[Без названия]

      Ближе к утру Кацуки устало потирает шею, выключает компьютер и уже почти встает со стула.       — Расскажи мне всё, я тоже часть расследования и без твоей помощи так ничего и не узнаю.       — Ты хочешь сдохнуть, Урарака? — он откидывается на спинку стула и смотрит на неё.       Но Очако упряма в той же степени и просто сверлит его взглядом в ответ.       — Ветряная причуда была у сына министра обороны. А еще во время первого теракта дверь запасного входа оставила вмятину на стене, как если бы её снес порыв ветра.       — Этого не может быть, его же убили? Кажется, в отчёте значился старший брат Ииды, Ингениум?       — Я тебе сказал, что это был Деку, — Кацуки прищуривается. — Дурака-то из меня не делай.       — Деку не мог так поступить, — она садится в кровати.       — Ну, разумеется, — он закатывает глаза. — Я не хочу слушать это дерьмо, Урарака. Мне абсолютно плевать на твоё блеяние. Придурка ликвидировал Деку, здесь нечего обсуждать.       Он всё-таки встаёт со стула и выходит из комнаты. Уже обуваясь в прихожей, он слышит её шаги.       — Кто это может подтвердить?       — Да ёб твою мать.       Он натягивает свою мокрую толстовку.       — Ингениум старший был там, он сдох, Тодороки сдох. Деку пропал. Ты была в группе эвакуации, хули меня спрашиваешь?       — Меня там не было.       Кацуки сжимает руки в кулаки. Уже в десятый раз за несколько часов жалея о том, что выжил и что помнил адрес её дома.       Он смотрит на нее.       С виду она так и выглядит, как дура, которая ничего не понимает.       — Поедешь в агентство, там и спроси.       Он всё-таки выходит из квартиры, натягивая капюшон до носа.       Очако поджимает губы, когда входная дверь с громким хлопком закрывается. Она точно помнила, что её не было в Киото, ни в том году, ни раньше. Очако сжала подол длинной футболки и вернулась в комнату. Открыла свой телефон, ища хоть какое-то подтверждение чужим словам. Хоть что-то. Но ничего, пусто. Очако поменяла телефон пару лет назад, а данные со старого так и не удалось восстановить. Так ей сказали.       Очако сжала мобильник в руке.       Он возвращается спустя пару часов, когда Очако уже собирается на работу. На закономерный вопрос ей, конечно, никто не отвечает, одаривая недовольным взглядом. Он только оглядывает её, потом смотрит на моти, которое она держит в руке, и вздыхает.       — Ты не пробовала нормально жрать?       Он вкладывает в её свободную руку папку с печатью комиссии.       — Хорош пиздеть мне, Урарака. Это отчёт по операции в Киото, и, о какое совпадение, в нём ровно три печати. Скажешь мне, чьи именно?       Кацуки скрещивает руки на груди. Очако с трудом проглатывает моти, которое жевала до этого, и убирает другое обратно на стол.        Дрожащими руками открывает папку и вздрагивает. На последней странице, знакомые иероглифы собственного имени, с личной печатью рядом.       — Этого не может быть. Меня там не было.       Глухо повторяет она и опускает глаза на лист. Рядом стоят печати Изуку и Ингениума. Она поднимает взгляд на всё еще недовольного Кацуки и сжимает листы.       — Меня там не было.       Громкий протест превращается в жалкий отчаянный шепот.       — Полистай отчёт, Урарака. Много нового о себе узнаешь, — он зло хмыкает и оставляет ее посреди коридора одну, направляясь на кухню.       Весь день на работе Очако не может перестать думать об этом отчёте, всё валится из рук. В конце патруля девушка практически проскакивает весь район. Очень халатно и безответственно. Но Очако без труда договаривается с собственной совестью, как всегда, оправдывая любое своё упущение более важными делами. Вот и сейчас ей срочно нужно было вернуться домой. Очень-Очень.       Дома вкусно пахнет едой. Кацуки сосредоточенно помешивает что-то на сковородке, когда она заглядывает на кухню. Злосчастный отчёт всё еще лежит на обеденном столе. Очако сглатывает. Она должна что-то сказать, наверное?       — Ты руки помыла?       Очако отчитывают, как ребенка. За то, что не помыла руки, когда села за стол, за то, что не взяла еду на работу, и за то, что не бережет себя.       Она глупо моргает, глядя, как он ставит перед ней тарелку с жаренным тофу, овощами и курицей.       Не перестает смотреть, пока он не садится напротив.       — Ты мне не веришь? — спрашивает она, сжимая руки под столом.       Он закатывает глаза.       — Скорее это ты себе не веришь.       Очако хочется запротестовать. Себе она верит, больше чем бумажкам, которые он принес. Его не было полтора месяца, так почему она должна поверить тому, что он принёс. Откуда он вообще это взял?       Всё отрицание отражается на её лице, и он откладывает палочки в сторону. Злится. Встаёт со стула и тащит её за руку следом.       В комнате её грубо усаживают на кровать.       Кацуки включает компьютер и, ожидая загрузки системы, только устало трёт лицо.       — От тебя одни проблемы, Урарака. Молчи. Сейчас просто молчи.       Очако возмущенно открывает рот. Это несправедливо. Она ничего не сделала. Она не виновата в том, что у него с Тодороки не хватило ума раскрыть дело. Злость щекочет горло и Очако хочется закричать. Но ничего не выходит, к ней разворачивают монитор, и на видеорепортаже она видит себя.        Себя, Изуку и Ингениума у разрушенного святилища в Киото. Они что-то говорят, но Очако их не слышит. Перед глазами плывёт, она хватается за простыни на кровати и судорожно выдыхает.       — Ты врёшь. Меня там не было, — только бормочет она, с ужасом вглядываясь в собственное лицо на экране.