       Чонгук медленно, с видимым трудом разомкнул веки. Его взгляд, затуманенный жаром и бредом, долго блуждал по комнате, пока не остановился на застывшей фигуре Тэхёна. Альфа на мгновение замер, и в его глазах отразилось такое горькое, невыносимое страдание, что Тэхён не выдержал и упал на колени прямо у кровати. — Тэ… — едва слышно сорвалось с губ Чонгука. Это был не вопрос. Это был выдох человека, который уже не надеялся на чудо. — Опять… сон. Какой… красивый… сон. Он протянул дрожащую руку, пытаясь коснуться лица Тэхёна, но рука бессильно упала на одеяло. — Ты не снишься мне в Провансе, — прохрипел Чонгук, и в его глазах блеснули слезы. — Ты всегда… здесь… в моем тумане. Уходи, Тэ… здесь холодно. Возвращайся к солнцу. Тэхён схватил его горячую руку, прижимая к своим губам, к щекам, заливая её своими слезами, которые теперь текли безудержным потоком. — Это не сон, Гук-и… Это я. Я приехал. Я здесь, — Тэхён задыхался от рыданий, покрывая поцелуями каждый палец мужа. — Прости меня… молю, прости своего глупого, эгоистичного омегу. Я не должен был оставлять тебя. Я никогда больше не отпущу твою руку, слышишь?       Чонгук вздрогнул. Ощущение живого тепла, влаги от слез и знакомого запаха — всё это начало пробиваться сквозь пелену бреда. Его пальцы слабо, почти неощутимо дернулись в руках Тэхёна, пытаясь сжать их в ответ. — Тэхён? — голос Чонгука окреп на долю секунды, в нем промелькнуло осознание. — Ты… настоящий? — Настоящий, любимый. Самый настоящий, — Тэхён поднялся с колен и присел на край кровати, осторожно притягивая голову мужа к своей груди, как самое хрупкое сокровище в мире. — Я привез тебе наше солнце. Пожалуйста, не уходи. Борись ради меня. Борись ради наших сыновей. Я здесь, и я никуда не уйду, пока ты снова не встанешь на ноги.       Чонгук закрыл глаза, уткнувшись лицом в изгиб шеи Тэхёна. Его дыхание, до этого прерывистое и частое, начало понемногу выравниваться. Он вдыхал родной запах, который был для него важнее любого лекарства. — Ты пришел… — прошептал он, и одна-единственная слеза скатилась по его виску на подушку. — Теперь я… могу поспать.

***

      Эта ночь стала для Тэхёна личным адом, кругом очищения, через который он должен был пройти. Когда Намджун вышел, оставив их двоих, Тэхён сбросил свой дорожный плащ и, не мешкая ни секунды, засучил рукава. Он больше не был нежным принцем из Прованса — он стал воином, сражающимся за жизнь своего альфы.       Около полуночи жар Чонгука достиг своего апогея. Кожа альфы стала сухой и огненной, а бред — пугающе реалистичным. Чонгук метался по подушкам, выкрикивая приказы, вскидывая руки, словно пытаясь защититься от невидимых врагов. — Нет... склады... огонь... Тэхён, беги! — хрипел он, срывая голос.       Тэхён, не обращая внимания на собственную усталость после семи дней пути, каждые пятнадцать минут менял холодные компрессы. Он мочил льняные полотенца в ледяной воде с уксусом и обтирал пылающее тело мужа: лоб, грудь, сильные, но теперь безжизненные руки.       Каждый раз, когда его пальцы касались обжигающей кожи Чонгука, сердце Тэхёна обливалось кровью. — Я здесь, Гук-и, я здесь, — шептал он, наваливаясь всем телом на плечи альфы, когда тот пытался вскочить в очередном приступе бреда. — Тише, любимый. Никто не придет. Я защищу тебя.       В три часа утра начался кризис. Дыхание Чонгука стало пугающе редким, а кашель — таким глубоким, что на губах выступила розовая пена. Тэхён, похолодев от ужаса, вспомнил наставления врача: он приподнял голову мужа, прижимая его спиной к своей груди, чтобы тот не задохнулся. — Дыши, пожалуйста, дыши ради меня, — умолял Тэхён, раскачиваясь из стороны в сторону и крепко обнимая Чонгука.       Он взял чашу с целебным отваром, который оставил врач, и, поскольку Чонгук не мог глотать сам, Тэхён набирал лекарство в свой рот и, прижимаясь к сухим губам мужа, передавал жидкость ему, заставляя мышцы горла сработать. Это был поцелуй со вкусом горечи и смерти, но Тэхён не отступал.       К пяти часам утра, когда первые серые лучи лондонского рассвета начали пробиваться сквозь тяжелые шторы, Чонгук вдруг затих. Его тело обмякло, а кожа покрылась крупными каплями холодного пота. Тэхён вскрикнул, испугавшись, что это конец, и лихорадочно прижал ухо к его груди. Тук... тук... тук...       Сердце билось. Слабо, медленно, но ритмично. Жар начал спадать. Тэхён, обессиленный, сполз на пол у кровати, не выпуская руки Чонгука из своей. Его собственные ладони были стерты в кровь от выжимания ледяных полотенец, глаза горели от соли и бессонницы, а одежда промокла насквозь. Он положил голову на край матраса, чувствуя, как его накрывает тяжелая, липкая пелена сна.       Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в забытье, — это как пальцы       Чонгука, до этого неподвижные, едва заметно дрогнули под его ладонью, словно альфа даже во сне пытался убедиться, что его омега всё еще рядом.

***

      Тишина, наступившая в комнате в пятом часу утра, была не мирной — она была абсолютной. Тэхён, чьё ухо всё еще было прижато к груди мужа, замер. Секунда, две, три... Под его щекой больше не было мерного тук-тук. Тяжелое, рваное дыхание, которое всю ночь разрывало тишину, внезапно оборвалось. Грудь Чонгука, до этого судорожно вздымавшаяся, застыла в неподвижности. — Гук-и? — Тэхён отстранился, заглядывая в лицо мужа. — Чонгук, это не смешно. Дыши. Он коснулся сонной артерии — там, где еще мгновение назад пульсировала жизнь. Под пальцами была лишь неподвижная, остывающая пустота. Мир вокруг Тэхёна начал медленно рушиться. Звуки исчезли, краски выцвели, осталась только эта тишина, которая кричала громче любого взрыва. — Нет... Нет, нет, нет! — Тэхён вскочил, хватая Чонгука за плечи и начиная трясти его. — Ты не имеешь права! Слышишь?! Ты обещал! Ты звал меня! Я приехал! Чонгук! Он прижался ухом к груди снова, впиваясь ногтями в простыни. Тишина. Холодная, безжалостная тишина. Сердце великого герцога Чона, которое выдержало интриги, войну и предательство, не выдержало одиночества и жара в ту самую минуту, когда спасение было так близко. — Помогите! Отец! — закричал Тэхён, срывая голос, но не отпуская тела мужа. Он начал лихорадочно давить на грудную клетку Чонгука, как когда-то видел у лекарей. Раз, два, три... — Живи! Дыши ради меня! — он вдыхал воздух в его неподвижные губы, отдавая свой собственный кислород, свои силы, свою жизнь. — Я не отдам тебя! Ты не уйдешь так!       В комнату ворвался Намджун, привлеченный криком. Он увидел страшную картину: Тэхён, обезумевший от горя, бился над безжизненным телом Чонгука. Намджун бросился к кровати, прижал пальцы к шее зятя и побледнел. — Тэхён... отойди... — голос отца дрогнул. — Нет! Он дышит! Он просто устал! — Тэхён оттолкнул руки отца, продолжая судорожно качать сердце мужа. — Чонгук, пожалуйста... Не оставляй меня в этом холоде... Я люблю тебя... Я всё отдам, только вернись! Лицо Чонгука в предрассветных сумерках стало восковым. Его голова безжизненно откинулась назад, а руки, которые еще недавно сжимали бумаги, теперь лежали вдоль тела — пустые и тяжелые. Тэхён замер, глядя в остекленевшие глаза мужа, в которых больше не отражалось пламя свечи. Последний крик застрял у него в горле, превращаясь в хрип.       Намджун, чьё лицо в один миг превратилось в суровую маску из камня, грубо перехватил Тэхёна за пояс, буквально отрывая его от кровати. Омега бился в его руках, царапался и кричал, не желая отпускать безжизненное тело мужа, но сила отца была непреклонна. — Сядь на пол! — рявкнул Намджун, отталкивая сына в сторону, и тут же, не теряя ни секунды, запрыгнул на кровать.       Он не был врачом, но он был солдатом. Он видел смерть на поле боя тысячи раз и знал, что иногда жизнь можно буквально выбить из лап тени, если действовать жестко. Намджун сложил свои огромные ладони замком на груди Чонгука и навалился всем весом. — Врача! — его рев пронзил стены особняка, заставляя задрожать люстры в коридорах. — Быстро! Лекаря сюда! Кости грудной клетки Чонгука опасно хрустнули под мощным нажатием Намджуна. Раз. Два. Три.       Тэхён забился в угол, прижимая ладони к губам, его глаза расширились от ужаса. Он видел, как голова Чонгука безвольно мотается при каждом толчке, как его губы, уже тронутые синевой, остаются неподвижными. Это было похоже на осквернение тела, но Намджун продолжал, пот градом катился по его лицу, смешиваясь со слезами, которые он даже не замечал. — Дыши, сукин ты сын! — Намджун ударил кулаком прямо в область сердца альфы, надеясь запустить его этим резким импульсом. — Ты не умрешь на моих глазах! Ты обещал мне беречь моего сына! Дыши!       В дверях показался заспанный, полуодетый врач, который, увидев происходящее, мгновенно протрезвел. Он бросился к кровати, на ходу вынимая из сумки флакон с едким нашатырем и длинную иглу. — Ваша Светлость, отойдите! Дайте мне место! — кричал доктор, но Намджун сделал еще один, последний, сокрушительный толчок, прежде чем отстраниться.       Комната наполнилась хаосом. Врач вливал что-то в горло Чонгука, растирал его виски, Намджун стоял рядом, тяжело дыша, его руки в предрассветном свете казались окровавленными от напряжения. А Тэхён... Тэхён просто перестал дышать сам. Он смотрел на бледную грудь мужа, ожидая лишь одного — малейшего движения. — Сердце... — выдохнул врач, прикладывая ухо к груди герцога. — Есть... слабый толчок! Намджун пошатнулся, хватаясь за стол, а Тэхён издал звук, похожий на скуление раненого зверя, и пополз к кровати по ковру, не сводя глаз с лица Чонгука, который сделал первый, мучительный, похожий на всхлип вдох.       Следующие сутки превратились в бесконечный, изнуряющий кошмар, где время перестало существовать, а пространство сузилось до размеров постели, ставшей полем битвы. Тэхён не уходил. Он сидел на полу, вцепившись в край простыни, и считал каждый вздох мужа, боясь даже моргнуть.

***

      Это случилось около полудня, когда солнце издевательски ярко осветило пыль в комнате. Чонгук, только что пришедший в зыбкое забытье, вдруг вытянулся струной, его пальцы судорожно впились в матрас, а затем тело обмякло. Снова эта звенящая тишина.       В этот раз Намджун и лекарь действовали как слаженный механизм. Тэхён видел, как они вливали в кровь Чонгука жгучие эссенции, как лекарь вводил длинную иглу прямо под ребра.       Вторую остановку удалось пресечь через бесконечные три минуты, которые для Тэхёна растянулись в вечность. Когда сердце Чонгука снова неуверенно забилось, Тэхёна вырвало от нервного истощения прямо в углу комнаты, но он отказался уходить.       Третий раз был самым страшным. Около девяти вечера пульс Чонгука начал стремительно падать. Лекарь, уже серый от усталости, отчаянно растирал конечности герцога, но тело Чонгука начало холодеть. Сердце встало. — Нет... нет, только не снова! — шептал Намджун, чьи руки уже не слушались от многочасового массажа грудной клетки.       Врач применил самые сильные стимуляторы, вызывающие судороги. Чонгука подбрасывало на кровати, его лицо исказилось в немой гримасе боли, но сердце упорно молчало. Тэхён в этот момент закричал — не голосом, а всем своим существом, прижимаясь лбом к ледяным ступням мужа, отдавая ему последнее тепло своей души. Лишь спустя пять минут, когда врач уже готов был опустить руки, слабый, почти призрачный удар отозвался в груди.       Ближе к полуночи лекарь вышел к Намджуну и Тэхёну в коридор. Он едва держался на ногах, его фартук был залит лекарствами и потом. Он посмотрел на Тэхёна с глубоким сочувствием, которое было страшнее любого крика. — Ваша Светлость... Господин Ким... — старик тяжело вздохнул. — Я сделал всё, что в силах медицины. Его сердце изношено лихорадкой и этими приступами. Оно держится на честном слове и, боюсь, на вашей воле. Он замолчал, подбирая слова, а затем добавил тише: — Шансы критически малы. Его организм на пределе. Еще одну остановку он не переживет.       Ресурс исчерпан. Если до рассвета сердце снова замрет — это будет конец. Мы больше не сможем его завести. Теперь всё зависит от того, захочет ли его душа вернуться. Тэхён слушал это, и в его душе что-то окончательно перегорело. Он больше не плакал. Он просто повернулся и вошел обратно в палату смерти. Он сел рядом с Чонгуком, взял его костлявую, бледную руку и переплел их пальцы. — Слышишь? — прошептал он, склонившись к самому уху Чонгука. — Больше нельзя останавливаться. Ты не можешь оставить меня здесь одного, Гук-и. Больше никаких пауз. Дыши. Дыши вместе со мной.       Намджун остался стоять в дверях, глядя на них. Он видел, как Тэхён, этот еще недавно капризный и холодный омега, теперь превратился в живой щит, который своим дыханием и своей любовью буквально заклинал сердце мужа продолжать биться.       Предрассветный час оказался самым жестоким. Когда небо за окном начало окрашиваться в грязный, пепельный цвет, тело Чонгука, до этого неподвижное и холодное, вдруг охватила страшная дрожь. Это не был озноб от холода — это были мощные, неконтролируемые судороги, вызванные избытком сильнейших стимуляторов, которые лекарь вводил ему в течение суток, чтобы удержать сердце. Организм, доведенный до крайней степени истощения, не выдержал химической атаки. — Доктора! Скорее! — вскрикнул Тэхён, пытаясь удержать бьющееся в конвульсиях тело мужа.       Чонгука выгибало дугой. Его мышцы, ставшие от болезни сухими и рельефными, перекатывались под бледной кожей, словно стальные тросы. Челюсти сжались с такой силой, что послышался страшный скрежет зубов, а из уголка рта потекла тонкая струйка крови — он прикусил язык.       Намджун и врач ворвались в комнату мгновенно. — Держите его! — скомандовал лекарь, хватая кожаный ремешок, чтобы вставить его между зубами герцога. — Если он сейчас сломает себе позвоночник или задохнется в спазме — мы его потеряли!       Тэхён навалился на плечи Чонгука, чувствуя, как его собственного веса не хватает, чтобы утихомирить эту чудовищную энергию распада. Намджун придавил ноги зятя, его лицо было искажено от боли за него. Это было невыносимое зрелище: великий альфа, превращенный лекарствами в живой, бьющийся в судорогах комок боли. — Тише, Гук-и, тише... — рыдал Тэхён, прижимаясь мокрым лицом к его виску, по которому струился холодный пот. — Отпусти это... не борись с нами, борись за нас!       Судороги были такими сильными, что Чонгук едва не сбросил Намджуна с кровати. Его глаза закатились, открывая белки, а лицо приобрело пугающий багрово-синий оттенок. Врач лихорадочно втирал в его виски успокаивающие масла, понимая, что вводить новые препараты — значит окончательно остановить сердце. — Его сердце! — крикнул врач, прикладывая руку к груди Чонгука. — Оно бьется слишком часто! Оно захлебывается! Тэхён видел, как бешено пульсирует вена на шее мужа. Казалось, сердце сейчас просто взорвется от этой бешеной гонки, которую навязали ему лекарства. — Пожалуйста... — Тэхён обхватил голову Чонгука руками, заставляя его (хотя тот и был без сознания) почувствовать свое присутствие. Он начал шептать ему прямо в ухо, сквозь шум борьбы и тяжелое дыхание врачей: — Чонгук, слушай мой голос. Забудь про боль. Просто слушай меня. Один... два... Дыши со мной. Медленно.       Минуты тянулись как часы. Постепенно ритм судорог начал замедляться. Тело Чонгука, совершив последний, резкий рывок, вдруг обмякло. Он тяжело рухнул на подушки, как подкошенный.       Комната погрузилась в зловещую тишину. Все замерли, боясь пошевелиться. Врач медленно наклонился, проверяя зрачки и пульс. — Это был предел, — прошептал старик, вытирая лоб дрожащей рукой. — Еще один такой приступ, и его мозг просто сгорит.       Тэхён сидел на краю кровати, тяжело дыша, его одежда была изорвана в ходе борьбы, а на руках остались синяки от хватки мужа. Он смотрел на Чонгука, который теперь лежал совершенно неподвижно, изможденный этой последней схваткой. Его лицо стало землистым, а дыхание — почти незаметным. — Он жив? — спросил Тэхён севшим, бесцветным голосом. — Да, — ответил Намджун, кладя руку на плечо сына. — Но он пуст, Тэ. В нем не осталось больше ничего, кроме крошечной искры. Тэхён кивнул. Он взял влажную ткань и начал осторожно стирать кровь с подбородка                   Чонгука, его движения были пугающе спокойными. Он знал: это была последняя буря. Теперь либо наступит утро, либо вечная тьма.