[Без названия]

      — Аракадзе Куротен, сын министра обороны Аракадзе Такао, был ликвидирован героем номер один, Мидорией Изуку, при сопротивлении в ходе операции по спасению заложников, захваченных во время фестиваля в святилище Канда-Мацури в городе Киото. Составом эвакуационной группы руководила героиня номер семь, Уравити, — Кацуки скучающе зачитывает отчёт Урараке, плачущей у него на плече. — Хватит реветь, — он гладит её по голове, переворачивая страницу в папке.       — Я не помню. Ничего не помню, — ноет она в ответ.       Он вздыхает, наклоняется к ней и целует в макушку.       Спустя какое-то время, Очако всё еще всхлипывает, но голова уже начинает болеть от переизбытка эмоций. Она идёт на кухню, наливает стакан воды — привычные действия, доведённые до автомата за несколько лет приёма таблеток.       — Может, скажешь, почему у тебя так часто болит голова? — хмыкает он, прислонившись к дверному косяку.       Очако сжимает синий блистер в руке. Ей хотелось бы сказать, только вот она не помнит, но ездит ко врачу два раза в месяц, и каждый раз он спрашивает, не нашла ли она старый рецепт, и выписывает новый. В голове Очако щелкает.       Она проносится мимо Кацуки, чуть не врезается в свой письменный стол, когда с маниакальным остервенением ищет несчастную бумажку в стопках документов в ящиках стола.       — Ты чё, хочешь сказать, что не знаешь, что хлещешь? Урарака, ты ёбу дала?       Он недоволен. Опять. Как всегда. Но Очако плевать, она упрямо раскидывает содержимое ящиков.       — Очако?       Она победно вскрикивает, вытаскивая рецепт, и его тут же вырывают из рук. Девушка не успевает возмутиться, потому что бумажку тут же суют обратно в её руки.       — Прочитай мне вслух дату начала приёма.       И он возвращается к кровати, где всё ещё лежит папка с делом Канда-Мацури. Очако моргает, но послушно произносит дату вслух.       — А теперь эту, — Он протягивает ей папку и указывает пальцем на дату нападения на святилище.       Она смотрит то на одну дату, то на вторую, и цифры начинают плясать перед глазами.       — Я пошла ко врачу на следующий день? — тупо спрашивает она, как будто у него будет ответ.       Он только убирает из её рук папку и крепко обнимает, прижимая её голову к своему плечу. Сил плакать у Очако больше нет.              На следующее утро, сидя в клинике в ожидании приёма, Очако слушает тихую классическую музыку, которая играет в коридоре, и, пытаясь успокоиться, гладит подушечки на своих пальцах.       — Урарака-сан? — врач приветливо улыбается, подходя к ней. — Что-то случилось? Давайте зайдём.       Он открывает дверь и приглашает её войти. Заходит следом и, пока он усаживается в кресло, Очако подмечает аромат сандала, витающий в комнате, всю ту же тихую классическую музыку.       Она опускается на стул. Музыка не такая, как в коридоре, более плавная и почти жуткая, а аромат сандала кажется слишком навязчивым.       — Что случилось, Урарака-сан?       Приятная улыбка мужчины, в первый раз не вызывает доверия. Очако неловко сжимает собственные пальцы и натянуто улыбается, пытаясь скрыть своё волнение.       — Я бы хотела прекратить приём лекарств, мне не… мне не подходят текущие таблетки.       — Вы так считаете?       Очако поджимает губы.       — Может, есть какие-то другие варианты?       —Урарака-сан, послушайте, я понимаю, что в связи с вашей работой, вам не всегда удобно принимать лекарства вовремя, и головная боль причиняет неудобства, но мы же именно для этого с вами и лечимся, не так ли?       Очако снова хочется возразить. Она же ни слова не сказала про работу.       — Но…       — Урарака-сан, — врач не стирает с лица снисходительную улыбку, будто она неразумный ребенок, который отказывается надевать теплые вещи в мороз.       Очако возвращается домой с осознанием происходящего. Её водят за нос и, кажется, что все подряд.       — Что сказал врач? — Кацуки оборачивается к ней, отвлекаясь от монитора. Она только качает головой.       — Почему ты сама не проследила за тем, что пьешь? — он кидает ей блистер, когда она садится рядом на стул. — Они для блокировки памяти.       Очако хочется исчезнуть. Прямо сейчас. И её снова обнимают, гладят по голове.       Следующие две недели похожи на ад. Из-за резкой отмены таблеток, головная боль невыносима, Очако берет больничный на пару дней, постоянно перечитывая отчёт с миссии в Канда-Мацури. Она почти выучила его наизусть, досье сына министра так и маячит перед глазами.       Очако постоянно задается вопросами о том, что именно произошло в святилище. О том, почему её заставили это забыть, и кто именно в этом виноват. Могла ли она сама попросить врача выписать ей эти таблетки. Но поведение врача скорее было похоже на то, что он делал это не по её просьбе.       — Тебе надо поесть, — он садится рядом на кровать с тарелкой куриного супа.       — Не хочу, — бормочет Очако, чувствуя себе преданной. Кем?       Она отворачивается к стене. Как она может доверять хоть кому-то? Может, он тоже всё знает.       До её ушей доносится чужой тяжелый вздох и стук тарелки об стол. Он наваливается на неё сверху и шепчет в самое ухо.       — Подумай своей головой. Меня не было в Канда-Мацури, в тот момент я работал в Токио. Так что заканчивай с этим и ешь.       Спорить Очако тоже не хочется. Она садится в кровати и, маленькими ложками хлебая суп, она смотрит, как он снова роется в папках на своём компьютере.       — Что ты ищешь?       — Досье на сына министра.       Закончив с супом, Очако, игнория новый приступ головной боли, пересаживается на стул рядом с компьютером и, пока ощущения еще слабо нарастают, вглядывается в текст.       — Члены группировки Майтоши называли его исключительно по прозвищу.       Она внимательно просматривает строчки досье, но буквы уже плывут перед глазами.       — Десятый, — говорит Кацуки, слегка подталкивая её обратно к кровати, но она спотыкается на полушаге, переспрашивая.       — Десятый?       — Блять, я что, так тихо говорю? Десятый, — его голос звучит в голове жутким звоном.       Десятый. Десятый. Десятый. Десятый.       — Десятый! — раздается истошный мужской вопль. Очако моргает, опускает взгляд на свои окровавленные руки.       — Уравити?! — это Ингениум подскакивает к ней. — Ты зачем это сделала?!       — Что?       Очако рассеянно переводит взгляд со своих окровавленных рук на Ингениума, а затем вниз. Туда, где под ней лежит молодой парень с окровавленным лицом. Кровь течет из его рта, из глаз, из ушей. Руки парня вывернуты в неестественном положении, он еще брыкается, и руки Очако сами тянутся к его шее.       — Эй, эй, не надо.       — Изуку?       Её мягко поднимают с парня и вжимают носом в грудь. Холодно, ей жутко холодно.       — Ты ни в чем не виновата, — сладко и мягко шепчет знакомый голос.       Её гладят по голове. Неприятно. Липко. Она вырывается, но её держат силой.       — Не виновата же, да, Ингениум? — Очако слышит в голосе яд, перемешанный с успокаивающей нежностью.