Отчаянные

Преподаватель по истории рассказывал нам, что всё в жизни идет не по прямой, а по графику. Синусоида он называется, кажется. «Никогда ничего не идет ровно. Бывают взлеты и падения. Так в политике и в экономике». Я исключение. Всю жизнь сижу в яме, с самого рождения. Меня больно и грубо сбросили туда. Я пытаюсь выбраться, цепляюсь за камни и выступы, но скатываюсь по грязи вниз. Чёрные пятна перед глазами. Пугающие и не зарывающие ещё глубже в землю. Я ненавижу их. Они — часть меня. Я состою из этих чёрных пятен. Ненавистная весна. Ненавистный апрель — момент, когда всё началось и закончится. Нет, я не хочу, чтобы закончилось. Оно не может закончится так просто и быстро. Невозможно так легко выжечь часть моей души. *** Остановка в очередной дешёвой гостинице. Экономить приходится жёстче, спать в машине ещё слишком холодно. Но если бы мы прижались друг к другу, то согрелись. Она не растаяла. Снова покрывалась корочкой льда. Опять раздельные номера, как в самом начале. «Так дешевле», — но я то знал правду. Я слишком привык и не могу отвязаться. Я миллион раз пожалел о словах, брошенных в пьяном бреду в её день рождения. Спать в одиночестве холодно и неудобно. Меня бросало в жар, пот стекал по шее и спине. Периодически вздрагивал, и покалывало сердце. Я слышал голоса. Неразборчивый шёпот. Видел тени даже через закрытые глаза. Не выдержал и вскочил. Было три ночи. Фонари светили за окном, превращая стволы деревьев в уродливые тени. Чьи-то страшные туловища, руки. Тело покачивалось, хотя я стоял на месте. Или это качалось сознание? Жарко, ужасно жарко. В коридоре тихо и темно, в окно светила Луна. Я быстро босыми ногами по ковру протопал в общий туалет. Воняло жутко, и вентиляции никакой. Включил яркий свет, и он тут же резанул глаза. Закрылся на задвижку. Так я точно был уверен, что один. Умыл лицо ледяной водой и шею. Я не разбирал, пот стекает по майке или вода. Я часто-часто заморгал. Нижнее веко прилипало к верхнему. Пришлось промыть и глаза тоже. Я здесь и не здесь. Задыхаюсь от человеческой вони и дрожу от страха в маленькой комнате. Ещё больших усилий мне стоило выйти из уборной. Выйти в неизвестность. В окно нельзя смотреть. Я бежал до своей двери, но остановился перед её. Постучать и разбудить? Тогда стало бы спокойнее. Она не хочет меня видеть. Не хочет успокаивать. Что я за мужик такой, если постоянно прячусь за женскую юбку от каких-то несуществующих чертей? Какое право я имею лезть к ней в постель, спать с ней, если веду себя как тряпка? Унижения дали не такой эффект, какой хотелось. На глаза навернулись слезы. Мне стало жалко себя. Неужели я совсем один и мне никто не поможет? До утра я пролежал в своей кровати в слезах. Дрожь не покидала меня. Я хотел выброситься из окна, лишь бы не мелькали эти проклятые пятна перед глазами. Почему именно мне достался больной мозг? В какой момент в утробе матери или при рождении что-то пошло не так? Почему всё становится только хуже? Мам, почему ты меня оставила? Помоги, мне страшно. Вырвите мне сердце из груди, оно хочет наружу. Разломите череп. Я уверен, тогда они выйдут наружу и мне станет легче. Под утро я провалился в тяжелый тревожный сон. Сон не принёс облегчения и никогда не приносил. Глаза разлепил с трудом и перед ними всё плыло. Размылось в пятно, смешалось в разные цвета. Я пытался заставить себя сесть, и каждый раз падал обратно на подушку, будто кирпич. Но сразу накатил стыд за своё вчерашнее нытье самому же себе. Этого не слышал и не видел никто, но все были в курсе. Конечно, в курсе. И она тоже. Как она? Я вышел и занёс кулак, чтобы постучать. Я зайду и разозлю её. Точно разозлю. Я прислонился к двери и прислушался. Ни звука. Она ушла. Психанула, ушла и оставила. Нет, машина стоит перед гостиницей. А может она наплевала на машину и бросила и её? Она говорила, что ей ничего не важно, что ей легко всё бросить и уйти без следа. Я не помню, как выбрался на улицу. Умытый и одетый. Нужно было пройтись и тогда получится устать и уснуть. С каждым шагом голова становилась более ясной, я видел окружающий мир отчетливее. Я шёл прямо, не сворачивая. Не спешил, пропускал людей вперёд, чтобы за мной никто не шел. Подъехала машина и остановилась перед гаражом, из неё вовсю орали «Queen»: Mama-a-a, o-o-h I don't wanna die I sometimes wish I'd never been born at a-a-all О Боже, как это на меня похоже. Лучше бы я не рождался. Забрёл в спальный район с обшарпанными хрущёвками. Старые балконы с деревянными рамами, тяжелые двери подъездов, коты на люках и газовых трубах На стене одного из домов красовалась надпись: «Люди — мрази». Люди действительно мрази. Ещё какие. Если убивать каждую мразоту, человечество вымрет. И настанет покой. В груди разлилось тепло, будто я сам собрался взяться за осуществление данной идеи. Но ещё от того, что это было очень похоже на неё. Она так мыслила, ненавидела весь род людской. Так я становился к ней ближе. Я вернулся обратно с глупой улыбкой на лице и с любовью к ней, которая никак не умирала, а разрасталась в груди, опутывая моё сердце ветвями. Стоя на пороге её комнаты, я не мог оторвать глаз. Она сидела и расчесывала волосы, совсем меня не замечая. Казалось, я смотрю не только на неё, но и на всё происходящее, в том числе и себя, со стороны. Или кино от первого лица. Видишь всё, слышишь, но не ощущаешь. Разум за пределами картины. — Я сегодня гулял, — сказал я, садясь рядом с ней, — и видел надпись на доме. «Люди — мрази» — и сразу о тебе подумал. Ты бы оценила. — Конечно, — ответила она, — а где ты её видел? — Не помню. Я просто шёл без цели. А название улицы вообще не смотрел. — Я сама пару раз оставляла подобные надписи, когда подростком была. Обычным маркером. Он ещё писал плохо на кирпиче, а нужно было закончить быстрее, чтобы не поймали. Вообще, это вандализм и так нельзя. Но у нас свобода слова. Может это строчка из стиха? За стих точно не имеют права сажать. — Не имеют. Слава богу, сейчас такого нет. А ведь люди сто лет назад боялись даже слово сказать. Бесконечные доносы. Кто-то, правда, уезжал. Многие писатели уехали. А сейчас хорошо. Сейчас спокойно. Она кивнула. — Слушай, а ты, правда тогда хотел умереть? Я замер. Голова медленно и со скрипом повернулась в её сторону. — Ты почему про это спрашиваешь? — Да так, — пожала она плечами, — просто иногда вспоминаю, как ты говорил об этом. И ты, если честно, не очень похож на человека, который когда-то хотел умереть. — Да. Тогда я хотел. — И что ты чувствовал? — Ну... Просто ощущение такое... пустое. Что я никому не нужен. Что меня ничего здесь не держит. Я не знал, как ещё описать то, чего не помнил. Да и не хотел. К чему ей знать об этом, о таких ужасных вещах? И вопрос был такой резкий, совсем не в тему. — Ясно, — ответила она. — Что-то случилось? Повисла долгая пауза. — Нет. Ничего. Я обдумывал этот вопрос, пропускал разговор через себя. Думал и думал. Он у меня не переваривался. Каким-то неизвестным органом я чувствовал подвох. Заноза, вонзившаяся в наши отношения, раньше просто неприятно покалывала. А сейчас она проникает глубже и боль терпеть сложнее. — Может, поговорим всё-таки? — начал я, когда мы спустились в столовую ужинать. —О чём? — подняла она на меня взгляд от котлеты, которую не ела, а ковыряла вилкой. — О нас. Она скривила лицо и особенно сильно надавила на бедную котлету. — А что с нами не так? Слушай, может, доешь? — кивнула на свою тарелку. — Могу, а ты не хочешь? — Нет. Изжога. Лицо её было нахмурено сильнее обычного. Я так привык к злому выражению, что не заметил перемены. — От чего? — я забрал себе её тарелку. — От жареного. — У тебя уже было такое? — Вроде нет. Хер знает. Она спрятала лицо в ладонях и застонала. — Вот об этом я и хотел поговорить. Нам обоим плохо. — Нам всегда плохо. — Сейчас стало хуже. Раньше было лучше. — Не бывает всегда всё хорошо. Бывают трудности, бывает плохо. Это нормально. Я вздохнул и задумался. В её словах была правда, я слышал подобное не раз от других людей. — Я понимаю. Но я чувствую, что что-то не так, понимаешь? Чувствую. — Чем чувствуешь? Она посмотрела на меня выражением вселенской усталости. Может зря я начал? Ей плохо, она не в состоянии. — Ладно. Может тебе лекарства купить? — Не надо. Вот и поговорили. Я купил ей лекарства. Не знал, что брать, посоветовала аптекарь. Она взяла, съела пару таблеток, я проверил. Вечная проблема: я хочу заботиться — она отдаляется. Я хочу любить — она отдаляется. Я хочу быть рядом — она отдаляется. Отдаляется. Постоянно, бесконечно. Что бы я ни делал, что бы ни предлагал. Я бы Луну достал, если бы она попросила. В моём возрасте звучит абсурдно и не романтично. Но я бы попытался. Я готов преодолеть свои страхи, смириться с галлюцинациями. Найти психиатра, снова лечь в больницу, начать лечиться, позволять пичкать себя таблетками и уколами. Лишь бы ей стало со мной хорошо. Кому нужен шизоидный нытик? А я ведь и вправду нытик. Я сидел на ступеньках мотеля, думал об этом и плакал, закрыв лицо руками. Я устал. Устал переживать, бегать, просить. Недавно увидел в магазине молодую пару с ребенком. Это могли быть мы. Ребенок с её глазами, с её улыбкой. Устал от этих мыслей, которые крутятся по кругу и давят на мозг. Это звучит плохо, глупо, просто. Что мешает тебе, нормальному мужику, добиться того, чего ты хочешь? Но как можно заставить человека тебя полюбить? Холодный ветер хлестал в лицо, пробивался сквозь одежду и морозил и без того ледяную душу. Апрель жесток. Он изменил меня. Он свел меня с ней. И я не знал, какой итог будет из всего этого безумия. Бывшая часто меня позорила. Беспощадная блондинка. Я размазня, а не мужик. Ничего не умею и не могу. Единственные здравые её слова. Тепличное растение, которое ищет женскую юбку, чтобы зацепиться. Почему самобичевание — плохо? Оно помогает остудить гнев, заглушить переживания. А ещё ветер. Он уносит всё плохое и хорошее тоже. И время. Оно не уходит само, его уносит ветер. Он летит всё дальше и дальше и никогда не возвращается. Поэтому становится так легко. *** — Люди и правда мрази, — неожиданно начала она, когда мы сидели в её комнате, — если вспомнить, у меня никогда не было настоящих друзей. Ни одного. Ну, разве может такое быть? — А та блондинка с универа? Она скривилась. — Даже если на первом курсе это можно было назвать «дружбой», то это было фальшью. Я, кстати, после этого стала предвзято относиться к блондинкам. Стереотипы. Сама себя за это ненавижу. Не бывает плохих национальностей, цвета кожи, волос. Бывают плохие люди. Вообще, я поражаюсь, как у людей абсолютно одинаковой внешности может быть такой разный характер. — Она прикусила губу, и её взгляд ушёл вглубь себя. — Я примерно в то же время, или может чуть раньше, встретила девушку. Она мне напомнила ангела с картины эпохи Возрождения. Милый ребёнок с золотыми локонами и маленькими крылышками. Губки такие розовые и пухлые, как маленькая розочка. Я прямо так и подумала про себя тогда. Глаза серые или голубые... Точно сейчас не вспомню. Но такие большие и блестящие, как речные камни. Я так долго смотрела на неё, и мне так хотелось подойти и заговорить. Будь во мне та же уверенность, что и сейчас, я бы точно это сделала. — Может, стоило подойти. Вдруг она оказалась бы хорошим человеком? Появилась настоящая подруга. И жить стало бы легче. Она покачала головой. — Сейчас не плохо. Не так уж и плохо. — Нельзя отчаянно бежать от чего-то. Рано или поздно оно тебя догонит. — А мы что делаем? — Бежим. *** Слишком тихо. В голове и в мире. Я рад этому спокойствию. Я слишком вымотан переживаниями. Нормальный человек всегда стремится к покою. Нормальному человеку не нравится страдать. Я сплю долго и глубоко, ничего не замечая вокруг. Я не хочу есть. Я не хочу курить. Я хочу жить. Вместе с ней. Очнувшись от очередной дневной дремоты, я сидел и глядел в окно на серое небо и сухие деревья. На звук бега обернулся и увидел её в коридоре. Она застыла. Я вопросительно кивнул. — Я ненадолго, — судорожно выдохнула она, — я вернусь. Я поднялся с кровати. — Всё хорошо? — мне не очень нравился её растрёпанный вид. — Да. — Когда придёшь, может, сходим поужинаем? — Хорошо, — кивнула она. Подошла и обняла меня. Я обнял в ответ. Какая же она всё же прекрасная. — Я люблю тебя. Сердце дрогнуло. — И я тебя. Я отпустил её из объятий, и она побежала дальше. Внезапно возникла мысль догнать, схватить за руку, остановить. Но зачем? Всё хорошо. Я послушно сидел на кровати и ждал. Постепенно темнело за окном. Она вернётся, и мы пойдём ужинать. А потом уедем. Обязательно уедем. Не знаю куда, но уедем. И всё будет хорошо. Я протёр очки краем свитера и вернул их на законное место. В этот момент сердце пропустило удар и стало больно. Я сморщился и взялся на грудь. Вдруг с улицы донёсся резкий сигнал машины. Женский крик, скулёж. Я вскочил и побежал на первый этаж, чуть не слетев с лестницы. На улице воздух был холодный. Я стоял, набирая его побольше в грудь и пытался успокоить всё ещё бешено колотящееся сердце. —... вот дура какая! Под колёса прямо бросилась! — возмущалась неизвестная старушка рядом со мной. —Она не дура, — сказал я, не отрывая глаз от дороги, — она просто устала.

Конец.