Отчаянные

В мой день рождения мы поехали на море. А её день рождения? В феврале на пляже не позагораешь. Можно попробовать, но высока вероятность слечь с пневмонией и обморожением. Спросить: что ей нужно? Спросил. Получил ответ: — Ничего мне не надо. Бывшая мне говорила, что с женского языка это переводится как: «Нужно, но догадайся сам» или «Я тебе уже говорила, что хочу, а ты забыл. Вот теперь мучайся, идиот». Зная её прямолинейность, она могла действительно ничего не хотеть. Но некоторые свои желания она не озвучивала. Она сама призналась в этом, как и во многом другом. — Тебе правда ничего не надо? Не может быть такого, чтобы человек ничего не хотел, — а я сейчас не хотел ломать голову. — Мне правда ничего не надо. Я вообще не хочу отмечать день рождения. Ещё с подросткового возраста. — Когда разговор заходит о чём-то плохом, ты всегда добавляешь: «С подросткового возраста». — Потому что с него начинается весь пиздец. Я отложил расспросы, убедившись в их бесполезности, и снова включил свой мозг. Вспомнил коробки, лежавшие в багажнике. Коробки с книгами. Она любила книги больше, чем меня. Уходила в машину и не возвращалась подолгу. Я спускался её искать, а она сидела в машине. Перебирала, осматривала на наличие книжных червей. С наступлением холодов и дождей заносила в номер. Боялась, что отсыреют. В коробках книг явно было около сотни. Сказала, было когда-то больше. Я тоже сидел периодически и перебирал их вместе с ней, смотрел названия и авторов, аннотации, но не решался прочесть. Пришла идея подарить новую книгу. Я помнил, как читал Ремарка, и мы потом его обсуждали. Мне понравилось, потому что это была первая точка соприкосновения. Шанс быть ближе к ней. Я до сих пор считал, что в наших отношениях мало духовной близости. В книжном я пробыл несколько часов, весь взмок. Ходил по рядам, изучал одну книгу за другой. Всё, что цепляло мой взгляд, она либо уже читала, либо я сомневался, понравится ли ей. Выбор пал на «Норвежский лес», автор которого (Харуки Мураками) имел фамилию, звучавшую как матерное выражение. Я даже не разобрал, где имя, а где фамилия. Белая обложка с изображением пластинки. «Смерть не противоположность, а невидимая часть жизни». Классика японской литературы. Одиночество. Слишком много одиночества и смерти, но это так напоминало «Жизнь взаймы», что я решил взять. Книга мягкая, с тонкими газетными листами, две тысячи тринадцатого года выпуска. Сколько она ещё пролежала бы в этом магазине? Я принёс только одну эту книгу. Подарочные пакеты были слишком пёстрыми и яркими. Выглядело смешно в сочетании с этим произведением. — О, я читала это, —сказала она, принимая мой подарок. Я не стал скрывать своего разочарования. — Но я читала в электронном виде, — добавила она, видя мое лицо. — Но читала же. — Я при первом прочтении почти ничего не запоминаю, только основные моменты. Даже имена героев в памяти не задерживаются. Так что спасибо тебе. Она приобняла и поцеловала меня, и я немного успокоился, даже улыбнулся. — А там действительно всё так ужасно, как в описании? — Для тебя, наверное, ужасно. Но для меня не очень. Концовка не счастливая. Я, помню, когда дочитала, даже не спала ночью. Думала о прочитанном. Весь день она читала. Лежала, листала страницы. Вид у неё был до умиления сосредоточенный. Я сходил за тортом, потому что только одна книга, так ещё и не новая, это слишком мало для дня рождения. Горячую воду для чая взял из кулера в коридоре. Под вечер, когда я принёс торт и заварил чай, она выглядела счастливее. — Без торта день рождения не такой, — объяснила она. — я думала, что уже не буду ему радоваться. Всё-таки почти тридцать. Но что-то во мне ещё осталось. — Это же хорошо? — Наверное. Просто ни разу не видела взрослого, который бы радовался этому празднику. — И что? — Из-за этого моя реакция странная. Мне так кажется. — Тебе только кажется. — Просто я уже говорила, что не очень хочу его отмечать. А с восемнадцати лет думаю о том, что будет дальше. Ты уже не ребенок. О тебе никто не позаботиться. Что делать? И ещё что-то вроде экзистенциального ужаса. — Чего? — спросил я с набитым ртом. — Когда задумываешься о смысле жизни и не находишь этого смысла. И начинается паника. Такая, что хочется умереть. Я серьёзно. Я так это чувствую. — У меня было что-то подобное, но не до такой степени. И что ты делала с этим? — А с этим ничего нельзя сделать. У меня убежать от этих мыслей никогда не получалось. И сейчас не получается. — Может, в этот день рождения попытаешься думать о чем-то другом? Зря я ей подарил эту книгу. — О чём? Всё, о чём я думаю рано или поздно приводит к этому, — она отправила в рот вишенку с торта, ярко-красную и химозную на вкус. — На тебя так книга подействовала? — Книга тут ни при чём почти. Она просто развивает то, что уже и так есть. — В этой книге очень плохо? — спросил я уже второй раз. Я надеялся, что там обошлось хотя-бы одной смертью, а не как в «Жизни взаймы». — У одной девушки из этой истории ухудшается моральное состояние. Она едет в санаторий в горах. Главный герой приезжает к ней, вроде старается её поддерживать. Но она в конце не справляется и вешается в лесу. Я перестал дышать. Не болезнь, которую невозможно победить, а добровольный уход из жизни. — Не только она умерла, — она решила меня добить, — умер её парень, с которым она была с детства. Повесилась сестра, когда она ещё была маленькой. — Давай лучше выпьем, — предложила она, пока я сидел в качестве статуи. — Я ничего не брал выпить. — Зато я взяла, пока ты ходил за книгой. Она достала из тумбочки бутылку коньяка. — А почему не шампанское или вино? — Люблю коньяк. Она налила половину стакана янтарной жидкости. Мы чокнулись и выпили. Коньяк обжигал горло. Отдавал спиртом, а потом уступал место шоколаду. Я отхлебнул немного, она половину налитого. — Правда неплохо, — сказал я. — Я думала взять водки, но не люблю водку. Можно выпить обычный спирт и разницы по вкусу не будет. — Только потом сляжешь в больницу с ожогом. Она не ответила. Покрутила стакан в руках, странно смотря на него, будто вспоминая что-то или делясь с ним мыслями. Она допила своё и остаток моего. Столько мне было много. Выпивка ударила в голову, щёки разгорелись. От второй я отказался, и она не стала наливать себе. Ей двадцать девять, мне тридцать пять. Мы слишком старые. Познакомься мы раньше, всё было бы по-другому. Могли уже жениться. Я никогда еще не встречал такой женщины. Она слишком красивая. Не столько внешне, сколько душой. Я не хочу её отпускать. Коньяк отливал на свету янтарём, прямо как её волосы. Налил себе ещё, и ещё. Я взял её ручку. У неё всегда такие холодные пальцы. Никогда не бывают теплыми. Она сама только иногда. Какой же я счастливый в такие моменты. Эти мысли ходят по кругу с момента нашего знакомства. Я слишком скучный стал даже для себя. Или это от выпитого алкоголя идёт голова кругом. Не только мозг, но и глаза начинают плыть. Всё за стеклами очков такое размытое. — Я тебя люблю. — Не начинай, пожалуйста, — жалобно попросила она. — Но ты ведь любишь меня. Ты сама это говоришь. Ты признавалась, что любишь, — мои слова звучали всё жёстче. Всего пару стаканов развязали язык и сорвали тормоза. — Не порти мне день рождения, пожалуйста, — она прикусила и без того потрескавшуюся нижнюю губу. — Чем? Чем портить? Тем, что я просто сказал, что люблю тебя? В груди что-то забурлило, закипело. Поднималось из самых недров это были забитые слова нежности, переработанные в гнев под действием алкоголя. — Почему ты сжимаешься от такой простой фразы? Почему? Я заглянул ей в глаза. Она отвела их. Даже смотреть на меня не хотела. Я начал искать пачку сигарет. Шарил по тумбочкам, по сумкам. Какие-то бумаги, чёрно-белый снимок, который она тут же схватила с пола и отнесла куда-то. Я взял драгоценное курево и поднёс вместе с зажигалкой к лицу. Она закашляла, вдыхая дым. Она никогда не кашляла от сигарет. Правда, в последний месяц она курила всё меньше и меньше. Может то и была причина её непонятного состояния? — Можешь не курить в комнате? — попросила она и снова жалобно, едва сдерживая слёзы. — Почему? Ты сама всегда курила в комнате. — Дышать тяжело. Я нехотя затушил сигарету, вдавив окурок в бутылку выпивки. Мы сидели на полу молча, по разные стороны кровати. Остатки торта потихоньку покрывались корочкой. Стоял отвратительный запах. Праздник и правда испорчен. Она сидела, сжавшись и смотря в стену круглыми глазами. Как у ребёнка, который провинился и ждёт, что родитель накажет. Родитель поступил с ним жестоко, но малыш его не перестал любить. Это блядское слово я больше не мог произносить даже в мыслях. И видеть её такой побитой, словно мокрую дворняжку, тоже не мог. Она никогда не откроется мне. Тот ублюдок сделал с ней что-то пострашнее предательства. Или ей хватило одного раз, чтобы перестать доверять навсегда. — Может, нам правда лучше разойтись? — я не поверил, что сказал это вслух. Я чувствовал затылком её взгляд и не смел обернуться. — Я не хочу давить на тебя, делать то, чего ты не хочешь. Ты никогда не доверишься мне. Никогда не скажешь мне тех слов, каких я жду уже так долго. Я навязался тебе тогда. Ты не хотела меня подбирать. Нужно было оставить меня в гостинице, не смотря на все мои мольбы. Своей слабостью и беспомощностью в тот момент я, может, нанёс тебе куда более серьёзную рану. Давай разъедемся и я оставлю тебя в покое? Так будет лучше. Слова из меня лились безудержным потоком. Я, который существовал пару дней назад, убил бы себя нынешнего за них. Но я не мог. Не мог остановиться. Я не слышал её плача. Знал, что она плакала. И причиной слёз был я. Снова я. Снова мои неосторожные слова. Снова мой поганый язык. — Нет. *** Мы ехали. Солнце давно село и небо сменило цвет с серого на иссиня чёрный. По левую и правую стороны дороги лес. Верхушки ёлок тянулись к небу, словно башни. Из колонок гремела музыка. Она включила её ради меня. Она помнила мою старую просьбу. Я забыл, чем закончилось «празднование» и что было в следующие пару дней. Но её «нет» помнил отчётливо, и оно грело душу. Чувствовал ли я вину? Да. До сих пор. Она скребла, доставая до костей. Заиграл известный мотив. Грустные ноты фортепиано. Знакомая с детства группа «ABBA». Я забыл название песни, но отчётливо помнил, что всегда плакал под неё. Она казалась мне невыносимо грустной. Победой тут и не пахло. Это поражение. Герой понимает, что проиграл. Сидит и перебирает пепел своей никчёмной жизни. I've played all my cards And that's what you've done too Nothing more to say No more ace to play Правда, больше нечего сказать. Не осталось слов. I was in your arms Thinking I belonged there I figured it made sense Building me a fence Building me a home Thinking I'd be strong there But I was a fool Playing by the rules Я взглянул на неё и опешил. С каждой строчкой пальцы сжимали руль всё сильнее. Ступня жала на газ, скорость увеличивалась и превысила допустимую. — Ты что делаешь? — в ужасе спросил я. Голубые глаза заволокло пеленой слёз. The game is on again A lover or a friend A big thing or a small The winner takes it all После этих строк она резко свернула на обочину и застучала кулаками по рулю. Машина оглушительно сигналила. Я схватил её за плечи и прижал к себе. Она била вместо машины меня и вскоре ослабла, сдавшись.