Опасен для всех, кроме тебя

ᓚᘏᗢ♡︎ᗢᘏᓗ

      Ночь на причале пахла заржавевшим железом, морской солью и смертью, что предвкушала новые души. Этот запах въедался в ноздри, смешиваясь с затхлой сыростью, ползущей от чёрной воды, в которой, как щупальца спрута, шевелились отражения ржавых портовых кранов.       Ким Тэхён стоял на самом краю пирса, отделяя себя от липкой темноты водой и тишиной. Лунный свет, пробившийся сквозь рваные тучи, серебрил его звериные уши — два тёмных, острых треугольника, настороженно развёрнутых в сторону склада. Оттуда доносились звуки борьбы, больше похожей на кровавую расправу: глухие удары, сдавленный хрип и чавкающий звук, от которого у любого обычного человека свело бы желудок. — Пожалуйста… господин… — голос человека, стоящего на коленях в луже собственной крови, был похож на бульканье воды, уходящей в слив. Он крупно дрожал и полз по грязному бетону к ногам Тэхёна, оставляя за собой тёмный, влажный след. Его пальцы, скользкие от крови, безуспешно царапали шершавую поверхность в тщетной попытке ускорить движение.       Тэхён даже не взглянул на предателя. Этот жалкий червь не стоил его взгляда. Он был сосредоточен на другом: на своих длинных, аристократичных пальцах, которые он методично, складка за складкой, вытирал влажной салфеткой. Въедливую, чужую кровь из-под ногтей и с подушечек отмывать всегда сложнее, она оставляет липкую плёнку, от которой хочется избавиться как можно скорее. Кончики его пушистых ушей нервно дёрнулись, улавливая каждое всхлипывание за спиной, а гибкий хвост, чёрный, как смоль, хлестнул по воздуху, выдавая глухое раздражение, которое он даже не пытался скрыть. — Ты сам виноват в своей нынешней ситуации, — произнёс Тэхён, и его холодный, ровный голос утонул в шорохе волн, бьющихся о сваи. Он так и не взглянул на смертника, который, видимо, до сих пор не до конца осознавал свою грёбаную ошибку. — Ты думал, я не узнаю, кто сливал информацию о поставках?       От его стального, лишённого эмоций вида, предателя затрясло ещё сильнее. Крупная дрожь прошла по телу предателя, заставляя кровавую лужу под ним подёргиваться рябью. — Господин, умоляю… у меня семья… дети… — прохрипел он, протягивая окровавленную руку, пытаясь ухватиться за край идеально выглаженных брюк мужчины.       Тэхён, закончив с салфеткой, брезгливо отбросил её в сторону. Комок белой ткани мягко шлёпнулся в воду. Наконец, он медленно повернул голову, и его глаза, в которых застыл холод безлунной ночи, встретились с полными ужаса глазами предателя. Ветра не было, но хвост Тэхёна замер, став прямым и острым, как лезвие ножа.       Сзади, из густой тени, нависающей над штабелями поддонов, бесшумно, словно сама тьма породила их, появились двое. Они были одеты во всё чёрное, и даже лица их казались размытыми тёмными пятнами на фоне угольной темноты склада. Тэхён даже не обернулся на их появление — он уловил едва слышный шорох подошв по бетону за несколько метров, но подтвердил их присутствие лишь коротким, едва заметным кивком.       Этого жеста хватило.       Люди в чёрном мгновенно подхватили предателя, который всё ещё булькал и всхлипывал, пытаясь сложить ладони в молитвенном жесте. Но стоило жёстким пальцам сомкнуться на его предплечьях, как мольбы сменились визгом — пронзительным, режущим слух, не похожим на обычный человеческий. Гибрид свиньи, как-никак, даже в момент агонии его инстинкты брали верх. Он брыкался, скользя окровавленными ботинками по бетону, но его уже волокли к самому краю воды, где у кромки причала темнел зев старой рыбной бочки. Ржавые обручи тускло поблёскивали в лунном свете, а ёмкость была достаточно широка, чтобы спокойно вместить одного взрослого человека, даже такого упитанного, как этот хряк. Рядом уже дожидался увесистый мешок с цепями — дополнительный груз, чтобы наверняка ушёл ко дну, камнем провалился в илистую черноту, как в бездонную впадину.       Тэхён уже развернулся, чтобы уйти, стряхивая с себя липкую ауру этого места. Здесь всё пахло мерзостью: трусостью, застарелым страхом и металлическим привкусом только что пролитой крови, отчего его чуткий, звериный нос то и дело морщился, пытаясь отфильтровать вонь. Он сделал шаг, второй по направлению к своему внедорожнику, как вдруг тишину ночи прорезал едва слышный, но знакомый сигнал.       Часы на запястье мягко пиликнули. Беззвучный сигнал, который он ставил сам, чтобы не тревожить лишними звуками свой обострённый слух. Только лёгкая вибрация по коже.       23:00.       Твою ж…       Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в район желудка. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Тэхён замер статуей, не веря глазам. Он же клятвенно обещал своему Котёнку быть не позже одиннадцати. Чонгук терпеть не мог ложиться спать один. Даже если Тэхён возвращался под утро, с первыми петухами, Котёнок не спал, мужественно сражаясь со сном: встречал его заспанными, но такими родными глазами, тёрся щекой о его ладонь и тихо мурлыкал что-то неразборчивое. А тут уже почти двенадцать! — Хорошенько зачистите здесь всё к утру, — бросил Тэхён через плечо, уже стремительно шагая к чёрному внедорожнику, припаркованному в полумраке портального крана. Подчинённые, привыкшие к непроницаемому спокойствию босса, изумлённо переглянулись, замерев на месте. Сейчас от него буквально волнами исходила самая настоящая паника — она читалась в резкости движений, в напряжённой линии плеч, и в том, как нервно дёргался кончик его пушистого хвоста.       Двигатель взревел раньше, чем Тэхён успел захлопнуть дверь. Колёса взвизгнули по гравию, высекая искры, и машина пулей вылетела с территории порта. Он летел по ночному городу, игнорируя знаки, светофоры и все мыслимые правила. Мимо проносились смазанные огни фонарей, витрины закрытых магазинов и редкие тени прохожих, шарахающихся от чёрной молнии, несущейся по пустынным улицам. А в голове, заглушая даже рокот мотора, билась одна-единственная, пульсирующая мысль: «Только бы приехать пораньше. Не уснёт ведь, упрямый маленький Котёнок. Будет сидеть на кухне, наливать себе третью кружку чая и смотреть в окно, пока не приеду…»       Квартира встретила его приглушённым светом торшера в прихожей и тягучей, настороженной тишиной. В воздухе ещё витал сладковатый запах клубники и мяты — значит, Котёнок точно ещё не ложился, дожидаясь. Тэхён бесшумно скинул туфли, бросив их у порога, и на цыпочках, стараясь не шуметь, ступил в коридор. Гибкий хвост, выдавая его с потрохами, нервно метался из стороны в сторону, то задевая стены, то хлестая по воздуху, и его хозяин то и дело ловил его рукой, прижимая к ноге, чтобы не создавать лишнего шума.       Он прошёл в гостиную — и замер на пороге, словно наткнулся на невидимую стену.       На диване, в углу, свернувшись в пушистый, трогательный комочек, сидел Чонгук. Его белоснежные, невероятно пушистые кошачьи уши, которые в обычное время всегда стояли торчком, любопытно поворачиваясь на каждый звук, сейчас были печально опущены и чуть подрагивали. Такой же белоснежный, будто бы вылепленный из первого снега, хвост обвивал собственное бедро, кончик его нервно подёргивался. А огромные, сонные, но так и не сомкнувшиеся глаза — бездонные, иссиня-чёрные, с едва заметными фиолетовыми искорками в глубине — были устремлены прямо на Тэхёна. Они смотрели с немым, пробирающим до костей укором и одновременно с такой щемящей, отчаянной радостью, что у Тэхёна всё сжалось в груди, перехватило горло, а в глазах на миг защипало. — Ты пришёл, — прошептал Чонгук чуть хрипловато, чуть-чуть обиженно, но так по-родному. Он моргнул, пытаясь разогнать остатки дремоты, и добавил совсем тихо: — Что-то ты долго. Опять много рабо…       Тэхён не дал ему договорить.       В одно мгновение он преодолел разделявшее их расстояние и в следующую секунду уже осторожно, трепетно, словно поднимал невесомое сокровище, хрупкую драгоценность, которая рассыплется от одного неловкого движения, подхватил Чонгука на руки. Благо на Тэхёне сейчас не было ни капли чужой крови — он всегда перестраховывался, ещё в машине стягивая с себя «грязную» одежду и переодеваясь в чистое, заботливо приготовленное Чонгуком ещё утром. — Прости, прости, Котёнок, — бормотал Тэхён, прижимая его к груди и неся лёгкое, доверчиво прильнувшее тело в спальню, где на широкой кровати их уже ждало мягкое одеяло и взбитые подушки. — Задержали уроды. Совсем совесть потеряли. Больше не повторится, честное слово.       Чонгук только согласно муркнул что-то нечленораздельное, по-кошачьи довольно жмурясь, и ткнулся носом в любимую ямочку на шее Тэхёна, глубоко вдохнув знакомый, успокаивающий запах. Его пушистые уши дрогнули и медленно поднялись, расправляясь, а хвост сам собой обвил талию Тэхёна, словно замыкая кольцо, — наконец-то почувствовав тепло родного человека, Чонгук позволил себе расслабиться и по-настоящему поверить, что этот долгий вечер ожидания наконец закончился.       В спальне царил приглушённый полумрак — только ночник у кровати разливал мягкий золотистый свет, отражаясь в шёлке разбросанных подушек. Тэхён бережно, словно драгоценную вазу, опустил Чонгука на прохладные простыни и заботливо укрыл пушистым одеялом до самого подбородка. Котёнок тут же свернулся калачиком, довольно жмурясь и согревая под собой местечко, где только что лежали руки Тэхёна.       А Тэхён пулей метнулся в ванную — надо было смыть с себя даже призрачный запах порта, крови и чужих смертей. Под горячими струями он тщательно тёр кожу, вдыхал аромат своего геля с сандалом и амброй, который так любил Чонгук, и мысленно приказывал себе успокоиться. Только когда от него стало пахнуть исключительно домом, чистотой и едва уловимыми нотками духов, он вышел, натянув самую мягкую, выцветшую от частых стирок домашнюю футболку.       Вернувшись в спальню, он замер на мгновение, любуясь картиной: Чонгук уже почти дремал, его белоснежные уши обмякли и свешивались с подушки, а хвост расслабленно лежал поверх одеяла. Тэхён бесшумно подошёл, бережно, стараясь не помять сонное тельце, приподнял Чонгука и скользнул под него сам, устроив любимого на своей груди. Котёнок даже не открыл глаз — он лишь согласно муркнул и тут же привычно раскинулся на Тэхёне, подобно лёгкому, пушистому пледу, растёкшись по его телу и доверчиво ткнувшись носом в ключицу. Тэхён обвил руками тонкую талию, прижимая к себе ещё крепче, чувствуя, как под ладонями ровно и спокойно бьётся маленькое сердечко.       И тут случилось то, ради чего, наверное, стоило пережить сегодняшнюю кровавую баню, все эти мерзкие запахи и липкую злость от предательства.       Чонгук, на грани сна, сонно потянулся маленькой ладошкой вверх. Его тонкие пальчики запутались в волосах Тэхёна, погладили висок, скользнули по лбу и нечаянно (а может, и намеренно, хотя это ничего бы не поменяло) задели кончик чуткого, бархатистого чёрного уха.       По позвоночнику Тэхёна пробежала сладкая дрожь — от самого основания хвоста до затылка. Уши дёрнулись, рефлекторно прижимаясь к тёплой ладони, подставляясь под ласку. Чонгук, точно сквозь сон почувствовав этот отклик, едва заметно, но довольно улыбнулся уголками губ и продолжил уже более нежнее перебирать тёмные пряди, то и дело поглаживая кончиками пальцев чувствительные, подрагивающие ушки.       Тэхён замер, боясь спугнуть это мгновение. Каждая клеточка его тела застыла в ожидании, но внутри него, в самой глубине груди, зародилась вибрация. Сначала тихая, едва ощутимая, похожая на отдалённый гул трансформатора. Потом громче, раскатистее, заполняя собой всё пространство грудной клетки. Он не заметил, как бессознательно прикрыл глаза, окончательно расслабились напряжённые плечи, которые ещё час назад несли груз власти и жестокости, лицо разгладилось, стерев с него остатки непроницаемой маски босса мафии.       Из его груди вырвалось глубокое и вибрирующее мурчание абсолютного, всепоглощающего счастья. Оно было таким сильным, что Чонгук, лежащий сверху, чуть заметно задвигался, устраиваясь поудобнее, и довольно выгнул спинку, словно кот, нашедший самый лучший уголок в доме. Тэхён прижал его к себе ещё крепче, уткнулся носом в пушистую макушку и позволил себе наконец провалиться в блаженную, спокойную дремоту, где не было ни крови, ни предателей, ни ночного порта — только уют, мягкость и его Котёнок, спящий на груди.       Тот безжалостный монстр, чьё имя заставляло дрожать самых отпетых головорезов и чей профиль боялись даже случайно упоминать в тёмных переулках, сейчас лежал на мягкой кровати в приятном полумраке спальни. Его руки, всего пару часов назад отдававшие приказы, от которых стыла кровь в жилах, теперь бережно и трепетно обнимали тонкое тело спящего возлюбленного. Тяжёлый чёрный хвост расслабленно лежал поверх одеяла, кончик его едва заметно подрагивал в такт дыханию, а из широкой груди вырывалось утробное мурчание — так мог мурлыкать только самый большой, опасный и при этом самый влюблённый хищник во вселенной, забывший о своей свирепости ради этого момента счастья.       А Чонгук, окончательно проваливаясь в сон под эту убаюкивающую, вибрирующую колыбельную, чувствовал, как тепло разливается по каждой клеточке его тела. Белоснежные ушки совсем обмякли и свесились вниз, хвост перестал нервно подёргиваться и доверчиво обвил запястье Тэхёна. На его лице застыла блаженная улыбка, и сквозь дрёму, едва шевеля губами, он прошептал прямо в грудь любимого: — Мой любимый котик.       Голос прозвучал почти беззвучно, но Тэхён, с его чутким звериным слухом, расслышал каждую ноту. Внутри всё перевернулось от нежности. Он чуть крепче сжал объятия, боясь раздавить, но не в силах отпустить, и низким, рокочущим шёпотом, от которого вибрация прошла по всей груди, ответил: — Для тебя могу быть кем угодно, Котёнок, — он осторожно, едва касаясь, поцеловал пушистую макушку ровно между белоснежных, подрагивающих во сне ушек, вдыхая родной запах. — Только для тебя.       Потому что Тэхён был смертельно опасен для всех — для врагов, предателей, для тех, кто осмеливался встать на его пути. Его имя внушало ужас, личное появление заставляло умолкать самые шумные залы, а гнев был подобен цунами, сметающему всё на своём пути. Но существовал один-единственный человек, вернее, один-единственный прекрасный, нереально милый, трогательный до дрожи Котёнок, для которого все эти маски, жестокость и холодность переставали существовать.       Чонгуку было позволено всё.       Абсолютно всё.       Даже если бы Чонгук вдруг, в какой-то безумный миг, захотел поднять руку на самого Тэхёна — пусть даже пустить пулю прямо в лоб — Тэхён бы не шелохнулся. Он бы просто смотрел в эти бездонные иссиня-чёрные глаза, ловя последний миг их сияния, и не позволил бы себе даже тени сопротивления. Потому что Чонгук — это единственное исключение из всех правил жестокого мира. Его свет, его любимая награда и единственная причина возвращаться домой по ночам.       И сейчас, прижимая к себе это спящее чудо, Тэхён чувствовал, как отступают все кошмары минувшего дня, тает лёд в груди, а сердце наполняется чем-то приятным и тягучим, похожим на жидкое золото. Он закрыл глаза, прислушиваясь к ровному дыханию Чонгука, и позволил мурчанию стать чуть громче — пусть Котёнок знает, что он в безопасности и бесконечно любим.