Рыбонька

Пока я растягиваю его пальцами, он просит разрешения кончить второй раз. Арсово сбитое бормотание доносится до меня сквозь тяжёлые, дрожащие вдохи, такое безумно тихое и сокровенное, что я не могу отказать. Никогда не запрещал, но он всегда спрашивает — мне кажется, это доставляет ему особое удовольствие; так он делает оргазм осмысленным и значимым, более значимым, чем мимолётная разрядка. Нет, не конец. Мои пальцы ввинчиваются глубже в горячее нутро. Бугорки костяшек упираются к краю, дразня расслабленные мышцы интересным рельефом. Господи помилуй, как же в нём узко. Одна лишь мысль, что он не прикасается к себе за пределами моего взгляда, пускает ток по коже. И если бы я только мог, я бы пустил заряд сквозь подушечки пальцев прямо туда, где мягко и твёрдо, влажно и тесно, — я давлю снова, вкручивая «хорошо» на максимум. Второй оргазм пробирает до полного оцепенения. На мгновение я теряю ощущение своих пальцев, их словно зажимает в тиски. Останавливаюсь, слегка уступая ему. И жадно впитываю отчётливую пульсацию, которая стреляет и в мой кровоток, моё сердце отзывается дробью. — Выдыхай, рыбонька, — шелест моего голоса его будоражит сильнее. Даже волнует. Он слабо выгибает шею, сопротивляется мгновенному импульсу подчиниться. Микродвижение, но я вижу. И я отдаю приказ, зная, как он нуждается в нём. Глажу по взбитым, влажным волосам, пока он льнёт, но не исполняет. Пока он тихий и твёрдый как камень, мне нужно совершенно иное. Пальцы выскальзывают из ануса одним складным толчком. Только что держал мёртвой хваткой, а теперь выталкивает мою руку, отвоёвывая этот момент и это тело себе. Я сразу замахиваюсь и наотмашь шлёпаю ладонью по ягодице. И вот оно: не выдох, а вскрик, — и сразу рывок немедленно убежать. Страшно, даже если теперь я глажу обожжённую кожу и шиплю утешение, которое он, конечно же, слышит, но цепляется за переднее ребро стола и подтягивается вперёд. Сегодня мы не фиксировались. Я нагнул его сразу же, услышав, чего конкретно он ожидает от нашей встречи. И собираюсь подарить этот опыт, но для начала — убить глупую волю, которая ещё слабо, но тлеет в нём. Люблю играть с ним за то, что ни у кого другого я не встречал столько громкоговорящего тела. Отзывчивого и характерного, живого изгибами точёных мускулов под кожей. Я снимаю капли испарины между лопаток языком. Его пот неправдоподобно сладок, и светится под холодным весенним солнцем чистым золотом. Я мог бы напиться, если бы вылизал спину целиком. Я наблюдаю за мелкой вознёй, которую он воображает неотложной необходимостью, совершенно игнорируя мои сигналы. Встаю сбоку и вытираю руки. Когда он поворачивает голову, пробегает расфокусировано по моей фигуре в двух с лишним метрах от стола, — дико смущается. Не могу сказать, что эта улыбка и рдеющие скулы вставляют мне меньше остального. Наоборот, я прячу на задворках сознания неизбежность того самого дня, когда он прекратит краснеть, как невинный агнец предо мной. Откладываю полотенце, а взгляд падает, и мне приходится сглотнуть смешок: стоит на цыпочках. И не то чтобы я заставлял его или стол был не по росту, он как-то так трогательно приноровился выражать благодарность. И я тронут, но кладу ладонь на копчик и возвращаю в правильное положение. А пальцы возвращаю внутрь. Шипит, почти обидчиво. Пускает сразу три, хотя злится и в отместку резко насаживается сам. Я сразу убираю руку. Тоже недоволен. — Что случилось? — знаю, не ответит: надо, чтобы он сам понял. Ладонь мягко накрывает расселину и гладит, успокаивая возможный дискомфорт. — Устал? — не признаётся. Потому что получил своё, закончив дважды, и настало время играть. Хотел его измотать, чтобы расслабленный и мягкий, он лучше перенёс основную часть. А нервничает и поделать ничего не может, только меня провоцировать на строгость. Я не стану. Если честно, мне и нужны только смазка и горизонтальная поверхность, чтобы он продолжал скулить в беспамятстве. Когда ему не надо думать — он прекрасно слушается. Не надо решать, знать, владеть, — я сделаю всё для него. — Сто вдохов, и мы продолжим, хорошо? — даю задание, чтобы подменить зудящее ожидание чем-то полезным для него, и для меня, беззаветно продолжающего тянуть. — Уже хватит, — объявляет он, очевидно, не подумав. Его внезапное настроение исследовать границы меня не сильно устраивает. Он встаёт обратно, как будто готов продолжать, но я делаю шаг назад. — Как скажешь, — слышит в моём голосе улыбку и подглядывает через плечо, за чем я ухожу, напоследок оставив ещё один смазанный поцелуй в ямочке внизу спины. Нет настроения спорить, я уже знаю, как именно закончится вспышка нахальства, уловив полувозмущенное: — Ты стал медленным. Достаю из полки две клетки, с упоением подбираю к ним золотые замочки. Да, стал. Потому что ты захотел экстрима, а я… вдруг начал тебя беречь. — Давай ножку, — ему непривычно, что на колени сзади него опускаюсь я. Мои пальцы смыкаются вокруг по-девичьи тонкой щиколотки или мне так лишь кажется, потому что он охотно подстраивается, сгибая ногу в колене. Я не могу сдержаться — прижимаюсь губами к розовой подушечке стопы с отпечатком напольного покрытия. От холодного металла, щелчком закрытого на голени, вздрагивает и вновь подглядывает назад. Я же кладу стопу на своё плечо, чтобы застегнуть замок. Его кожа слепит благородной бледностью, я хочу увидеть здесь красную полосу от клетки. Арс боится попробовать дёрнуться, во-первых, я всё ещё держу клетку почти на сгибе шеи, а во-вторых, он чувствует, что что-то не так. Когда я помогаю поставить ногу обратно, она встаёт только на подушечку носка. Он осознаёт это позднее, чем я приступаю ко второй. Пошатывается и охает. Крепче хватается руками за стол. Я слышу. Щелчок колена и хлопок ладони по дереву: я не свяжу их, не разведу в распорку — я поставлю тебя на носочки, тогда ты снова станешь смущённым и трогательным. И присогнутые коленки, как у грёбаной школьницы, сведут меня в могилу. Он сосредоточенно ловит равновесие, я не жду: снимаю с верхней перекладины верёвку и кладу свободный край на стол. И чтобы обратить внимание от декоративно-прикладных занятий, я наконец-то беру крюк и дважды стучу по столу. И тишина начинает звонко перебирать струны моей души. Дышит загнанно. Я хотел погрузить нас постепенно, а он торопился взять от нашей встречи всё самое яркое. Он думает, я специально не даю. Как будто в последний раз, честно, словно я больше никогда его не коснусь. Или он боится, что в следующий раз мои прикосновения станут другими. Что подвешивая его на анальном крюке, я посмотрю иначе и замечу, как он украдкой морщит нос и поджимает пальцы на ногах. А я всегда это вижу. Даже когда мы не просыпаемся рядом, не завтракаем вместе; когда наше расписание существует в разных городах. Он шутит, что не узнает меня на улице. Я убеждён, что даже трансляция его по федеральному каналу не заставит меня вспомнить эти встречи и запах его удовольствия. Потому что я не знаю его масок, я знаю только его суть. Мы знакомы душами, — или самыми тёмными частями своих сущностей. И не знакомы за пределами этих стен. Но я вижу этот же плавный прогиб на обратной стороне век, когда позволяю себе сморгнуть морок наваждения. По инерции затянул узел на окольцовке крюка, и Арс ждёт. Слабо елозит, стараясь понять, на что похоже это чувство — пока на металлический плаг в заднице, ничего необычного. — Порядок? — обе мои ладони на плечах, большие пальцы продавливают напряжённые дельты. Он уверенно кивает. И всё-таки не говорит со мной. Наклоняюсь вперёд, чтобы дать опору, и шепчу прямо в ушко. — Три шага назад. Придерживаю: локти потряхивает, нетвёрдая поступь руками по столу и вот, мы оба стоим. Он отшагивает миллиметр мне навстречу. — Таких ещё пять, рыбонька, — внутреннее ликование разливается ушатом горячей смолы в груди. Он мычит, ясно ощущая, как оттягивает крюк. Не двигается. — Страшно? И ещё один вибрирующий набор звуков, который я определяю как согласие. Я сам берусь за основание крюка, сжимая узел в кулаке, — медленно, но довольно сильно тащу вверх, пока он не вскрикивает, вытянувшись на кончики пальцев. Сейчас же я пребываю в иллюзии, что мог бы оторвать его от пола одной рукой. — Можешь сделать столько шагов, сколько захочешь, — разрешительным тоном говорю я. — Но остановишься тогда, когда почувствуешь то же самое. Понял меня? А вот и голос, хотя и следом за согласным наклоном головы. Я было подумал, что проглотил язык, пока кончал. — Умница, — мои губы порхают над ушной раковиной, рассыпая мурашки по шее. — Я слежу. Предупреждаю. Он захочет меня обмануть. И ужас, который я вижу в голубых глазах, пока он, не моргая, решается отойти, — о страхе поддаться искушению и нагло наврать. А я играю с таким упоением, за которое психиатрам отваливают в долларах. Правда в том, что ни один врач не вытравит из моей памяти изящные носочки, которые скромно сдвигаются по очереди. Правый, левый. Впору жмуриться мне. Как же тепло звучит твой стон. Играю — не смотрю, чтобы дать ему шанс на шалость. Прикуриваю от пошлой красной свечи, голову, отводя чуть вбок, чтобы не спалить чёлку. Пока он старается для меня, стол поскрипывает, я делаю первую затяжку за сутки. Может быть, назойливая щекотка под рёбрами вовсе и не его вина, а лишь никотиновая ломка. Беру столь же безвкусную, но хотя бы металлическую пепельницу. Под его полным надежды взглядом красуюсь. А сам знаю — не дошёл. Я поправляю: зажав сигарету в зубах, одной рукой помогаю вытянуть шею, а второй — прогибаю в пояснице. Его тело, мягкое, как глина, всё силится ускользнуть из-под ладоней. — Замри, — говорю я тихо. Ставлю пепельницу на бедро и осторожно стряхиваю кончик сигареты. Присаживаюсь на стол напротив него, поставив ногу на пол, а вторую свесив, и нагло улыбаюсь своей работе — вот только тогда он понимает, в каком положении оказался: расслабить гудящие икры, значит, порвать себе задницу; а подняться повыше — равно устать раньше, чем я позволю сойти. Виртуозная ловушка, в которой он мечтал оказаться с самого начала. Он просил меня о динамике: оказывается, его пленит фантазия о том, как в слюнях и слезах он считает мои удары. Я же привожу его в статику, чтобы бестолковое нытьё преобразилось колючей судорогой, спазмом в глубине мышечного волокна. Чтобы мольба была искренней. Я люблю, когда он кричит, но больше — хрипит, задыхаясь у моих ног. Тянуть сигаретой снова. Возбуждение накатывает мягкой волной, где-то на границе с умиротворением и откровенным злорадством я нахожу предпочтительную грань садизма. — Ты очень красивый, знаешь? — инфантильно подмечаю я, а у него только и мыслей, что о равновесии и о том, какой нетвёрдый пол. — Нет. — Нет, — повторяю за ним, растягивая буквы. — Какая бесстыжая ложь, — от смеха запрокидываю голову назад, должно быть, он не верит, что здесь и сейчас может быть так весело: я не тот, кто будет угрюмо его насиловать, а потом так же безрадостно кончать на лицо. Мы так хорошо проводим время вместе. Я наклоняю голову слегка, гляжу в глаза — мы почти на одном уровне. Безобразнейшим образом манипулирую его вниманием, мягко подталкивая свечу ближе. Если бы захотел, я бы пересчитал все рёбра — так отчаянно он вдыхает, почувствовав тепло пламени под грудью. — Загадка, — фильтром сигареты мягко бупаю по кончику носа. — Что страшнее: моё разочарование или ожог первой степени? Он молчит. Я вижу, как дёргается кадык, как он сглатывает, пытаясь сформулировать ответ. Пламя свечи под его грудью рисует тени на ключицах. Он бросает взгляд вниз, где я прикрыл пламя, — оцениваю расстояние и температуру, — но все выглядит так, как будто играючи спрятал. — Ожог, — говорит он твёрдо. Я продолжаю смотреть. Не шутит, он выбирает. В его глазах блестит затравленный, дикий восторг. Меня так умиляет, что он не понял сути загадки, но готов даже умереть, лишь бы от моей руки. Той, что сдвигает свечу под живот. От страха его колотит крупной дрожью. Тело столбенеет, подавляя инстинкт бежать от опасности. Я дышать забываю. Восхищение хватает за глотку и жадно придушивает. Огонь ошпаривает чуть ниже пупка, а шипит он в мои губы, которыми я целую его без памяти, без единой трезвой мысли в голове. Захлёбываясь его агонией, глотая стоны, я верю, что в жизни не попробую ничего слаще его слёз. Об пол стукается пепельница. Туда же швыряю свечу. Я за шею тяну его на себя, залезая языком к новенькой пломбе. Его член ложится в мой кулак, и я не двигаю — просто держу, давая телу выжать последнее, на что оно способно, охваченное шоком и болью. Надеюсь, что потерянная где-то сигарета не спровоцирует пожар. Хотя гори оно всё синим пламенем. Я, блять, хочу от него детей.