Ты всё ещё помнишь меня..?

Мэдисон, округ Мандела. Осень 1989 года. В том году дожди шли каждый день, и Сезару Торресу это нравилось. Дождь делал мир тише. Соседи переставали орать друг на друга, машины проезжали реже, а мать хотя бы не включала телевизор — боялась, что гром среди помех собьёт настройку антенны. Сезар сидел на крыльце своего дома, поджав колени к груди, и смотрел, как капли разбиваются о лужи. Было холодно, но внутрь идти не хотелось. Внутри пахло лекарствами и маминым молчанием. Ему было семь лет. Он уже знал, что вручать Деду Морозу письма бесполезно — в прошлом году отец напился и сжёг ёлку вместе с игрушками. А ещё он знал, что если долго сидеть тихо, то про тебя забывают. Забывать — это хорошо. Когда про тебя забывают, не бьют. — Эй! Сезар вздрогнул. Ступенька под ним жалобно скрипнула. На дороге стоял мальчишка. Ровесник, может, чуть старше. В ярко-синей куртке, которая светилась даже сквозь серую пелену дождя, и с дурацкой бейсболкой, надетой козырьком назад. В руках он сжимал красный велосипед, с которого ручьём стекала вода. — Ты чего там один сидишь? — спросил мальчишка, не дожидаясь приглашения. Он просто пересёк дорогу, бросил велосипед прямо в лужу (велосипед жалобно звякнул) и подошёл к крыльцу. — Заболеешь же. Мать говорила, что от дождя люди превращаются в лягушек. Врёт, конечно. Но чихать начинают — это правда. Сезар молчал. Он не умел разговаривать с чужими. Чужие — опасные. Чужие могут рассказать матери, что он шляется где попало, и тогда будет ещё хуже. Мальчишка не смутился. Он просто сел рядом, прямо на мокрые ступеньки, даже не постелив ничего. Посмотрел на небо, потом на Сезара. — У тебя губа разбита, — сказал он спокойно. Без ужаса, без жалости. Как будто констатировал факт: небо серое, трава мокрая, губа разбита. Сезар инстинктивно дёрнулся, прикусил ранку. Она снова запульсировала болью. Он отвернулся. В тишине хрустнула бумага. Мальчишка протягивал ему леденец. Обычный фруктовый леденец в мятой обёртке, какие продавали в ларьке за углом. — На, — сказал он. — Сладкое отвлекает. Я когда коленку разбил, мама дала мне конфету, и я забыл, что больно. Только потом штаны пришлось отдирать, потому что кровь засохла, но это уже потом. Сезар посмотрел на леденец. Потом на мальчишку. Тот улыбался — широко, открыто, совсем не так, как улыбаются взрослые, когда хотят что-то получить. — Я Марк, — представился мальчишка. — Марк Хитклифф. Мы через дорогу живём, видишь, серый дом с красной крышей? У меня там велосипед, ещё собака есть, но она старая и всё время спит. Ты какого цвета леденцы любишь? Этот зелёный, вроде яблочный. Или нет, вроде лаймовый. Я в них не разбираюсь, мне все нравятся. Он говорил без остановки, будто боялся, что если замолчит, Сезар исчезнет. Сезар медленно взял леденец. Обёртка была тёплой от кармана Марка. — Спасибо, — прошептал он. Голос охрип от долгого молчания. Марк просиял так, будто выиграл в лотерею. — А тебя как зовут? — Сезар. — Серьёзно? Как Цезарь? Император римский? Круто! — Марк толкнул его плечом. Дружелюбно, легко. — А можно я буду звать тебя Сез? Нет, Цезарь лучше! Император! У тебя корона есть? Сезар мотнул головой. Уголки губ дрогнули. Это не было улыбкой, но Марк всё равно заметил. — Ничего, найдём, — уверенно заявил Марк. — Из фольги сделаем. Или из картона. Ты картонные короны любишь? Сезар не знал, любит ли он картонные короны. Он вообще не знал, что можно любить что-то, кроме тишины. Но леденец был вкусным. Яблочным. Или лаймовым. --- Они просидели на крыльце почти час, пока дождь не кончился. Марк рассказывал про свою собаку (звали Белла, спала по двадцать часов в сутки), про школу (там была противная девчонка, которая дёргала за косички, а он не дёргался, потому что мальчиков бить нельзя, даже если они девочки), про отца (шериф, самый главный в округе, ездит на настоящей полицейской машине с мигалками). Сезар слушал. Просто слушал. Ему не нужно было отвечать, не нужно было защищаться. Марку было всё равно, молчит он или говорит. — Завтра придёшь? — спросил Марк, когда солнце наконец пробилось сквозь тучи. Сезар пожал плечами. — Я приду, — решил Марк. — В это же время. Если дождь будет — я в дождевике приду. У меня жёлтый, как утёнок. Будешь сидеть на крыльце — увидишь жёлтое чудо. Он вскочил, подхватил свой несчастный велосипед из лужи и умчался через дорогу, даже не обернувшись. Сезар смотрел ему вслед, сжимая в кулаке пустую обёртку от леденца. Вечером мать заметила, что он не сразу пришёл домой. Она не спрашивала, где он был. Она просто посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом и ушла в спальню, включила телевизор на полную громкость. Из динамиков неслась статика. Сезар залез под кровать и достал свою самую ценную вещь — альбом для рисования, мятый, с вырванными листами. На чистой странице он нарисовал мальчишку на велосипеде. Синяя куртка, красный велосипед, дурацкая бейсболка. Рядом он вывел печатными буквами: МАРК. И впервые за долгое время уснул без кошмаров. --- Утром он проснулся от стука в дверь. Мать не открывала — она уже ушла в аптеку за своими таблетками. Сезар подошёл к двери босиком, приоткрыл. На пороге стоял Марк. В жёлтом дождевике. С мокрыми волосами и улыбкой до ушей. — Дождь! — объявил он радостно. — Я же говорил — жёлтое чудо! Ты готов? Сегодня будем строить штаб! Сезар моргнул. — У меня... — начал он. — Мне нельзя... — Врёшь, — перебил Марк беззлобно. — Можно. Всё можно, если договориться. Я с твоей мамой поговорю, если надо. Я умею. Я с шерифом разговариваю, а он страшнее. Сезар представил, как Марк говорит с его матерью, и внутри всё сжалось от ужаса. Но Марк уже тащил его за руку на улицу, в дождь, в этот новый, странный мир, где люди не бьют, а дают леденцы и строят штабы. И Сезар пошёл. Впервые за семь лет он пошёл за кем-то добровольно.