Солнце и дракон

В комнате царил густой, обволакивающий полумрак. Человек, сидевший за массивным дубовым столом, не любил яркого света — свет делает намерения слишком очевидными, а тени, напротив, помогают им обрести плоть. Он лениво перекатывал между пальцами монету, слушая, как тонко звенит металл в тишине, нарушаемой лишь сухим потрескиванием свечи. Его мысли плели сеть вокруг вести, пришедшей от одной из "пташек" Вариса. Тот факт, что после долгого терпеливого подрезания нитей, он вырвал эту драгоценную весть из лап Паука, доставлял ему истинное физическое удовольствие. Человек давно понял: Пересмешник всегда окажется хитрее, ведь он не просто подслушивает чужие песни, он присваивает их себе. Весть была невероятной, почти кощунственной. Дракон у Старков. Принцесса, воскресшая из могилы, в которую ее никто не клал. Наследница династии завоевателей, обладающая силой подчинять плоть и волю. Пересмешник никогда не верил в магию — он верил в активы. И сейчас он осознавал, что в руках волчонка Старка оказался самый ценный актив в Семи Королевствах. В его голове пазл сложился в картину, от которой захватывало дух. Он прикрыл глаза, и в его воображении возникла метафора, которую он лелеял уже несколько ночей. Древнее пророчество о трех головах дракона. Мир привык думать, что это сказка о всадниках, но он видел в этом иную, более изящную истину. Для идеального союза нужны были стихии. Лёд — рыжеволосая северная дева с прозрачными глазами, чье имя станет ключом к холодным землям и нерушимой верности знаменосцев. Пламя — дракон, чье имя заставит Дорн вскипеть, возвращая долги крови. Разум — третья голова. Тот, кто соединит эти две стихии и направит их ярость в нужное русло. Он не был драконом по крови, но собирался стать волей этого зверя. Он станет тем, кто свяжет Лёд и Пламя воедино, превращая хаос войны в лестницу к триумфу. — Три головы, — едва слышно прошептал он в пустоту комнаты. — И только один венец. Время названных и самоназванных королей обращалось в пыль. Новая партия начиналась не на полях сражений, а здесь, в тишине кабинета, где один человек уже примерил на себя роль творца истории. *** Рассвет над Риверраном был бледным, подернутым серой дымкой, которая медленно поднималась от слияния рек. Гермиона стояла у открытого окна. Свежий утренний воздух, пахнущий тиной и влажной землей, заполонил лёгкие, заставляя кожу покрываться мурашками, но она не спешила закрывать створки. Холод помогал удерживать связь с реальностью. Внизу, разбиваясь о мощный фундамент замка, рокотали воды одной из рек. Камнегонка — так ее звали. Гермиона смотрела, как поток, неумолимый и яростный, нес щепки и палую листву. В этом движении ей виделось отражение собственной судьбы: её тоже подхватило течением этого чужого мира, и с каждым днем берега её прошлой жизни становились всё более размытыми. Однако в это утро больше всего ее терзало послевкусие вчерашнего вечера. И даже острый по смыслу разговор с Джейме Ланнистером оказался где-то на задворках ее сознания. Стоило прикрыть глаза, как воспоминания вновь отправляли сердце в свободный полет. Взгляд Робба Старка, глубокий и темный... Гермиона не ощущала подобного прежде. Её скудный опыт — пара неумелых поцелуев с Виктором Крамом и отвратительные домогательства Кормака Маклагена — даже ставить в один ряд с тем, что произошло вчера, было нелепо. Поцелуй Робба был полон жизни. Жизни, объяснения которой Гермиона не могла найти, но которая существовала так же реально, как эта река и ее сестра. Как этот воздух и это солнце. Ее каждый день терзал вопрос, было ли это солнце общим для нее и ее друзей? Ответов она пока не нашла, но знала точно только одно: эти несколько дней в ином мире были по ощущениям сродни нескольким месяцам. Внутри неё что-то изменилось безвозвратно. И это пугало Гермиону. Если когда-нибудь она найдёт путь обратно, то сможет ли забыть этот воздух, эту землю, ее историю и ее людей? Сможет ли она забыть короля Севера и его объятия? Мысли вновь зароились вокруг вчерашней ночи. Когда пальцы Робба запутались в её кудрях, время в комнате будто застыло. Поцелуй был неизбежен. Он был горьким от тревоги, которой дышал весь замок, и сладким от обещания тепла, в котором они оба отчаянно нуждались. Но в самый пик, когда сердце готово было пробить грудную клетку, Гермиона отшатнулась. Испуг — чистый, первобытный страх перед тем, как легко она готова была раствориться в нем, забыв о доме и самой себе — заставил её сделать шаг назад. Она до сих пор видела, как в глазах Робба вспыхнуло острое непонимание, сменившееся ледяной броней долга. Его уход был стремительным, а звук захлопнувшейся двери до сих пор эхом отдавался в её голове. "Я должна уйти, — думала Гермиона, наблюдая, как первые лучи солнца окрашивают воду. — Кейтилин Старк права... я здесь туман". Так, изъедая себя мыслями, Гермиона простояла у окна до той поры, пока снизу не стали доноситься звуки набиравшего ход дня. К Гермионе зашла девушка из прислуги. Принесла завтрак из вареных яиц, хлеба и вина и помогла ей привести себя в порядок. Местный быт был не самой сложной составляющей пребывания Гермионы в этом мире. Однако она никак не могла привыкнуть к слугам, которые норовили услужить в самых, казалось, интимных вещах, и к вину, которое здесь подавали вместо воды. Гермиона попросила девушку унести кувшин и в следующий раз вскипятить для нее обычную воду. Та удивилась, но покорно удалилась. Гермиона планировала отправиться в лазарет, когда к ней постучал Ник: — Леди Гермиона, леди Старк просит вас подняться в покои лорда Талли. Ему стало совсем худо... Гермиона глубоко вздохнула, расправляя плечи. Чувство вины и личные терзания мгновенно отошли на второй план, вытесненные сосредоточенностью. Покои лорда Хостера Талли встретили её тяжелой атмосферой. Окна здесь были плотно зашторены, а воздух пропитался горьким запахом макового молока, пота и того специфического, ни с чем не сравнимого аромата угасающей жизни, который теперь Гермиона запомнит на всю жизнь. В центре огромной кровати под балдахином лежал человек, болезненно осунувшийся. Кейтилин Старк стояла у изголовья. Идеально ровная спина, и только судорожно сцепленные пальцы выдавали её состояние. Рядом местный лекарь, мейстер, что-то тихо шептал, перебирая склянки. Гермиона подошла ближе, отметив желтушность глаз и истощение лорда. Она осторожно опустила ладонь на его сухой, горячий лоб. — Мейстер говорит, боли стали невыносимыми, — тихо произнесла Кейтилин. — Вы... можете что-то сделать? Гермионе не нужно было обладать глубокими познаниями магловской медицины или сложной колдомедицины, чтобы распознать недуг. Память подбросила образ бабушки Эленор — та угасала от рака желудка точно так же. Однако, чтобы не оставить места сомнениям, Гермиона едва заметно достала палочку из рукава. Короткий шепот заклинания из справочника по колдомедицине начального уровня заставил кончик дерева едва уловимо потеплеть. Магический импульс прошел сквозь тело старика, и Гермиона почувствовала его — тяжелый, черный узел в глубине живота, высасывающий из лорда Хостера последние силы. Это была не рана от меча, которую можно затянуть, и не проклятие, которое можно снять контрзаклятием. Это была сама природа, обернувшаяся против плоти. — Маковое молочко — это все, что может помочь, — мягко ответила Гермиона. — И в моих землях эта болезнь забирает людей чаще всех остальных. Если она зашла так далеко, моя магия здесь также бессильна. Я ничем не могу помочь, леди Кейтилин. Я искренне сожалею. Похороны лорда Хостера состоялись на закате следующего дня. Речные земли прощались со своим сюзереном в строгом соответствии с традициями. Гермиона стояла на берегу, кутаясь в теплую накидку. Она наблюдала, как Эдмар Талли и младший брат покойного лорда, Бринден Талли, или "Черная Рыба", как звали его за глаза, спускали ладью на воду. Огненная стрела прочертила в небе дугу и вонзилась в солому, устилавшую дно лодки. Огонь вспыхнул мгновенно, отражаясь в Камнегонке. Гермиона стояла позади Робба. За последние дни эта потеря стала для него второй. Она помнила ту сцену на холме, когда впервые позволила себе приблизиться к этому человеку. Как много всего он пережил, и как многое ему ещё предстоит пройти... Робб Старк не был похож на человека, который нуждался в жалости или сочувствии, но сердце Гермионы Грейнджер сжалось от вида его напряженных плеч под тяжелым меховым плащом впереди себя. Она сама не поняла, как это произошло: её рука потянулась к нему, пальцы едва ощутимо коснулись его ладони. Робб вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он крепко переплел свои пальцы с её, сжимая их так, будто вся его невысказанная боль и отчаянная надежда нашли выход в этом молчаливом жесте. *** Шла третья неделя с тех пор, как знамена с изображением волков заполнили двор Риверрана, и четвертая — с того мига, как жизнь Гермионы Грейнджер дала трещину. Почти месяц врастания в чужую почву. Прошлое к её ужасу выцветало, становясь полузабытым сном. Для войска Старков и их союзников Талли это было время зыбкого, обманчивого затишья перед большой бурей. Король Севера готовился к большому походу на Запад. В общих чертах Гермиона была посвящена в стратегию Робба. Путь на столицу был заблокирован для северян войском Ланнистеров, что осели в замке, называемом Харренхолл. Робб планировал выманить отца Джейме Ланнистера оттуда, совершив набег на его земли. Но, насколько знала Гермиона, ситуация осложнялась отсутствием каких-либо открытых маршрутов. Кроме того, объединенное войско Старков и Талли ежедневно укреплялось за счет поступления в него вассалов последних. Самые дальние лорды Речных Земель все еще были в пути к Риверрану. Передвижения и обмен вестями здесь требовали огромного времени. Не было порталов, нельзя было трансгрессировать. Камины не отправляли людей за сотни миль. Вороны, доставлявшие письма, не были надёжными и быстрыми, как совы. А чтобы договориться о чем-либо, приходилось отправлять целые посольства. Так, например, Робб отправил своего названного брата, воспитанника его отца, Теона Грейджоя на его родину — Железные острова, для того, чтобы убедить отца последнего вступить в союз со Старками. Как скоро придёт ответ, будет ли заключен союз и когда король Севера выступит в поход, Гермионе оставалось только гадать. Она избегала его. И он, казалось, отвечал тем же. С того поцелуя и краткого взаимодействия на похоронах лорда Хостера, они не пересеклись ни разу. И Гермиона позволила себе мрачным реалиям вытеснить тот поцелуй из её головы. Днем Гермиона пропадала в лазарете, прячась в работе от собственного одиночества. Солдаты больше не ужасались при виде её палочки. Суеверный страх перед "мейгой" сменился немым обожанием. Ник говорил, что "леди мейга" стала для северян живым талисманом: целительницей, почти святой, которая не боялась грязи, болезней, возвращая многим здоровье одним движением руки и тихим словом. Конечно, солдаты, как и сам Ник, преувеличивали. Но им не с чем было сравнивать. Для людей, впервые столкнувшихся с магией, ее личность казалась сакральной. Вечерами Гермиона уходила в библиотеку Риверрана. Здесь она пыталась найти хоть какой-то намек или упоминание о мире, из которого она прибыла. Местная библиотека не была похожа на ту, к которой привыкла Гермиона в Хогвартсе. В ней не было парящих под потолком свечей, уютных кресел и стеллажей, уходящих в бесконечность, где книги сами прыгали в руки. Библиотека Риверрана располагалась в приземистой башне, зажатой между двумя крепостными стенами. Здесь всегда было сыро. Воздух казался тяжелым, пропитанным запахом плесени, пыли и речной влаги, которая просачивалась сквозь узкие окна-бойницы. Книг было немного — Вестерос не баловал своих жителей печатным словом. Да и печати, как таковой, в силу уровня развития не было. Большую часть собрания составляли тяжелые свитки, перевязанные истлевшими кожаными шнурками, и массивные фолианты в переплетах из дерева или грубой кожи. Многие трактаты пострадали от времени и небрежности: страницы слиплись от сырости, а чернила выцвели до состояния едва различимых теней. Здесь не было четкой системы каталогов — лишь хаос из родословных, записей о сборах урожая пятидесятилетней давности и песенных баллад. Гермиона проводила здесь вечерние часы, перебирая фолианты. Каждый раз, когда её пальцы касались пергамента, исписанного на английском — "общем языке", как его называли в Вестеросе, — по спине Гермионы пробегала дрожь. Чистота слога, знакомые до боли обороты и грамматические конструкции... это было единственным, что связывало её с домом, и одновременно тем, что пугало больше всего. Она не могла найти этому логического объяснения: люди здесь говорили на её языке, писали на её языке, но никто из них никогда не слышал ни об Англии, ни о англичанах. Эта лингвистическая аномалия была живым доказательством связи между мирами, но природа этой связи оставалась немой, скрытой за веками чужой, пугающей истории. Этот вечер не стал исключением. Гермиона сидела за грубым столом, освещенным единственной оплывшей свечой. Перед ней лежал массивный, потемневший от времени фолиант — "История дома Таргариенов". Книга начиналась сразу с момента высадки на континент Эйгона Завоевателя. О том, что было до, о Древней Валирии и её гибели — том, о чем ей рассказывал в дороге Ник — страницы хранили молчание. Гермиона быстро пробегала глазами по строкам, описывающим, как триумфальное шествие Эйгона и его сестер-жен превратило королевства в единое целое. И лишь Дорн, выжженные солнцем земли на юге, остался непокоренным. Гермиона невольно задержала взгляд на строках о дорнийцах, чьим девизом стали слова: "Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся". Мартеллы. Она вспомнила рассказ пленника Старков о бедной принцессе Элии Мартелл и её детях, жестоко убитых по приказу отца того же Ланнистера и по её коже пробежали мурашки. Перевернув страницу, Гермиона наткнулась на текст, написанный очень мелким почерком, отличным от предыдущего, словно это была поздняя приписка. "Песнь Льда и Пламени". Автор приписки отметил, что точный текст песни-пророчества Эйгона Завоевателя не сохранился и далее идет лишь примерная его реконструкция: "Придёт час, когда с далёкого Севера накроет мир долгая ночь — вековая тьма и лютый холод, что испьёт дыхание жизни. Тогда Вестерос, сплотившись, должен встать единым щитом, а на троне — воссиять Таргариен: король или королева, чья воля соединит живых в битве против самой смерти. В том — Песнь Льда и Пламени". Гермиона перечитала строки дважды, вглядываясь в каждое слово, на тот невероятный случай если в них была зашифрована формула её возвращения домой. А затем заметила краткую, едва различимую приписку чуть ниже, оставленную чьей-то уверенной рукой: "У дракона три головы". Гермиона закрыла книгу. Глухой звук разнесся под сводами башни. Она устала. Иголку в стоге сена было проще найти, чем хотя бы намек на земли, не отмеченные на картах вестеросцев. Никаких аномалий, никаких «точек соприкосновения» — только бесконечные войны, интриги и династии, чьи имена она едва успевала запоминать. Она чувствовала себя так, словно билась в невидимое стекло. Книги, её единственные верные союзники во всех бедах, на этот раз молчали, предлагая из самого таинственного лишь легенды о драконах. Затушив огарок свечи, Гермиона вышла из библиотеки. Вечерний воздух Риверрана был густым и влажным. Она брела по переходам замка, почти не видя дороги, пока наконец не добралась до своей постели. "Может, тот самый Эйгон и его сестры прибыли из Британии. Отсюда — драконы и магия у потомков..." — эта мысль была нелепой, но засыпавшая Гермиона всерьёз пообещала себе об этом подумать, когда проснётся. *** Кейтилин нашла сына в солярии, когда густые синие сумерки уже окончательно поглотили Риверран, оставив лишь дрожащие блики факелов на зубчатых стенах. В комнате было душно. Вечный запах растопленного воска и старого пергамента был приправлен ароматами остывающего ужина, к которому Робб так и не прикоснулся. Сын склонился над картами. Тень пролегла между его бровей глубокой складкой. — Королю нужны силы не только на поле боя. Ты должен поесть, Робб. — Серый Ветер нашел её, мама, — произнес он, игнорируя ее заботу. В его голосе звучал азарт. — Козья тропа в скалах Золотого Зуба. Ланнистеры стерегут главную дорогу, но мы пройдем там, где они ждут нас меньше всего. Мы обрушимся на их земли, пока Тайвин заперт в Харренхолле. Кейтилин подошла к столу, глядя на пометки. План был дерзким, но расчетливым. Робб и его лорды вот уже несколько недель искали пути выхода из блокады. Наконец, выход был найден. И вновь благодаря острому уму ее сына. Кейтилин улыбнулась. Она все ещё не могла поверить, что её первенец повзрослел. И не просто повзрослел, а думал и действовал, как мужчина, закалённый опытом битв. Кейтилин гордилась им, Эддард вложил в Робба все самое лучшее от себя. — Чтобы этот маневр имел успех, нам нужны союзники, Робб. Ты отправил Теона к его отцу, что насчет Ренли Баратеона? — Я отправлю к нему кого-то из лордов, — Робб наконец поднял глаза, и Кейтилин увидела в них бездонную усталость, которую не мог скрыть даже юношеский пыл. — Нет. Лорды будут мериться гонором. Я поеду к Ренли сама. Робб резко выпрямился, его плечи под тяжелым меховым плащом напряглись. — Это опасно. Дороги кишат мародерами и дезертирами. Тебе было бы безопаснее здесь, за стенами Риверрана. Я не хочу рисковать тобой, мама. Только не тобой. — В это время для нас больше не осталось безопасных мест, сын мой, — печально отозвалась Кейтилин, коснувшись его щеки. Кожа была грубой и холодной. — Если поеду я, союз будет иметь вес. Ренли увидит в моих глазах не просто требования короля, а всю скорбь нашего дома и ненависть к нашему общему врагу — Ланнистерам. Робб долго молчал, вглядываясь в линии дорог на карте, освещенной догорающим огарком, прежде чем неохотно кивнуть. — Хорошо. Но ты возьмешь лучшую охрану. Тишина, воцарившаяся между ними, внезапно стала удушливой. Кейтилин сжала край плаща, чувствуя, как сердце обливается кровью. Каждое утро и каждую ночь она просыпалась и засыпала с одной и той же жалящей сердце мыслью. — От Арьи всё еще нет вестей... Моя маленькая девочка, — её голос дрогнул. — Где она? Жива ли? Робб поднялся со своего места и шагнул к ней. Он крепко сжал её плечо. Его хватка была железной, но в голосе послышалась успокаивающая мягкость: — Арья даст фору многим моим лордам, мама. Она дикая, как волчица, и хитрая, как лиса. Она не даст себя обидеть. Мы вернем их обеих, клянусь тебе всеми богами — и старыми, и новыми. Робб вернулся к столу, и на его лице вновь отразилась сосредоточенность. В окне промелькнула молния, предвещая ночную грозу. — Рикард Карстарк требует крови. Он свирепствует, каждое утро и каждый вечер требуя выдать ему Цареубийцу. — И что ты решил? — тихо спросила она. — Мое самое заветное желание — самолично вырвать подлое сердце Ланнистера из его груди, — в голосе Робба послышался глухой рык. — Но пленник — наш единственный щит. Он останется здесь, в Риверране, под присмотром Эдмара. Твоему брату хватит ума и преданности, чтобы сохранить Ланнистера в цепях. Тащить его в его же земли, где каждый крестьянин может попытаться его отбить — безумие. Карстарк отправится в поход со мной, там у него будет возможность выплеснуть гнев на поле боя. Кейтилин кивнула. Эдмар был порывист, но он любил племянника и понимал, что жизнь Цареубийцы — это жизнь их девочек. Она уже направилась к выходу, но в дверях остановилась, затаив дыхание. Вопрос, который она хранила в себе, сорвался с губ тихим шепотом. — А что леди Гермиона? Она увидела, как Робб на мгновение замер. Это была едва уловимая заминка, но Кейтилин, знавшая каждую эмоцию сына, поняла всё. По тому, как окаменела его спина, как потемнел взгляд, стало ясно: эта чужестранка пустила в его душе корни гораздо глубже, чем Кейтилин смела надеяться. — Её искусство пригодилось бы в походе, — сухо ответил Робб, выстраивая вокруг своих чувств неприступную стену. — Но я не имею права тащить молодую девушку на войну. Не имеет права и не хочет подвергать её опасности. — В Риверране еще много раненых, им всё еще нужна её помощь, — продолжал Робб, не глядя на мать. — Здесь она будет полезна... и будет в безопасности. Я обещал ей защиту. Кейтилин это устраивало. Мейга останется здесь, вдали от её сына и его растущей страсти. Но материнский инстинкт не дал ей промолчать. — Робб, она чужеземка. Мы ничего не знаем о ней, о её прошлом. Оставь Эдмару указание не спускать с неё глаз. — Мама, — перебил её Робб, и в его голосе прорезалась сталь. — Я доверяю ей. И меня удивляет, что она все еще не убедила тебя в своей лояльности. Она спасла мне жизнь дважды. Спасает моих людей каждый день. Ничего не требует, кроме крова и защиты, и не строит никаких интриг. Как ты можешь сомневаться в ней? Твой друг в столице обещал помочь отцу, но отец мертв, а ты не ставишь личность своего друга под сомнение. Уверяешь, что в столице у нас есть свой человек. — Петир мне как брат. Это бесчестно сомневаться в нем... — Для меня бесчестно сомневаться в той, кто вдохнул в меня жизнь на пороге смерти. Кейтилин внимательно посмотрела на сына, в самую глубину его честных, упрямых глаз. — Ты обещал лорду Фрею жениться на одной из его дочерей. Не забывай об этом. Слово короля не может быть пустым. — Я сдержу его, — ответил он, но в его голосе не было энтузиазма, лишь сухая верность долгу. — Тогда не давай надежд ни себе, ни этой девушке, — Кейтилин положила руку на холодную железную щеколду. — Больнее всего, когда они разбиваются о долг. Оставив сына наедине с его картами и бременем, Кейтилин вышла в коридор. Ночной Риверран дышал сыростью, и холод камня, казалось, пробирал до самых костей, напоминая о близости зимы. Она шла по темным переходам, слушая эхо собственных шагов, и в голове её набатом звучали слова сына. Кейтилин знала: большая война за правду и трон только разгоралась, и её пламя еще поглотит тысячи жизней. Но здесь, в тишине замка, она увидела начало другой битвы — тихой, нежной и заведомо проигранной. *** Гермиона открыла глаза. Вместо мягкой темноты спальни её окружило бесконечное, слепящее ничто. Мгновение спустя хаос обрел форму, и она поняла, что стоит на коленях в снегу. Перед ней, уходя в свинцовое, низкое небо, высилась исполинская стена изо льда. Она была настолько огромной, что сознание отказывалось воспринимать её масштабы, словно это была не постройка, а застывший хребет самого мира. От стены веяло не просто стужей — мертвенным, первобытным холодом, который мгновенно прошил насквозь её тонкую сорочку, впиваясь в кожу тысячами ледяных игл. Гермиона действительно ощущала этот холод, он был реальнее всего, что она знала до сих пор. У самого подножия ледяного колосса, на девственно чистом снегу, сидела маленькая девочка. На вид ей было не больше трех лет, темные кудряшки выбивались из-под крошечного капюшона. Она беззаботно смеялась, играя с пушистым черно-белым котенком, совершенно не замечая ни пронизывающего ветра, ни яростной метели, начинавшейся вокруг. Этот контраст абсолютной невинности и смертельной угрозы заставил сердце Гермионы сжаться от ужаса. — Эй! — закричала она, но ветер поглотил звук, превратив его в тихий шелест. Гермиона поднялась с колен и попыталась двинуться в сторону ребенка, отчаянно желая схватить её и укрыть от мороза. Но ноги не слушались. Они словно превратились в камень или вросли в эту ледяную землю. Она не смогла сделать ни шагу, оставаясь беспомощной зрительницей в этом белом аду, пока тени у леса позади девочки не начали сгущаться. Гермиона задрала голову, пытаясь охватить взглядом вершину этого ледяного колосса. Там, где зазубренный край стены вгрызался в низкие тучи, едва заметно чернел силуэт человека. Он казался крошечной точкой на фоне бесконечной белизны, застывшим часовым на краю мира. — Помогите! — закричала она, срывая голос. — Здесь ребенок! Помогите же! Но ветер лишь насмешливо швырнул ей в лицо горсть колючего снега. Силуэт наверху не шелохнулся, словно был высечен из того же льда, что и сама стена. — Еще не время, — раздался спокойный, размеренный голос совсем рядом, перекрывая вой метели. — Он не слышит тебя. Гермиона резко обернулась, едва не потеряв равновесие. В шаге от неё, совершенно не замечая бушующего бурана, стоял Альбус Дамблдор. Его длинная серебристая борода была аккуратно заправлена за пояс, а глаза за стеклышками очков-половинок искрились тем пронзительным светом, который она помнила из своей прошлой, такой далёкой, жизни. — Профессор! — вскрикнула она, и в её груди вспыхнула безумная, отчаянная надежда. Она рванулась к нему, игнорируя оцепенение в ногах. — Профессор, заберите меня отсюда! Пожалуйста! Где я? Что это за место? Она взмолилась так, как никогда раньше, готовая ухватиться за край его мантии, словно за спасательный круг. Но Дамблдор не протянул руки. Он смотрел не на неё, а вдаль — туда, где за снежной пеленой тени начинали свое движение. Дамблдор медленно перевел взгляд на Гермиону. В его глазах не было привычной мягкости — лишь глубокое, вековое спокойствие. — Место не имеет значения, девочка, когда ты несешь его внутри себя, — произнес он, и его голос прозвучал отчетливо, несмотря на рев метели. — Ты спрашиваешь, где ты, но правильнее спросить — кто ты? — Я — Гермиона Грейнджер! — выкрикнула она, чувствуя, как лед пробирается к самому сердцу. — Я волшебница, студентка Хогвартса! Я хочу домой, к своим друзьям. Как мне найти путь? Помогите, молю! Дамблдор едва заметно покачал головой. Снежинки таяли, не долетая до его лица, словно наталкиваясь на невидимый барьер. Он сделал шаг назад, и его фигура начала медленно растворяться в белом мареве, становясь прозрачной. — Ищи не выход. Ищи предназначение. И путь сам найдет тебя. Помни... — Дамблдор поднял голову кверху. —... у дракона три головы. Он указал рукой куда-то далеко за пределы ледяного горизонта, туда, где небо над снежной пустыней внезапно окрасилось в тревожный цвет запекшейся крови. Гермиона зажмурилась от резкой вспышки жара, которая на мгновение прорезала арктический холод. — Вам суждено спеть эту песнь вместе... или замолчать навеки. Когда Гермиона снова открыла глаза, Дамблдор окончательно растворился. А тени, уплотнившиеся, отделились от леса. Они двигались бесшумно. Существа с глазами, сияющими подобно сапфирам. Холодные, ужасающие, смертоносные. Мертвецы приближались к девочке, которая всё еще беззаботно играла на снегу. Гермиона рванулась к ней, судорожно нащупывая палочку. — Ступефай! Конфринго! — выкрикнула она, но красные вспышки лишь бессильно рассыпались искрами. Вдруг из снежного вихря вынырнул всадник в золотых доспехах. Его меч сиял, он рубил мертвецов, защищая ребенка, и в его движениях было нечто такое, что заставило сердце Гермионы дрогнуть от смутного узнавания. Но существ было слишком много. Гермиона снова вскинула палочку, пытаясь вызвать Патронуса. Она отчаянно вспоминала Гарри, Рона, родителей... но эти образы выцветали, ускользая, словно песок. В этот момент девочка на снегу подняла голову и посмотрела Гермионе прямо в душу. "В тебе есть огонь, моя девочка. От отца и от матери", — прозвучал в её голове женский голос. Он был мягким и певучим, но в нем слышалась сила. Гермиона не помнила этого голоса, не могла визуализировать лицо, но каждая клетка её тела отозвалась на этот звук щемящей, почти болезненной ностальгией. Ей казалось, что она слышала его не в первый раз. Что его владелец был ей до боли знаком. "Правило трех "Н": Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся". — Экспекто Патронум! — закричала Гермиона. Сработало. Вместо выдры или серебристого облака из её палочки вырвалось иррациональное живое пламя, принявшее форму исполинского дракона. Огненный зверь взмыл над пустыней, превращая существ в пар. Гермиона управляла им, чувствуя, как жар течет по её венам. Она видела, что беззаботного ребенка по-прежнему отчаянно защищал рыцарь в сияющих доспехах. Её призрачный огонь был направлен ему в подмогу, выжигая пространство вокруг них, превращая ледяных мертвецов в пар и пепел. На мгновение ей показалось, что победа близка, что свет патронуса способен растопить саму смерть. Короткая заминка. Воздух вокруг внезапно застыл, обратившись в рой кристаллов. Пламя дракона дрогнуло, опаленное встречным, невозможным холодом. Гермиона резко обернулась, повинуясь инстинкту, и грудью наткнулась на ледяное копье синеглазого существа. Холод вошел в неё не как боль, а как тишина. Наконечник копья пронзил сердце, в котором только что бушевал жар, и мир вокруг начал стремительно гаснуть. Огненный дракон в небе рассыпался дождем искр, а рыцарь и ребенок под стеной подернулись серым туманом. Мир вспыхнул белым и исчез. Гермиона подскочила на кровати с надрывным, сиплым вдохом. В спальне Риверрана царила душная, липкая тишина, нарушаемая лишь безумным ритмом её сердца. — Нет... нет... — прохрипела она, хватаясь за грудь. Её била крупная, неконтролируемая дрожь. Руки не слушались, пальцы судорожно впивались в ночную сорочку прямо над сердцем, проверяя — цела ли? Кожа была холодной, как мрамор, и мокрой от ледяного пота. Ужас не уходил. Он стоял в горле горьким комом, мешая сделать полноценный вдох. В каждом темном углу комнаты ей мерещился сапфировый блеск глаз, а фантомная боль от копья всё еще пульсировала в груди, отдавая в позвоночник. Она попыталась встать, но ноги подогнулись, и Гермиона сползла на пол, обхватив себя руками в попытке унять дрожь. Сон был слишком осязаемым, слишком реальным. Гермиона заставила себя подняться. Она не могла объяснить своих действий. Ужас, еще секунду назад парализовавший мышцы, теперь гнал её вперед, превращаясь в чистый адреналин. Гермиона бежала по каменным переходам Риверрана. Сердце колотилось в горле. Возле покоев Робба двое гвардейцев Старков застыли неподвижными изваяниями. Прежде чем они успели заметить странное колебание воздуха, Гермиона взмахнула палочкой: — Конфундус! Стражники синхронно моргнули, их взгляды остекленели, и они послушно отступили в сторону, освобождая путь. Оказавшись перед тяжелой дубовой дверью, Гермиона резко сбросила маскировку. Воздух вокруг неё пошел рябью, и она снова обрела плоть — бледная, босая, с растрепанными кудрями и лихорадочным блеском в глазах. Она не думала о приличиях. Кулак с силой обрушился в дверь. Один раз, второй, третий. За дверью послышалась возня, тяжелые шаги, и засов со скрипом поддался. Робб открыл дверь, щурясь от резкого света настенного факела, горевшего в коридоре. Он был бос, в одних лишь тонких полотняных бриджах. Его грудь была обнажена, а волосы спутаны после сна. В руке он сжимал меч, но, увидев Гермиону, мгновенно опустил клинок. — Гермиона?.. Что... Он не успел договорить. Девушка нырнула под его руку, буквально врезаясь в него и пряча лицо на его груди. Её руки судорожно обхватили его торс, пальцы впились в горячую кожу, словно пытаясь убедиться, что он настоящий, что он теплый. Её била такая крупная дрожь, что зубы выстукивали дробь. Робб, окончательно стряхнув остатки сна, замер на мгновение от неожиданности, а затем отбросил меч в сторону. Его ладони, мозолистые и невыносимо горячие, легли ей на лопатки, прижимая к себе. — Тише, тише... — его голос, низкий и хриплый, вибрировал прямо под её ухом. — Ты в безопасности. Что случилось? Тебе угрожали? Он тревожно оглядел пустой коридор за её спиной, но Гермиона лишь сильнее вжалась в него, издавая приглушенный всхлип. От него пахло живым теплом, которого она так жаждала. — Я спала, — прошептала она в его кожу. — Но там было так холодно... Я думала, что все это реальность. Я там умерла... Робб осторожно завел её в комнату, ногой захлопнул дверь и, не выпуская из объятий, начал медленно поглаживать по спине, пытаясь унять этот безумный озноб. — Это просто сон, — шептал он, зарываясь лицом в её непослушные волосы. — Просто дурной сон. Я здесь, Гермиона. Никто тебя не тронет. Гермиона замерла. Совершенно не отдавая себе отчета в своих действиях, она прижала ладонь к груди Робба, туда, где под ребрами мощно и ровно стучала жизнь, вытесняя из её сознания образ ледяного копья. В комнате воцарилась тишина. Слышен был лишь треск догорающего полена в камине и их сбившееся, неровное дыхание. Девушка медленно подняла голову. Её взгляд встретился со взглядом Робба, и воздух между ними натянулся, как тетива. В его глазах, обычно ясных и прямых, сейчас бушевал шторм. Синева потемнела, превратившись в грозовое небо, в котором смешались тревога и остатки рыцарской выдержки. Он видел её — хрупкую, в одной сорочке, с губами, которые всё еще подрагивали от пережитого ужаса, и с глазами, в которых мольба о защите медленно превращалась во что-то иное. Робб тяжело сглотнул. Его ладони, всё еще лежавшие на её плечах, обжигали кожу даже сквозь тонкую ткань. Напряжение стало почти осязаемым, болезненным. Его дыхание коснулось её губ — горячее, сбивчивое. — Гермиона... — его голос надломился, превратившись в хриплый шепот. — Ты не понимаешь... Ты напугана. Ты не должна быть здесь. Не так. Гермиона почувствовала, как он попытался отстраниться, и холод из сна мгновенно полоснул по её лодыжкам. Ей это не понравилось. Ей нужен был этот человек, его тепло и эта невыносимая правда момента. Она не позволила ему уйти. Её пальцы, всё еще лежавшие на его груди, сжались, впиваясь в горячие мышцы. Она сделала шаг вперед, сокращая те жалкие дюймы, что он пытался создать между ними. — Я не могу... — выдавил он, закрывая глаза, чтобы не видеть её лица. — Я не имею права пользоваться твоей слабостью. Я обещан другой. А ты... твоя честь для меня бесценна. — Посмотри на меня, Робб, — прошептала она, поднявшись на цыпочки. Её дыхание смешалось с его. Он открыл глаза. — Я из другого мира. Там, откуда я пришла, порядочность женщины не измеряется лишь ее невинностью до брака. Мою честь нельзя испортить любовью. Моя честь принадлежит только мне, и это — моё решение. Робб издал звук, похожий на приглушенный стон, и его выдержка рухнула. Он притянул её к себе так резко, что у неё перехватило дыхание, и накрыл её губы своими. Поцелуй на вкус был как отчаяние и жизнь одновременно. Его руки зарылись в её спутанные волосы, удерживая её так крепко, будто он боялся, что она исчезнет, превратится в дым, как только он ослабит хватку. Гермиона ответила на поцелуй с той же жадностью. Весь её мир, прошлое, настоящее, будущее, логика и мысли сузились до этой точки, до горячего вкуса его кожи и силы его рук. Лед из её сна окончательно растаял, выжженный дотла этим внезапным, запретным пламенем. Вместо ледяного копья её сердце сразил шквал таких эмоций и чувств, что она начала задыхаться. Робб оторвался от её губ лишь на мгновение, чтобы подхватить её под бедра. Гермиона обхватила его торс ногами, прижимаясь к нему всем телом через тонкую ткань сорочки, чувствуя каждый его вдох и каждое напряжение мускулов. Он донес её до постели в несколько широких шагов и опустил на меха, нависая сверху. Рука Робба, горячая и чуть шероховатая, скользнула по её бедру вверх, задирая подол сорочки. Когда его пальцы коснулись обнаженной кожи, Гермиону прошила такая острая, электрическая волна наслаждения, что она выгнулась навстречу, вжимаясь затылком в подушки. Она слышала, как бьется его сердце — часто, гулко, прямо ей в грудь. Гермиона почувствовала себя так, словно оказалась в эпицентре стихии — здесь не было места логике, только первобытная магия близости. — Ты уверена? — его голос, сорванный и низкий, прозвучал прямо у её губ. В этом вопросе была вся его честность, всё его благородство, которое боролось с неистовой страстью. Вместо ответа Гермиона обвила его шею руками, притягивая к себе. В этот миг она окончательно оставила позади все сомнения и мысли, что терзали ее на протяжении всех последних дней. Она выбрала жизнь. Робб осыпал её лицо, шею и ключицы поцелуями, которые были одновременно нежными и властными. Гермиона прерывисто дышала, впитывая новые для себя ощущения: тяжесть его тела, мускулистую силу его рук и запах — кожа, смола и едва уловимый аромат мяты. Когда его губы коснулись её груди, она выгнулась навстречу, издав тихий, горловой звук, в котором смешались удивление и восторг. Всё было для неё впервые. Каждое прикосновение отзывалось в теле электрическим разрядом. Когда Робб вошел в неё, медленно и осторожно, время замерло. Гермиона почувствовала резкую, острую вспышку боли, и на мгновение её пальцы судорожно впились в его плечи. Она зажмурилась, затаив дыхание. — Посмотри на меня, — прошептал Робб, замирая. — Просто дыши со мной. Она открыла глаза, и синева его взгляда стала для неё всем миром. Боль начала медленно отступать, сменяясь нарастающим, тягучим жаром, который разливался по венам. Робб двигался медленно, с почти благоговейным трепетом, словно боялся сломать что-то невероятно хрупкое. Гермиона чувствовала, как её сознание растворяется. Не было чужеземки-мейги и короля Севера, не было далекого Хогвартса, войны, того реалистичного ночного кошмара. Было только это бесконечное "сейчас", ритм их тел, переплетенные пальцы, которые он прижимал к мехам, лишая её последних крупиц контроля. Напряжение росло, становясь почти невыносимым, пока не взорвалось ослепительным каскадом искр за закрытыми веками. Гермиона вскрикнула, запрокидывая голову и впиваясь зубами в собственную губу, чувствуя, как мир распадается на мириады светящихся частиц. Робб содрогнулся всем телом, выдыхая её имя так, будто отдавал ей свою клятву, прежде чем рухнуть рядом и притянуть её к себе. Когда всё стихло, Робб не отстранился. Он укрыл их обоих тяжелым меховым одеялом, прижимая Гермиону к своей груди так крепко, словно она была каким-то его сокровищем. Он целовал её в макушку, перебирая спутанные кудри, а она слушала, как выравнивался его пульс. Лед окончательно ушел. Впервые за этот бесконечный, выматывающий месяц, проведенный в чужом и холодном мире, мысли Гермионы наконец-то затихли. Она не знала, что принесет рассвет. Не знала, как они встретятся взглядами под светом дня, когда на смену ночному безумию вернутся долг, клятвы и тяжесть короны короля Севера. Но сейчас, убаюканная мерным и глубоким дыханием Робба, она позволила себе забыть о завтрашнем дне. Впервые за долгое время колючие мысли о далеком, потерянном доме отступили. Гермиона закрыла глаза и провалилась в сон — глубокий, безмятежный и свободный.