мальчик на девятке

Мирославу шестнадцать. И за свои шестнадцать он никогда не преступал закон. В конце концов, когда твой отец потомственный военный и милиционер, это довольно трудно. Мирослава растили в атмосфере военной строгости. Вся его жизнь расписана едва ли не по минутам. Подъем, завтрак, учеба, домашняя работа, ужин, немного времени на себя и отбой. Все это гребаное расписание у Мирослава едва ли не на подкорке отпечатано. Но у Мирослава есть секрет. Тот, о котором он никому и никогда не расскажет. Тот, который, наверняка, заведет его в могилу. Но тот, который позволяет Мирославу хоть иногда чувствовать себя человеком. Отец никогда не обращает внимание на детали. На то, что Мирослав стал тише. На то, что перестал проявлять какую-то инициативу, касательно совместных поездок на охоту или рыбалку. На то, что стал носить более закрытую одежду. И на бордовую девятку, что появлялась во дворе только по выходным, он тоже внимания не обратил. Ему-то какое дело, верно? — Отец убьет тебя, если узнает, — тихо, почти шепчет Мирослав, подходя ближе к сидящему на капоте машины, Андрею. — Интересное мнение, котенок, — усмехается Андрей, за талию притягивая мальчишку ближе. Андрей… другой. От Андрея пахнет кровью, крепким табаком, дорогим одеколоном. И свободой. Той, которой у Мирослава никогда не было. Той, на которую он не смеет рассчитывать. Но с Андреем он, казалось, мог к ней прикоснуться. Ненадолго. Всего на те пару часов, которые они проводили вдвоем. Но Мирославу хватало и этого. От Андрея разило проблемами. Бесконечным их количеством. Под футболкой у него всегда был пистолет. На его черно-красной олимпийке до сих пор виднеются капли крови, что уже не отстирать. А все тело усыпано шрамами и татуировками. Мирославу нравилось изучать их. Спрашивать про каждый шрам. Про каждый узор. Каждый неаккуратный рисунок на коже. И Андрей всегда ответит. А потом руки Мирослава, что так активно бродили по коже, обхватит и к кровати прижмет. И заткнет излишне разговорчивого парнишку губами. Это произошло случайно. Андрей в один из летних солнечных дней, чуть не сбил Мирослава на своей машине. И Мирослав нагрубил. Он, конечно, обычно молчит. Но в тот момент грубое: «Мудак, очки сними за рулем», — вырвалось будто само. Потом Андрей приехал к нему во двор с предложением покататься. И ответом стало безразличное: «У меня батя мент». Но Андрея не смыло. Он то и дело приезжал пообщаться. А Мирослав, что к шестнадцатилетию не имел опыта дружбы или отношений, быстро пошел на контакт. Потому что Андрею было интересно. Андрей слушал. Как у него прошел день. Какую музыку он слушает. Какой у него любимый фильм. И кем он хочет стать, когда закончит школу. И Мирослав рассказывал. Молчаливый, безучастный Мирослав с Андреем болтал без умолку. Будто хотел рассказать ему обо всем. О мечтах. О планах. О желаниях. Обо всем. Обо всем том, что не волновало родителей. Каждый раз было по-разному. Иногда они просто катались по городу. Иногда ходили в кинотеатр. Иногда, ехали за город, туда, где открывался прекрасный вид, но где никто и никогда их не увидит. А иногда… Иногда Мирослав просил большего. Не просто невинных поцелуев на заднем ряду кинотеатра. Нет. И тогда Андрей вез его в свою квартиру. Дорогую, обставленную хорошей импортной мебелью. И уходить из нее всегда было тяжело. Слишком. Мирослав хотел остаться. Проспать рядом с ним всю ночь. И проснуться, чувствуя его объятья. Но ему приходилось возвращаться домой. К отцу, которого волнует лишь его репутация. И к матери, которая хоть и пытается заботиться о сыне, но уже давно не справляется с этим. Чтобы ждать следующего выходного. Тогда, когда во дворе заскрипят тормоза той самой девятки.

***

Четырнадцатое февраля праздник для страны довольно новый. И Мирослав странно чувствовал себя, проходя мимо магазинчиков, с праздничными вывесками. День всех влюбленных. Но сегодня среда. Значит Андрей где-то там, занят своими безмерно важными бандитскими делами. А Мирослав сидит на кровати, руки уложив на подоконник. Наблюдает через замерзшее окно за падающими в вечерней полутьме снежинками. Мирослав хотел бы прямо сейчас поцеловать его. Вцепиться пальцами в его плечи. Оставить след от зубов на шее. И чувствовать его. Его руки на бедрах. Его дыхание на коже. И его член внутри… Блять… Мирослав трясет головой. Старается отвлечься. Садится за домашнюю работу, которую так упорно откладывал. До поздней ночи сидит за столом, заучивая десяток похожих формул, правил и всего того, что в жизни ему, конечно, не пригодится, но хорошую оценку обеспечит. Главное ведь даже не знания. Главное оценки. Чтобы папа гордился. Чтобы хотя бы раз похвалил. Быть может хотя бы золотая медаль его удовлетворит. Под конец домашнего задания, когда Мирослав закрывает наконец тетрадь и поднимается с неудобной табуретки, до его ушей доносится стук. В окно. Он сперва подумал что, может быть, это просто птица. Они часто так делают. Но стук повторяется. И тогда Мирослав напрягается. Нет, он, конечно, живет на первом этаже, но спокойнее не становилось. Медленно, аккуратно он подходит ближе и замечает в окне знакомую светловолосую макушку. — Ты с ума сошел? — открывая окно и невольно вздрагивая от морозного ветерка, шепотом спрашивает Мирослав. — Я вообще-то поздравить тебя пришел, — со своей неизменной улыбкой отвечает Андрей, доставая из-за спины пусть и небольшой, но слишком красивый букетик нежно-розовых тюльпанов. И Мирослав краснеет. Принимает цветы из замерзших дрожащих рук кавалера и вдыхает приятный цветочный аромат. — Ты же знаешь, что я не могу их оставить, — несколько обреченно вздыхает Мирослав, однако не торопясь расставаться со столь внезапным подарком. — Тогда позволишь тебя похитить на эту ночь? — Что? — Обещаю вернуть тебя до рассвета в целости и сохранности. Мирослав даже не думает. Уверенно кивает и, оставив цветы на подоконнике, тихо отходит к шкафу, надевая теплую кофту, а после выныривает в коридор, чтобы взять хоть какую-то обувь. Отец все равно спит как убитый. Его едва ли и танком поднимешь. Вояка хренов. И, наскоро надев ботинки, Мирослав выключает свет и, привязав веревку к оконной ручке, выпрыгивает на улицу, не забыв прихватить букет и закрыть за собой окно. — Боже, меня накажут, — нервно тряся ногой, бубнит Мирослав, уже сидя в машине Андрея. Но Андрей отмахивается. Укладывает ладонь на его бедро и нежно, успокаивающе поглаживает. — Все будет хорошо. Уверен, они даже не заметят. Да, скорее всего. Родители настолько привыкли к правильности Мирослава, что едва ли думают о том, что он способен на подобное. Они уверены, что отношения у него только с книжками. И Мирослава точно наказали бы, если бы узнали, что он проводит время не просто с парнем, а еще и с бандитом, что был на восемь лет старше. Андрей бы моментально стал врагом номер один для всего отделения милиции. Поэтому Мирослав молчит. И будет молчать, пока не сможет сбежать из этой гребаной золотой клетки. У Андрея дома хорошо. Мирослав уже давно привык к интерьеру. К разным подозрительным вещам, разбросанным в неподходящих для того местах. Когда он, впервые оказавшись в квартире, в ванной наткнулся на автомат Калашникова, стало немного не по себе. Но Андрей успокоил. Очень мягко объяснил, что абсолютно все оружие в этом доме безопасно. До определенного момента, конечно. Но Мирослава это немного успокоило. Настолько, что на обойму в кухонном шкафчике Мирослав реагировал так же как на закончившуюся соль — грустным вздохом. Но менять Андрея он точно не хотел. Его бандитская жизнь придавала ему какой-то необычный шарм. Особое очарование. И Мирославу нравилось чувствовать себя под его защитой. Чувствовать себя слабым в его руках. — Кстати, у меня сегодня день рождения, — будто между делом подмечает Андрей, снимая олимпийку и бросая ее на спинку стула. Мирослав хмурится. Переводит взгляд на Андрея и скрещивает руки на груди. Как недовольная супруга, от которой муж утаивал заначку. — И долго ты собирался молчать об этом? — Я не праздную дни рождения, поэтому не было смысла говорить. Но ты бы все равно рано или поздно спросил бы. Мирослав вздыхает. Сперва хочет подойти и поцеловать Андрея, но после вдруг передумывает, а на его губах появляется хитрая лисья ухмылка. И тогда он подходит ближе и в грудь Андрея подталкивает, вынуждая его покорно отходить назад до тех пор, пока он не падает в кресло. И тогда Мирослав смотрит на него сверху вниз. Снимает свитер, швыряя куда-то в сторону. Туда, где завтра он его точно не найдет. — Мир? — Раз ты не предупредил меня о своем дне рождения и я не успел приготовить подарок, то будем выкручиваться. И после этих слов Мирослав опускается на колени. Прямо перед Андреем. Аккуратно раздвигает его ноги и подползает еще ближе. А Андрей вдруг пытается отстраниться. Остановить мальчишку, когда его руки тянутся к ремню на джинсах. — Мир, тебе правда не обязательно… Не хочу чтобы ты чувствовал, что должен и что… — Заткнись. Андрей затыкается. Моментально. Пальцами впивается в мягкие подлокотники. Наверное слишком сильно. А Мирослав не останавливается. Расстегнув джинсы Андрея, он чуть оттягивает резинку белья и обхватывает едва возбужденный орган. И облизывается. Сука. Так пошло. Грязно. Как девицы из порнушки с кассет. Той, которая никогда Андрея не возбуждала. Но это Мирослав. Который прямо сейчас сидит перед ним на коленях. Его растрепанные вьющиеся волосы падают ему на глаза. А пара верхних пуговиц его рубашки расстегнуты. И Андрей, кажется, в состоянии кончить от одного лишь его вида. От того, как он, с демонстративной уверенностью, плавно двигает рукой по всей длине стремительно твердеющего члена. Как поддается ближе. И языком скользит от самого основания до головки. С губ Андрея тут же срывается стон. Рваный. Отчаянный. Будто это он здесь подросток с бушующими гормонами. Но Мирослав не останавливался. Языком он медленно обводил каждую пульсирующую венку. Оставлял мягкие совсем слабые поцелуи на головке. Не торопился переходить к большему. Будто назло тянул. Невыносимо долго. Лишь когда Андрей на выдохе осмеливается произнести тихое: «Может не надо?», — он поддается и смыкает губы вокруг головки. И стон, который вырывается из Андрея заставляет его тут же смутиться. Блять. Что за реакция вообще? Как будто раньше ему никто не отсасывал… Но с Мирославом как-то не так. Он всегда тихий, стеснительный, когда дело доходило до интима. Даже когда Андрей просто целовал его, Мирослав краснел до кончиков ушей. А сейчас нет. Сейчас он уверенно скользит губами по твердому органу, неотрывно и, до невыносимого невинно, смотрит в глаза. Его движения неумелые, но очень старательные. Мирослав не пытается брать слишком глубоко, отдавая предпочтение скорости движений. Андрей прикладывает все возможные усилия, чтобы не кончить прямо сейчас. Чтобы оттянуть этот момент. Еще немного. Его пальцы вплетаются в волосы Мирослава. Перебирают спутанные пряди. Временами неосознанно усиливают хватку, прихватывая волосы. Но Мирослав даже не обращает внимания, не прекращая быстрых движений. До тех пор, пока Андрей не вцепится в его волосы и силой не остановит, с тихим протяжным стоном кончая в податливо приоткрытый рот. Мирослав почти сразу отстраняется, но горьковатое семя не сплевывает, проглатывая каждую каплю. А Андрей, будучи не в состоянии отвести взгляд от его чуть покрасневшего удовлетворенного лица, поддается вперед и большим пальцем вытирает дорожку слюны с его подбородка. — Блять, малыш, это лучший подарок на день рождения. Андрей склоняется и целует его в губы. Без капли отвращения или брезгливости. Именно тогда Мирослав наконец краснеет. Пальцами неуверенно вцепляется в майку Андрея. А тот тянет на себя. Усаживает Мирослава себе на колени и расстегивает его рубашку. Пуговица за пуговицей. Отстраняясь от губ, спускается к шее. К груди. Оставляет поцелуи. Чуть прикусывает кожу. Совсем рядом ставит метки. Там, где родители их не найдут. А Мирослав стонет. Тихо. Смущенно. Выгибается навстречу его губам. И просит. Безмолвно. Но слишком очевидно. Рубашка падает на пол. Мирослав поднимается, просто чтобы снять брюки и белье и вновь опускается на колени Андрея. Вновь чувствует его руки на бедрах. Его губы на шее. Совсем тихо шепчет: «Я хочу сам». И Андрей не возражает. Откинувшись на спинку кресла он с нескрываемым удовольствием наблюдает за тем как Мирослав приподнимается. Как аккуратно, помогая себе рукой, насаживается на член. Медленно, неуверенно. Вцепляясь дрожащими пальцами в майку Андрея. Но Андрей не вмешивается. Мирослав ведь хотел сам. Однако до ушей все же доносится тихое скулящее: «Пожалуйста… Андрей…». Лишь тогда Андрей прикасается к нему. Придерживая за бедра, помогает аккуратно насадиться на член до самого упора. У Мирослава дрожат ноги. Он отчаянно впивается ногтями в плечи Андрея. Тяжело дышит, стараясь привыкнуть к ощущениям. Это каждый раз тяжело. Каждый раз ему приходится несколько минут буквально заставлять себя расслабляться. Чтобы довериться. Чтобы позволить ему двигаться. Чтобы не было больно. Постепенно, когда тело расслабляется, Мирослав может приподняться, чтобы насадиться вновь. Но это оказывается труднее, чем он думал. Намного. Ноги совсем не слушаются. Но Мирослав старается. Приподнимается вновь. Потом опускается. Вновь и вновь. Все увереннее. Все быстрее. Все с теми же несдержанными пошлыми стонами, что он пытался заглушить, уткнувшись носом в шею Андрея. А он гладит. Успокаивает. Шепчет на ухо похвалы. Милые прозвища. Те, от которых у Мирослава всегда горят щеки. Но даже слепой бы увидел, что Андрею мало. Что этих медленных неуверенных движений не хватает. Впрочем, им обоим. Поэтому он ничего не говорит, когда Андрей подхватывает его на руки и несет в спальню. Когда укладывает на кровать и нависает сверху. И уже сам врывается в его тело. Нетерпеливо. Наверное, слишком грубо. Но обоим сейчас плевать. С каждым глубоким резким толчком Мирослав стонет все громче. Оставляет длинные розовые полосы на спине Андрея. Выгибается, пытаясь быть ближе. Чувствовать его тело еще ближе, чем оно уже есть. Движения продолжаются долго. Или Мирославу так кажется. Очень скоро он чувствует капельки пота, стекающие по вискам. Чувствует, как дыхание Андрея становится все тяжелее, а толчки размереннее. Рука Мирослава тянется вниз, к его собственному члену, чтобы всего парой движений довести себя до разрядки. Примерно в то же время движения Андрея замедляются и он, остановившись, кончает внутрь расслабленного обмякшего тела. Мирослав утыкается носом в шею Андрея и, пока тот копошится в его влажных от пота кудрях, тихо, но достаточно уверенно заявляет: «Я останусь до утра». На что Андрей издает удивленный вздох, но не противоречит, прижимая мальчишку ближе к себе. Да, завтра утром, не обнаружив Мирослава в кровати, отец вспыхнет. И Мирослава точно накажут. Быть может на пару дней. А может и на неделю. Без разницы. Этот выбор он сделал давно. Выбрал Андрея. Наглого, несуразного бандита, которого надо было сдать милиции. Но он не сдал. Возможно, в будущем, когда он уже станет взрослым серьезным дядей с грандиозными целями, он пожалеет об этом. Но не сейчас. Точно не сейчас.