Сквозь стены

Ангелина просыпается от автоматического включения света. Резкая белизна режет глаза, заставляя зажмуриться и на пару секунд спрятать лицо в подушку. Тело всё ещё ватное, неповоротливое, будто его набили мокрым песком, но силы понемногу возвращаются. Она уже знает распорядок: скоро будет завтрак — жидкая питательная смесь, которая поступает через специальный отсек в двери, потом визит медсестры для забора анализов, а после — «процедуры». Это слово здесь произносят с такой будничностью, будто речь идёт о чистке зубов. Второй день. Или третий? Здесь теряешь счёт времени, когда за окнами только белые стены и искусственный свет. Ангелина садится на койке, свешивает ноги. Пальцы касаются холодного пола, и этот холод отрезвляет чуть лучше, чем утреннее пробуждение. Вчера они просто брали кровь и смотрели реакции. Кололи что-то в капельницу, от чего кружилась голова и хотелось спать. Но сегодня... сегодня что-то будет по-другому. Я чувствую это по тому, как медсестра избегает моего взгляда. Завтрак приходит вовремя. Ангелина выдавливает в рот безвкусную смесь, механически жуёт, почти не чувствуя вкуса. Мысли заняты другим. Она снова пробует активировать костюм — бесполезно. Подавитель работает не переставая, въедается в кожу невидимым давлением, заставляя браслет на запястье оставаться тёмным и безжизненным. Но хотя бы рентгеновское зрение никуда не делось. Спасибо и на этом. Она сканирует этаж. Картинка проступает перед глазами серыми и цветными контурами: охрана на посту — двое, оба в костюмах с подавителями, в руках излучатели. Врач в соседней комнате что-то листает на планшете, лицо сосредоточенное, брови сведены к переносице. Ещё двое техников возятся с аппаратурой в конце коридора. А потом она видит это. В одной из дальних комнат стоит кресло. Обычное на первый взгляд, но Ангелина рассматривает его дольше, всматривается в детали, и сердце ухает в пятки. К креслу тянутся провода, рядом — стойка с капельницей, а над спинкой возвышается массивный металлический обруч. Он похож на те, что используют в стоматологии для снимков челюсти, только больше. Гораздо больше. И от него тянутся толстые кабели к мониторам. Что они будут со мной делать? — мысль бьёт током, заставляя похолодеть. Ладони моментально становятся влажными. Что это за кресло? Дверь открывается без стука. Ангелина вздрагивает, но заставляет себя сохранять спокойное лицо. Входят двое санитаров в белых костюмах — тех самых, с подавителями, от которых её собственный браслет гаснет, как погасшая звезда. За ними — женщина-врач, которую Ангелина видит впервые. Лет сорок, короткая стрижка, очки с голографическим интерфейсом, в которых мелькают цифры и графики. Лицо спокойное, деловитое, без капли эмпатии. Такое лицо бывает у людей, которые привыкли работать с материалом, а не с живыми людьми. «Ангелина, доброе утро. — Голос врача ровный, без интонаций. — Сегодня у нас важный день. Нам нужно провести углублённое исследование твоих когнитивных функций. Это займёт несколько часов. Пройдём с нами.» Ангелина смотрит на неё, пытаясь найти в этом лице хоть что-то человеческое. Тщетно. «А если я откажусь?» — спрашивает она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получается не очень — где-то внутри предательски дрожит струна. Врач позволяет себе лёгкую усмешку. Уголки губ приподнимаются на миллиметр, но глаза остаются холодными, как лёд. «Ты не откажешься. Это не больно. — Она делает паузу, и в этой паузе Ангелина чувствует угрозу, спрятанную за вежливостью. — И потом, тебе ведь интересно, что с тобой происходит? Мы поможем тебе вспомнить.» Вспомнить? Что я должна вспомнить? — мысли путаются, но интуиция уже кричит: Опасность! Последняя фраза звучит как приговор, замаскированный под заботу. Санитары подходят ближе. Один берёт её под локоть, второй — за другое плечо. Вежливо, но крепко. Пальцы сжимаются с силой, не оставляющей надежды на сопротивление. Ангелина понимает: если дёрнется, сделает только хуже. Сейчас силы неравны. Спокойно. Идём. Смотри, запоминай. Они ведут её по коридору. Шаги гулко отдаются в тишине, стерильные стены проплывают мимо, как декорации в плохом сне. Ангелина считает повороты: налево, потом прямо, потом ещё налево. Запоминает двери, посты, камеры. Если она выживет — это пригодится. Комната оказывается именно той, которую Ангелина видела сквозь стены. Вблизи кресло выглядит ещё страшнее. Металлический обруч нависает над спинкой, похожий на гильотину. От него тянутся провода к мониторам, на экранах мелькают линии — пульс, давление, мозговая активность. Под потолком парят дроны-диагносты, их красные глазки мигают в такт какому-то внутреннему ритму. Врач жестом указывает на кресло. «Садись.» Ангелина подчиняется. Холодный пластик под спиной, подлокотники с фиксаторами, запах стерильности и озона. Обруч опускается на голову — металл касается висков, холодный, безжалостный. На запястьях и лодыжках защёлкиваются фиксаторы. Не больно. Но унизительно. До скрежета зубов, до желания закричать. Как подопытный кролик в клетке. — Ангелина сжимает зубы. Дыши, Ангелина, дыши. Паника сейчас — худшее, что можно сделать. Они хотят увидеть страх. Они ждут его, как лакомства. Не давай им этого. Не смей. Врач настраивает аппаратуру, пальцы порхают над голографической панелью. «Расслабься. — Голос доносится будто издалека. — Сейчас введём лёгкий препарат — он поможет снять блоки и позволит нам увидеть структуру твоей памяти. Ты можешь почувствовать лёгкое головокружение или увидеть... некоторые образы. Это нормально. Просто позволь этому быть.» Медсестра подходит с капельницей. Ангелина смотрит, как игла входит в вену на сгибе локтя — тонкая, острая, безжалостная. Катетер фиксируется пластырем. Прозрачная жидкость начинает поступать по трубке. Тёплая волна разливается по телу. Сначала приятно, как после горячей ванны. Но следом приходит тяжесть. Веки становятся чугунными. Глаза начинают слипаться, сколько ни пытайся их удержать открытыми. Нет... Нет, я не хочу... Ангелина открывает глаза. Но это уже не процедурная. Она внутри летающего автомобиля. За окном проплывает вечерний город — неоновые вывески, серебристые небоскрёбы, разноцветные реки транспорта. Тело слушается, костюм активен — она чувствует его привычное тепло на коже. Рядом — двое мужчин в знакомой униформе. Она узнаёт их. Это команда сопровождения Екатерины Олеговны. Те самые, которым её передали после того, как она потеряла сознание в операционной. Тогда, в прошлой жизни. В той жизни, где были друзья и надежда. «Как вы себя чувствуете, Ангелина? — спрашивает один из охранников, оборачиваясь. Лицо у него доброе, улыбка спокойная. — Осталось минут двадцать, скоро будем на месте. Там вас обследуют как следует, всё будет хорошо.» Ангелина хочет ответить, хочет спросить, где остальные, но вдруг — удар. Машину резко бросает в сторону. Ангелина врезается плечом в дверцу. Сирена. Крики. Снаружи вспышки — яркие, ослепительные. Картинка рвётся, как плёнка в старом проекторе. Тьма. А затем — обрывки, вспышки, осколки памяти. Ангелина видит происходящее словно со стороны, но чувствует всем телом, каждой клеткой. Это не просто воспоминание — это кошмар, записанный на подкорку. Летающий автомобиль прижат к земле силовым полем. Двери сорваны, их просто вырвали с мясом. Нападающие — в чёрных костюмах с глухими шлемами, без единого опознавательного знака. Они двигаются слишком быстро, слишком слаженно. Профессионалы высшего уровня. Охранники пытаются сопротивляться. Ангелина видит, как один из них вскидывает излучатель, но его костюм гаснет — подавители работают на полную мощность. Второй пытается активировать маячок, но чёрный силуэт подлетает к нему, ломает руку одним движением, затем — шею. Хруст. Ангелина слышит этот хруст так отчётливо, будто это случилось секунду назад. Охранник с добрым лицом падает рядом с ней. Его глаза открыты, широко распахнуты, но в них уже нет жизни. Только пустота. Нет... Нет-нет-нет... Ангелина хочет закричать, хочет броситься на помощь, но тело не слушается. Её блокируют — давление подавителя сковывает каждую мышцу. Кто-то в чёрном наклоняется над ней, пальцы в перчатке сжимают подбородок, запрокидывают голову. Холодный металл касается шеи. Укол. Голос нападающего — искажённый модулятором, безжизненный, механический: «Цела. Грузите. Объект «Айс» захвачен. Мир плывёт, закручивается в воронку, уходит в чёрную бездну. Ангелина выныривает из воспоминания с диким криком. Она дёргается в кресле, фиксаторы больно впиваются в кожу, оставляя синяки. По щекам текут слёзы — горячие, солёные, бессильные. Грудь ходит ходуном, воздуха не хватает. Рядом стоит врач и что-то спокойно записывает в планшет. На её лице — ни тени сочувствия. Только деловой интерес. «Очень интересно. — Голос врача звучит буднично, как комментарий к лабораторному отчёту. — Сильная эмоциональная реакция. Значит, этот фрагмент памяти сохранён, хотя мы предполагали полную блокировку. — Она поднимает глаза на медсестру. — Зафиксируйте: объект демонстрирует привязанность к сопровождающим лицам, несмотря на кратковременность контакта. Уровень эмпатии выше расчётного.» Ангелина смотрит на неё сквозь слёзы. В груди бушует ураган — боль, ярость, отчаяние. «Вы... — голос срывается, приходится сглотнуть, чтобы продолжить. — Вы убили их... Вы все убили...» Врач даже не моргает. Её лицо остаётся таким же спокойным, словно Ангелина сказала что-то о погоде. «Не «мы», Ангелина. «Мы» — это те, кто сейчас с тобой разговаривает. А те, кто убил — другие люди. — Пауза. Взгляд становится чуть более внимательным. — Но тебе не обязательно знать детали. Расслабься, процедура ещё не закончена. Сейчас будет вторая фаза.» Медсестра подходит к капельнице, увеличивает подачу препарата. Ангелина чувствует, как сознание снова начинает мутиться, как мысли расползаются, теряют форму. Нет, только не снова... Я не хочу... Она пытается сопротивляться, напрягает каждую мышцу, но тело ватное, непослушное. Тёплая волна накрывает с головой, утягивая на дно. Новое воспоминание. Но оно другое — словно смонтированное из чужих кадров, чужой боли, чужого страха. Ангелина видит себя со стороны. Лежащей на такой же кушетке, в такой же безликой комнате. Вокруг люди в белых халатах. Один из них — пожилой мужчина с холодными глазами, в которых нет ничего, кроме расчёта. В руках он держит шприц с голубоватой жидкостью. Голос доносится эхом, словно из глубокого колодца: «Препарат «Гипнос-7». Цель — избирательная блокировка эмоциональной привязки к конкретным лицам. Испытуемая демонстрирует устойчивость выше среднего. Продолжаем курс.» Шприц входит в шею. Холод растекается под кожей, проникает в кровь, в мозг. Ангелина чувствует, как что-то внутри неё ломается. Не физически — ментально. Как будто тонкие нити, связывающие её с чем-то важным, начинают рваться одна за другой. Образы родителей, друзей — Володи, Леры, Луизы, Эммы — проплывают перед глазами. Она видит их лица, слышит голоса, но они становятся размытыми, чужими, далёкими. Она пытается удержать их, вцепиться в эти воспоминания ногтями, но они ускользают, как вода сквозь пальцы. Нет... Пожалуйста... Только не это... Не отнимайте их у меня... А потом — пустота. Ангелина открывает глаза в процедурной. Она всё ещё в кресле, голова тяжёлая, мысли путаются, натыкаются друг на друга. Врач смотрит на мониторы, что-то отмечает в планшете. Её лицо довольно. «Хорошо. Активность гиппокампа снижается. Эмоциональный фон стабилизируется. Препарат работает. — Она поворачивается к медсестре. — Ещё один сеанс — и объект будет полностью готов к внушению.» Ангелина слышит эти слова, но до сознания они доходят с трудом, сквозь вату. Она пытается пошевелиться, но фиксаторы держат крепко. Пытается использовать зрение, чтобы запомнить лица, чтобы сохранить хоть что-то, но картинка плывёт. Силуэты распадаются на цветные пятна, контуры дрожат и размываются. Я не могу... Я теряю их... «Я... — губы еле шевелятся, язык не слушается. — Я не забуду... я найду вас...» К горлу подкатывает тошнота, резкая, удушающая. Сердце колотится где-то в ушах, заглушая все звуки. А потом — резкий провал. Темнота обрушивается сверху, накрывает тяжёлым одеялом, лишая сознания, воли, надежды. Где-то на грани, на самой кромке угасающего сознания, она слышит обрывок фразы врача: «...потеря сознания. Это ожидаемо. Отнесите в палату. Завтра продолжим.» Шаги. Шум. И тишина.