Проснуться раньше своей жизни

Ребекка Уиллер

      Стив тормозит прямо перед, мать его, торговым центром, и я зависаю на секунду, уставившись на вывеску так, будто она сейчас должна объяснить мне, какого черта мы вообще здесь делаем. Внутри все сжимается не от страха даже, а от какого-то странного раздражения, что я опять чего-то не знаю, а остальные, видимо, уже все решили за меня, начинает откровенно бесить. Я перевожу взгляд на Стива, и по его лицу сразу понятно, что он уже готов к этому разговору, как человек, который сто раз прокручивал его в голове и все равно знает, что выйдет хреново.              — А я говорил, что у нас план, — напоминает он, тяжело вздыхая, будто ему приходится объяснять очевидные вещи ребенку, — который ты решила похерить.              — А подробнее? — я щурюсь, медленно перевожу взгляд с него на витрины. — На кой хрен устраивать… что бы вы там ни готовили, именно тут?              — Так сказала Оди, — протягивает он, будто это должно все объяснить, и разблокирует двери.              Я уставилась на него так, будто он сейчас выдал мне не аргумент, а религиозное откровение. Оди сказала. Отлично. А она у нас теперь кто, пророк, стратег или просто единственный человек, у которого есть хоть какой-то план, а остальные слепо за ней идут? Вопросов становится больше, чем было, но по выражению лица Стива ясно, что ответы мне сейчас никто разжевывать не собирается. Ну и ладно. Если я вдруг не сдохну в ближайшие полчаса, я вытрясу из них все, до последней детали, потому что меня уже начинает напрягать роль расходного материала.              — Ладно, ладно, — я глубоко вдыхаю, собираясь с мыслями, и медленно выдыхаю, сжимая губы, будто это хоть как-то поможет держать себя в руках, после чего тянусь к ручке двери. Дернув ее на себя, я выставляю одну ногу на асфальт и только в этот момент до меня доходит, что я, вообще-то, босая. — Снимай кеды.              — Что? — Стив поворачивается ко мне с таким выражением лица, будто я сейчас и ему призналась, что я из будущего.              — Я согласилась быть приманкой, — я возвращаю ногу обратно в салон и киваю на свои стопы, — но шанс на побег мне все же нужен. Бегать босиком по стеклу и черт знает чему не мой любимый вид спорта.              — А, ну да… — он быстро кивает и наклоняется, принимаясь развязывать шнурки.              Через пару минут я уже в кедах, которые мне велики минимум на три размера, пятка свободно ходит, а носок ощущается как отдельное помещение, но, если выбирать между этим и перспективой разодрать ноги в мясо, выбор очевиден. Я машинально притопываю, привыкая к чужой обуви, и на секунду смотрю на себя со стороны: футболка из его рабочей формы, его же кеды, ветровка Джонатана, повязанная на поясе. Вид у меня такой, будто я не на бой с неизвестной хренью иду, а сбежала с какой-то подростковой вечеринки, где все пошло не по плану.              Я снова высовываю ногу из машины, уже собираясь окончательно выйти, когда в голову, как назло, приходит совершенно идиотское воспоминание. Мама, диван, плед и ее любимый фильм, который она заставляла меня смотреть столько раз, что я знала реплики наперед — «Поцелуй на удачу». Тогда это казалось глупой романтической ерундой, но сейчас, стоя на пороге ситуации, где удача это буквально вопрос жизни и смерти, мысль цепляется сама.              Ну а вдруг.              Я медленно поворачиваюсь обратно к Стиву. Смотрю на него пару секунд, будто оцениваю, насколько он вообще готов к тому, что сейчас произойдет, хотя сама понятия не имею, что делаю. А потом, не давая себе времени передумать, резко подаюсь вперед.              Я не целюсь идеально, не выверяю расстояние, и из-за этого поцелуй выходит немного смазанным, почти неловким. Губы цепляют его губы не сразу, касание получается коротким, но не пустым. Тепло от него ощущается слишком отчетливо, будто я внезапно приблизилась к чему-то настоящему среди всего этого хаоса. Я чувствую, как он замирает, как на долю секунды перестает дышать, и это странно успокаивает, потому что хотя бы здесь все по-человечески предсказуемо.              Это не глубокий поцелуй, не тот, где теряют голову и забывают, где находятся. Скорее быстрый, почти импульсивный жест, в котором больше смысла, чем техники. В нем есть что-то вроде «если сейчас все пойдет к черту, то пусть хоть это было». И, черт возьми, в нем есть надежда, такая глупая и упрямая, что даже смешно.              Я отстраняюсь так же резко, как и подалась вперед, чуть задерживаясь на расстоянии пары сантиметров, будто сама не до конца понимаю, что только что сделала. На губах остается его тепло, и это ощущается слишком ярко на фоне холодного воздуха с улицы.              — На удачу, — выдыхаю я тихо, почти себе под нос, прежде чем окончательно отстраниться и вылезти из машины.              Ведь, если уж идти навстречу неизвестной хрени, то хотя бы с иллюзией, что сегодня удача на моей стороне.              Холл торгового центра встречает меня тусклым, почти сонным освещением, которое, видимо, оставляют на ночь, чтобы здание не выглядело совсем мертвым, и от этого становится только хуже. Свет не яркий, не живой, он больше похож на блеклое свечение, из-за которого витрины выглядят как декорации, а тени кажутся глубже, чем должны быть. Я на секунду останавливаюсь прямо у входа и медленно поворачиваюсь вокруг своей оси, оглядывая пустое пространство, в котором любой звук отдается эхом, словно я здесь одна уже слишком давно.              Ну и что дальше?              Вопрос, конечно, отличный. Просто гениальный. План уровня «зайди внутрь и надейся на лучшее». Как эта тварь вообще должна понять, что я здесь? По запаху? По каким-то своим внутренним радарам? Или мне нужно встать посреди зала и начать орать, размахивая руками, как маяк для всего этого дерьма?              Я провожу ладонью по затылку и тихо выдыхаю, стараясь не дать себе скатиться в раздражение раньше времени. В том, что оно придет, у меня сомнений нет. Не зря же меня вырубили, не зря тащили в тот подвал, как какой-то особо ценный груз. Значит, я им зачем-то нужна. Или, точнее, ему.              Он меня «хочет».              Я криво усмехаюсь этой мысли, чувствуя, как внутри неприятно скребет. Формулировка звучит максимально отвратно, будто я не человек, а какая-то вещь, которую выбрали на полке и решили забрать с собой. Но от того, что мне это не нравится, реальность не меняется.              Я бросаю взгляд в сторону панорамных окон, за которыми должен был остаться Стив, но парковка уже пуста. Ни машины, ни намека на движение. Он уехал, как и договаривались, оставив меня здесь одну, и это ощущается слишком резко, как будто вместе с ним из этого места ушла последняя ниточка к нормальности.              — Отлично, — тихо бормочу я себе под нос и отталкиваюсь от места.              Я начинаю просто бродить вдоль периметра, не торопясь, стараясь выглядеть максимально естественно, насколько это вообще возможно в пустом торговом центре посреди ночи. Магазины закрыты, роллеты опущены, за стеклом виднеются аккуратно расставленные манекены, которые в этом свете выглядят подозрительно живыми. Время от времени я ловлю себя на том, что слишком долго смотрю на них, словно ожидаю, что они сейчас повернут голову.              Островки в центре зала остаются открытыми, как будто специально для таких идиотов, как я, которые решили устроить здесь ночную прогулку. Я прохожу мимо одного, потом другого, машинально скользя взглядом по всякой ерунде, от которой сейчас нет никакого толка.              Вот бы сейчас магазин алкоголя. Желательно не самый дешевый. И желательно с чем-нибудь покрепче, чем пиво.              Потому что ощущение, что я оказалась внутри какого-то паршивого фильма про зомби, становится только сильнее. Пустой центр, тишина, ты один и ждешь, пока что-то выйдет из темноты. Только в фильмах обычно у людей хотя бы есть оружие. Или компания. Или мозги, чтобы не идти туда в одиночку.              Я невольно фыркаю себе под нос и продолжаю ходить, наматывая круги, будто от этого что-то изменится. Время тянется странно, вязко, как жвачка, и когда я в очередной раз поднимаю голову на огромные часы над выходом, понимаю, что прошло уже почти полчаса.              Полчаса. И ничего.              Я останавливаюсь посреди зала, упираю руки в бока и медленно выдыхаю.              — Ну привет.              Голос раздается слишком близко. Я резко оборачиваюсь, так быстро, что едва не теряю равновесие, и на секунду мне кажется, что сердце сейчас просто выскочит из груди. Он стоит в паре метров от меня, там, где секунду назад было пусто.              Тот самый парень.              Пустые глаза, в которых нет ни намека на нормальные эмоции, только холодное, чужое присутствие. Он стоит идеально прямо, как по линейке, руки четко по швам, спина ровная, ноги расставлены на ширине плеч. Не человек, а какая-то карикатура на человека, слишком правильная, слишком выверенная.              Я задерживаю на нем взгляд чуть дольше, чем стоит, просто чтобы убедиться, что он никуда не денется, если я моргну.              Не денется.              — Ну привет, — отзываюсь я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже все собрано в тугой узел. — Может поболтаем? Ну так, знаешь… о погоде, о маленькой зарплате, о жизни, которая пошла по одному месту. Или, — я чуть склоняю голову, не отрывая от него взгляда, — можем сразу перейти к монстру из подвала. Как тебе такой вариант?              Парень не отвечает. Он просто делает шаг ко мне, медленный, выверенный, будто заранее знает, куда я поставлю ногу в следующую секунду. Я машинально отступаю назад, не сводя с него взгляда, и между нами сохраняется одно и то же расстояние, словно мы привязаны друг к другу невидимой нитью. Он снова делает шаг, и я снова отступаю. И это повторяется, раз за разом, с какой-то пугающей точностью, пока до меня не доходит, что дело не в случайности и не в моем страхе.              Меня ведут. Причем ведут не хаотично, не просто оттесняя, а целенаправленно, аккуратно, будто я не человек, а фигура на доске, которую двигают в нужную сторону. За моей спиной постепенно вырастает темный провал служебного коридора, и именно туда он меня и подталкивает.              Я останавливаюсь раньше, чем упираюсь в стену, и резко меняю направление, уходя в сторону, к тому самому магазину одежды, куда меня недавно не взяли на работу. Ноги сами выбирают маршрут, не давая себе времени на сомнения, и я почти влетаю в открытое пространство перед витриной. Парень никак не реагирует на резкую смену траектории. Ни удивления, ни раздражения, ни попытки ускориться. Он просто разворачивается вслед за мной и продолжает двигаться с той же скоростью, с тем же холодным спокойствием, будто для него вообще не имеет значения, куда именно я иду.              И это выбивает сильнее, чем если бы он бросился вперед. Если он хочет напасть, то к чему вся эта медлительность, эти странные паузы, это ощущение, что он… наблюдает? А если не хочет, тогда что ему от меня нужно? Он ведь пришел. Значит, цель есть. Только вот какая именно, понять невозможно.              — Ну и долго мы… — начинаю я, сама не зная, зачем вообще открываю рот, больше чтобы не утонуть в тишине, чем из желания реально получить ответ.              Договорить я не успеваю. Где-то сверху раздается треск.              Сначала тихий, будто что-то слегка надломилось, но уже через секунду звук усиливается, разрастается, расползается по всему пространству, отражаясь от стекла и стен, превращаясь в глухой, неприятный гул. Он идет отовсюду сразу, эхом бьется о потолок, и становится невозможно понять, где именно источник.              Я инстинктивно замираю, вслушиваясь, пока звук не переходит в явный скрежет, словно по стеклу ведут чем-то тяжелым и острым.              — Все, — спокойно отвечает парень, и на его лице впервые появляется что-то похожее на кривую, чужую ухмылку. Он медленно задирает голову к потолку.              Я повторяю это движение почти автоматически, поднимая взгляд вверх, и в ту же секунду замечаю на стеклянной крыше что-то темное, огромное, расплывчатое, словно тень, которая не должна иметь формы, но все равно ее имеет.              Мысли не успевают оформиться. Стекло взрывается. Не просто трескается, а разлетается в тысячи осколков, которые с грохотом обрушиваются вниз, сверкая в тусклом свете, как дождь из острых лезвий. Я срываюсь с места, бросаясь в сторону ближайшего островка, пытаясь хотя бы частично укрыться, пригибаюсь, прикрываю голову руками, чувствуя, как осколки сыплются вокруг, ударяясь о пол, о стойки, о все, что попадается на пути.              И я почти успеваю. Почти.              Резкая, жгучая боль вспыхивает в бедре так внезапно, что из меня вырывается крик. Будто кто-то вогнал в ногу раскаленный кусок металла, и он тут же начал прожигать плоть изнутри. Я дергаюсь, теряя равновесие, и едва не падаю, в последний момент врезаясь плечом в край островка.              На секунду все смазывается.              Я машинально хватаюсь за бедро, и пальцы тут же становятся скользкими. Ткань пропиталась кровью почти мгновенно, теплая влага растекается под ладонью, а где-то внутри чувствуется тупое, пульсирующее давление. Осколок вошел не поверхностно, не царапиной, а глубже, застряв в мышце, и каждое малейшее движение отдается новой вспышкой боли, такой острой, что на секунду перехватывает дыхание. Я стискиваю зубы, пытаясь не заорать снова, и медленно, с усилием втягиваю воздух, ощущая, как сердце начинает колотиться быстрее, разгоняя кровь, которая и без того уходит слишком активно.              Наступить на ногу значит загнать осколки глубже, провернуть их внутри и добить то, что еще можно было спасти. И если я вдруг каким-то чудом переживу все это, то совсем не факт, что местная медицина сможет вытащить меня из состояния «ну, хотя бы жива». Перспектива остаться инвалидом в восьмидесятых звучит как очень плохая шутка, а я, как ни странно, на такие не подписывалась.              Перевязать надо. Прямо сейчас. Пока кровь не решила, что пора сваливать окончательно. Я дергаю край футболки, той самой долбанной униформы, которая еще пару минут назад казалась просто нелепой деталью образа, а сейчас внезапно становится жизненно необходимой, но ткань не поддается. Она тянется, скользит под пальцами, но не рвется, будто специально решила сыграть против меня в самый неподходящий момент.              — Да ты издеваешься…              Я не трачу время на вторую попытку. Рядом, на кассовом аппарате, лежит один из осколков стекла, достаточно крупный, с острым, неровным краем. Я хватаю его, даже не задумываясь, и провожу по ткани, стараясь надрезать ее ровно настолько, чтобы потом можно было оторвать полосу. Лезвие стекла цепляет кожу на ладони почти сразу. Резкая, быстрая боль отзывается в пальцах, и я чувствую, как кожа расходится, но даже не останавливаюсь. Это сейчас вообще не в приоритете. Кровь из ладони теплая, липкая, но на фоне того, что происходит с ногой, это выглядит как мелкая царапина.              Ткань наконец поддается, рвется с глухим треском, и я тут же обматываю бедро, стараясь зажать рану как можно плотнее. Пальцы дрожат, но работают быстро, почти автоматически, как будто тело само знает, что делать, пока голова только догоняет. Когда я тяну ткань, затягивая импровизированную повязку, давление на рану усиливается, и осколок внутри будто сдвигается, впиваясь глубже. Вспышка боли такая резкая, что на секунду темнеет в глазах. Она не просто жгучая, она рвущая, словно что-то внутри пытаются вывернуть наизнанку. Я сжимаю зубы до скрипа, чтобы не закричать снова, и все равно из груди вырывается глухой, сорванный звук.              — Твою… мать…              Я затягиваю сильнее. Еще. Пока не чувствую, как давление начинает хоть немного сдерживать кровь. Ткань быстро пропитывается, темнеет, липнет к коже, но хотя бы не дает ей свободно течь.              Все это занимает секунды. Реально секунды. Но внутри ощущается так, будто прошла целая вечность, в которой есть только боль, кровь и отчаянное желание не вырубиться прямо сейчас.              Я на секунду замираю, делая резкий вдох, заставляя себя вернуться в реальность, и только потом поднимаю взгляд туда, куда должно было рухнуть это… нечто.              Оно там. И находится гораздо дальше, чем я ожидала. Не рядом. Не над головой. Не в шаге от меня. На расстоянии. И самое странное не это. Оно не кидается. Не бросается вперед, не несется, сметая все на своем пути, как это должно было бы быть. Оно двигается медленно. Осторожно. Почти… выверенно.              Передние конечности, если их вообще можно так назвать, сгибаются, когда оно делает шаг. Движение чем-то напоминает собаку, которая пригибается к земле, прежде чем либо броситься, либо… черт его знает, что еще. В этом есть что-то неправильное, слишком осмысленное для существа, которое должно просто рвать и убивать.              Я пытаюсь найти хоть какую-то логику в его движениях, но в голове только одна мысль: ему некуда спешить. Он знает, что я никуда не денусь.              Он приближается медленно, давая мне эти секунды, которые внезапно становятся самым ценным ресурсом, который у меня есть. Только вот толку от них немного, потому что встать я не могу. Попытка даже слегка перенести вес на раненую ногу заканчивается новой волной боли, от которой тело сразу отказывается сотрудничать.              Мозг выдает единственное решение, которое хоть как-то укладывается в реальность, и я, не особо думая о том, как это выглядит со стороны, просто опускаюсь на пол, почти падая на задницу, и начинаю отползать назад. Руки упираются в холодный пол, скользят по мелким осколкам и пыли, пальцы цепляются за любую неровность, лишь бы оттолкнуться дальше. Здоровая нога помогает, отталкиваясь, но этого катастрофически мало. Движение получается медленным, дерганым, жалким.              Я бросаю быстрый взгляд назад и тут же замечаю, что за мной тянется темная полоса. Кровь. Не аккуратные капли. Не следы. Целая, мать ее, дорожка, по которой можно идти, не теряя ориентир.              Я отворачиваюсь, сжимая челюсть. С таким раскладом вопрос даже не в том, догонит он меня или нет. Я сама себя прикончу раньше. Просто истеку кровью, пока пытаюсь отползти на пару лишних метров.              Может, у меня что-то бы и вышло, если бы ситуация решила хотя бы на секунду сыграть честно, но вместо этого на плечи внезапно ложатся чьи-то ладони, тяжелые, холодные, и сжимают так крепко, что в ту же секунду становится ясно: дальше я не поползу. Захват не просто сильный, он выверенный, будто человек, стоящий за моей спиной, точно знает, куда нажать, чтобы лишить меня любой возможности дернуться.              Я чуть поворачиваю голову, насколько это вообще возможно, и краем глаза вижу его. Тот самый парень.              Он сидит за моей спиной, склонившись чуть вперед, и на его лице снова появляется эта кривая, чужая ухмылка, которая смотрится неправильно на человеческом лице. Ни раздражения, ни напряжения, ни даже интереса в привычном смысле, только какое-то холодное удовлетворение, будто он получил именно тот результат, на который рассчитывал с самого начала.              Конечно, доволен. Все идет по плану.              — Господи, мне бы ствол сейчас… — вырывается у меня почти шепотом, больше как рефлекс, чем как реальная надежда.              И в тот же момент, словно кто-то наверху решил, что с меня хватит издевательств, в торговый центр с грохотом врываются люди.              Сначала звук. Тяжелые шаги, короткие команды, скрежет дверей. Потом свет. Резкий, направленный, вырывающий из полумрака куски пространства. И только потом я понимаю, что это спецназ.              Они заходят быстро, слаженно, оружие уже поднято, стволы направлены вперед, движения отточены до автоматизма, как будто это не первый их заход в подобное дерьмо. На секунду возникает почти абсурдная мысль, что я, видимо, действительно начинаю предсказывать будущее, но времени на это осмысление нет.              Шквальный огонь обрушивается на тварь сразу. Звук выстрелов заполняет все пространство, грохот отражается от стен, от пола, от стекла, превращаясь в сплошной гул, от которого начинает звенеть в ушах. Пули бьют по монстру, врезаются, отскакивают, теряются в его массе.              Монстр полностью переключается на новую угрозу, словно я перестаю для него существовать в ту же секунду, как появляется что-то более важное. И пока он занят тем, что с нечеловеческой легкостью разбрасывает по сторонам людей в форме, словно те весят не больше тряпичных кукол, у меня появляется крошечное, но настоящее окно.              Мозг срабатывает быстрее, чем приходит осознание.              Вокруг полно осколков. И у меня еще есть одна рабочая рука.              Я хватаю ближайший, не выбирая, просто тот, что лежит ближе всего, сжимая его так, что острые края впиваются в ладонь, и резко разворачиваюсь, вкладывая в движение все, что осталось. Осколок входит в плечо парня с глухим, неприятным сопротивлением, будто я вгоняю его не в живую плоть, а во что-то более плотное, чужое. Я чувствую, как его пальцы на одной руке рефлекторно разжимаются, захват слабеет, но вторая рука остается на месте, будто ничего и не произошло.              Ему не больно. Вообще. Ни дергания, ни попытки отшатнуться, ни инстинкта схватиться за рану. Он просто продолжает держать, как будто я только что ткнула его не стеклом, а чем-то совершенно незначительным.              — Да ты издеваешься…              Я выдергиваю осколок, чувствуя, как он выходит с тем же неприятным усилием, и, не давая себе времени на сомнения, выворачиваюсь, насколько позволяет положение, и бью снова, уже ниже. В ногу. На этот раз его тело дергается чуть заметно, и хватка, наконец, ослабевает.              Вот теперь мы хотя бы на секунду на равных.              Я выскальзываю, буквально выползая из-под его рук, и, не оглядываясь, начинаю отползать назад, отталкиваясь руками и здоровой ногой, стараясь увеличить дистанцию хоть на метр, хоть на два.              Я успеваю. Примерно на два метра. А потом рядом с нами падает тело. Один из людей в форме, которого только что швырнули через половину зала, врезается в пол с глухим ударом. Шлем слетает где-то в полете, отскакивает в сторону, а сам он падает затылком прямо на мраморную плитку.              Хруста я не слышу. Но мне он и не нужен. Кровь начинает растекаться вокруг его головы слишком быстро, чтобы оставлять хоть какие-то иллюзии. Темное пятно расползается по светлому полу, и становится ясно, что он уже никуда не встанет.              Зато его автомат все еще при нем. Ремень перекинут через плечо, оружие болтается сбоку, почти касаясь пола, и в этот момент это единственное, что вообще имеет значение. Я тянусь к нему, игнорируя боль в ноге, в пальцах, в голове, расстегиваю крепления, пальцы плохо слушаются, скользят по зажимам, но в конце концов поддаются, и я вырываю автомат, прижимая приклад к плечу.              Тяжелый. Непривычный. Но сейчас не до удобства.              Я дергаю курок. Отдача бьет в плечо резко, почти выбивая дыхание, но я не отступаю. Пули уходят в сторону твари, и тут даже не нужно целиться — она огромная, занимает половину пространства, промахнуться сложно.              И после третьего выстрела я вдруг понимаю, что звук идет только от меня. Стрельба вокруг стихает.              Я резко перевожу взгляд по залу, и внутри что-то обрывается. Они все лежат. Кто-то неподвижно, кто-то в неестественных позах, кто-то еще дергается, но уже понятно, что это не борьба, а остаточные движения. Пол вокруг усеян телами, оружием, осколками, и ни одного человека, который продолжал бы бой.              Все мертвы. Все.              Я закусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови, и на секунду хочется просто бросить оружие и закрыть глаза, потому что если скоординированный обстрел группы подготовленных людей не дал результата, то моя одиночная попытка выглядит как шутка. Плохая. С очень предсказуемым концом.              Но если уж мне суждено сдохнуть, то точно не с полупустой обоймой.              — Хрен там…              Я снова нажимаю на курок. Отдача снова бьет в плечо, пули снова уходят в цель, и снова не происходит ровным счетом ничего. Ни замедления, ни реакции, ни даже намека на то, что это имеет хоть какой-то эффект.              Я стреляю еще. И еще. Счет теряется где-то после десятого выстрела, потому что внимание начинает расплываться. Звук становится глухим, будто его накрыли ватой, руки тяжелеют, пальцы хуже слушаются, и даже удерживать оружие становится сложнее.              И все это время он не спешит ко мне. Не бросается. Не добивает. Стоит. Смотрит. Ждет.              И эта странность, которая сначала цепляла, постепенно теряется где-то на фоне боли, усталости и нарастающей темноты, которая начинает затягивать края зрения.              Мир вокруг плывет. Линии теряют четкость, свет размазывается, звуки уходят куда-то далеко, и даже палец на спусковом крючке уже не ощущается как свой.              Я еще пытаюсь держаться. Еще секунду. Еще одну. И прежде чем темнота окончательно накрывает, я замечаю вспышки. Яркие. Рваные. Цветные.              Фейерверки?       

Стив Харрингтон

      Я шел сюда с вполне конкретной целью, с планом в голове, пусть и хреновым, но хотя бы каким-то, а в итоге влетел в картину, которая больше напоминала бред под температурой, чем реальность. И самое обидное, что даже не я первым понял, что происходит, хотя, казалось бы, должен был.              План Уилла и Лукаса, каким бы безумным он ни звучал на словах, работал. Истязатель разума дергался, терялся, словно не мог зацепиться за пространство, и вспышки фейерверков, которые мы с таким энтузиазмом тащили, реально наносили ему урон. Я видел это своими глазами: каждый взрыв будто прожигал его плоть, оставляя темные, дымящиеся провалы, и от этого он двигался рвано, неуверенно, как сломанный механизм.              Мы рассредоточились по второму этажу, заняли разные точки, и стрельба шла почти непрерывно. Грохот, вспышки, крики — все смешалось в один сплошной шум, от которого начинала болеть голова, но останавливаться никто не собирался. Я как раз поджигал очередной фитиль, когда ко мне буквально подлетела Нэнси.              — Нужно спуститься, прикрыть Джонатана, — бросила она, даже не повышая голос, но так, что я услышал ее сквозь весь этот ад. Потом коротко кивнула вниз. — Возьмем оружие и будем стрелять, пока он не вытащит Бэкс.              Имя этой странной девчонки ударило по ушам неожиданно резко, будто кто-то дернул за нерв. Я на автомате перевел взгляд туда, где заметил ее еще в самом начале, когда мы только ворвались в центр.              Она лежала без сознания.              Почти неподвижно, среди всего этого хаоса, будто выброшенная за пределы происходящего. В руках у нее все еще было оружие, винтовка или что-то вроде того, и это выглядело дико: человек, который вообще не должен был здесь оказаться, лежит с оружием в руках посреди бойни, и никто, кроме нас, не может к ней подобраться.              А Джонатан уже двигался к ней. Медленно. Осторожно. Ползком, прячась за островками, за стойками, за всем, что хоть как-то могло его прикрыть. Он не дергался, не паниковал, просто шел к цели, метр за метром, и я видел, что он уже близко. Слишком близко, чтобы отступать, но недостаточно, чтобы дотянуться. Я коротко кивнул Нэнси, не тратя время на слова, и двинулся за ней. В голове мелькнула мысль о Робин и Дастине, которые остались на холме, и, если честно, это было даже к лучшему. Они бы рванули за мной без раздумий, а мне сейчас и без того хватало проблем. Если уж не могу защитить всех, то хотя бы не потащу за собой лишних людей.              Мы быстро пересекли коридор и уже почти добрались до лестницы, когда все пошло по новой, еще более хреновой траектории. Монстр дернулся, резко, с какой-то дикой силой, и удар пришелся в одну из несущих колонн. Звук был такой, будто внутри здания что-то лопнуло, не просто треснуло, а именно сломалось. Колонна не выдержала.              Я даже не сразу понял, что происходит, только почувствовал, как пол под ногами на секунду дрогнул, а потом начал оседать. Часть второго этажа буквально поползла вниз. Мы с Нэнси замерли одновременно, как по команде, и оба повернули головы в одну сторону, туда, где еще несколько минут назад стояла Макс. Она занимала позицию чуть в стороне, контролировала сектор, и я отчетливо помнил, где именно она была.              Теперь там было пусто. Ни ее, ни даже намека на движение. Секунда тянулась слишком долго, пока мозг судорожно перебирал варианты, и только потом до меня дошло, что это не плохо.              Это хорошо. Она успела уйти.              Я шумно выдохнул, сам того не замечая, и на мгновение закрыл глаза, сбрасывая напряжение, которое накрыло так резко, что даже плечи свело. Только детских смертей мне сейчас и не хватало.              Нэнси добралась до ближайшего автомата первой, действуя так быстро и уверенно, будто делала это не в первый раз. Она коротким, резким движением сдернула оружие с тела, даже не глядя на лицо человека, которому оно еще недавно принадлежало, и тут же сунула его мне в руки.              — Стреляй в тварь, если она хоть на секунду обернется к Джонатану и Бэкс, — бросила она, глядя прямо на меня, и в ее голосе не было ни сомнений, ни паники, только четкое понимание, что именно нужно делать.              Я едва успел кивнуть, перехватывая автомат, как она уже сорвалась с места к другому телу, точно так же вытаскивая оружие, проверяя его на ходу и разворачиваясь обратно. Все это происходило настолько быстро, что у меня не было времени даже подумать о том, что я, по сути, впервые в жизни держу в руках не бейсбольную биту, а что-то, что реально способно убивать.              Мы встали в паре метров друг от друга, занимая позиции, и одновременно навели стволы на Истязателя разума, который все еще метался под вспышками фейерверков, дергался, как раненый зверь, но при этом не выглядел ни слабым, ни близким к поражению.              Я знал, что Нэнси умеет стрелять. Видел это раньше, и сейчас это ощущалось почти как опора в этом хаосе. А вот мои собственные навыки… если их вообще можно было так назвать, строились исключительно на просмотренных боевиках, где все выглядело гораздо проще, чем в реальности.              Когда мне наконец пришлось нажать на курок, я совершенно не был готов к тому, что произойдет. Отдача ударила в плечо так резко и сильно, что у меня на секунду выбило дыхание. Руки дернулись, ствол повело в сторону, и вместо того чтобы удержать линию, я потерял контроль над оружием уже после первых выстрелов. Пули ушли не туда, куда я целился, врезались в стены, в металлические конструкции, разлетаясь искрами.              Один из выстрелов прошел так близко к Джонатану, что я на мгновение просто замер. Полметра. Может, меньше. Он в этот момент как раз тянул Бэкс, таща ее через зал к дальней зоне с фастфудом, двигаясь быстро, но при этом осторожно, и если бы я дернул рукой чуть сильнее, все могло закончиться совсем иначе.              — Стив! — резко окликнула меня Нэнси, и в этом крике уже было не просто предупреждение, а раздражение вперемешку с тревогой.              Я машинально пожал плечами, даже не глядя на нее, как будто это могло хоть как-то объяснить мою криворукость, хотя сам прекрасно понимал, насколько это выглядело идиотски. Я снова поднял автомат, пытаясь выровнять дыхание и заставить руки перестать дрожать, но в этот момент что-то изменилось.              Движение. Не там, где был монстр. В стороне. Там, куда двигался Джонатан.              Я резко перевел ствол, не думая, просто реагируя на инстинкт, и уставился в темноту, из которой постепенно вырисовывался силуэт. Он вышел медленно, подволакивая ногу, будто каждый шаг давался ему с усилием. Билли.              Его невозможно было перепутать ни с кем другим. Та же фигура, та же походка, но что-то в нем было не так, и это чувствовалось сразу, на уровне инстинкта. Взгляд пустой, движения слишком ровные, слишком… чужие. И он шел прямо к ним. К Джонатану и Бэкс.              — Стив, нет! — раздался крик Макс откуда-то сверху, резкий, отчаянный, пробивающийся сквозь весь этот шум. — Не стреляй! Билли!              Я слышал ее, но в этот момент все словно ушло на второй план. Между ним и ними оставалось меньше пары метров. Два шага. Может, три.              Джонатан все еще был занят тем, чтобы пытался вытащить Бэкс, и если Билли доберется до них раньше, чем он успеет что-то сделать, у него просто не будет шансов.              Мой автомат был направлен прямо на него. Четко. Ровно.              Я видел цель. Я знал, что нужно сделать. И не мог нажать на курок.              Дело было даже не в крике Макс, хотя он все еще звенел где-то на краю сознания. Дело было в том, что передо мной стоял не монстр, а человек. Живой. Настоящий. Дышащий. Да, под контролем. Да, уже почти не он. Но все равно человек.              И мысль о том, что я должен сейчас нажать на спуск и просто… оборвать это, врезалась в голову так, что тело просто отказалось подчиняться. Пальцы будто онемели, застыли на крючке, не двигаясь ни вперед, ни назад.              Все внутри кричало, что надо стрелять. Что если я не сделаю этого сейчас, кто-то умрет. Но одновременно с этим что-то другое, упрямое, тяжелое, не давало сдвинуться с места.              Потому что одно дело бить кого-то битой. И совсем другое — вот так, с расстояния, нажать на курок и решить, что этот человек больше не имеет права дышать.              И я просто застыл.