Забери меня в Неверленд

У Глеба новый срыв. Ему отчаянно необходим Серафим. Любыми способами. Глеб рыдает, в чрезвычайно громком писке стекает по стене, хрипит куда-то в локоть, сжимая в руке розочку от разбитой бутылки вискаря. В противоположном углу комнаты стоят двое: Серёга Слэм — менеджер лейбла, Даня — гитарист. Они перепробовали всё. Умоляли, жалели, злились. Глеб только отчаянно кричал на них, разбивая кулаки о стены, просил не подходить, угрожал стеклом в своих руках — себе или им неизвестно. Срывы Викторова практически невозможно контролировать, а выезжать на длительную репетицию нужно. — Глеб, пожалуйста, одну таблеточку, — самым вылизанно утешающим голоском тараторит Даня, вертя в руках бутылкой с водой и упаковкой глебиных нейролептиков. Они играли в плохого хорошего полицейского. — Глеб, сколько можно выть? — скребучим противным криком отрезвляет Серёга. Полная противоположность. — Ты, блять, опять за старое? Они не враги, Глеб это знает. Они просто устали. Делать ему поблажки, помогать, следить, стараться. Ради его собственной никчёмной персоны. Чтобы в сотый раз выслушивать эти истерики. Викторов их не слышит, не реагирует ни на одно слово. Он только пускает руки в кудри, с треском волос выдирая пряди, дрожит, да так что трясёт даже мизинчики на ногах, он не просто отчаянно рыдает, натурально воет, содрогая стены, хнычет, затихает, а затем снова всхлипывает. Длинные рукава красно-черного свитера въедают в себя очередную порцию слëз, смешанных с соплями, и несколькими капельками крови, потому что в процессе своих действий несколько раз случайно неглубоко прорезает пальцы о розочку, сжатую в руках. Парни знают, что это край. Состояние, при котором Глеб фактически сходит с ума. Состояние когда волей не волей надо успокаивать, насильно пехать таблетки, что угодно! Слэм нервно припрыгивает, набирая Серафиму уже в четвёртый раз. — Ты скоро? Ему совсем башню сорвало! — Еду, пробки, чтоб их блять. — не менее встревоженно шикает Сидорин, недовольный сигналит другим водителям. — Ну так хули ты встал, уебок, дай проехать! — затем возвращается к разговору. — Я, бля… Минут двадцать… пять, двадцать пять! Главное не отходите от него, ради Бога! Почему Серафим? Потому что только он знает, как успокоить Глеба. Черт его знает почему, но никому больше не удаётся. Глеб только его к себе подпускает. Только ему рассказывает причины новых слëз. Только от него не убегает. Только с ним может быть собой. Только ему можно раскрыться, как утренний цветок. Не бояться, что осудят, что пожалеют, что надают советов или глупых упрёков. Знает, Серафим просто будет рядом, ему не нужно объяснять, он сам всё поймёт. А если не поймёт, то и не будет расспрашивать «почему», просто будет рядом. Серафим — безопасность. Дом. Единственный островок в злачном мире, так сильно, уверен Глеб, желавшем ему зла. — Ну что случилось, всё же было хорошо, — совсем отчаявшись спрашивает Даня у Викторова, приближаясь лишь на шаг. Ближе уже нельзя, опасность. Не тот человек попытается сблизиться — И Глеб закроется от мира насовсем. Все это знают. Слова делают хуже. Опять эти расспросы, ковыряние старых ран, опять, опять, опять. Неужели так сложно молча обнять и перенять всю боль? Искренне, без приторного снисходительного «пожалуйста, таблеточку». Это же издевательство! Очевидно же, что специально так говорите! — Я давал столько намёков, что мне хуево, бляди! Как можно было не заметить, как, неужели настолько, сука, плевать! — Глеб кричит не на них, скорее в пустоту, отчаянно испустив последнюю надежду на спасение. Крик сменяется почти девичьим скулением, надрывные рыдания практически лишают возможности дышать и перед глазами плывёт так, будто вот-вот начнётся уже не первая паническая атака. Серёга молчит, но глаза закатывает настолько, что невольно понимаешь, о чем думает. И Викторова накрывает. «Из-за меня закатывают глаза. Я — ошибка. Я высасываю чужие силы. Я не достоин помощи.» Глеб задыхается. Ситуация приобретает опасные обороты. Он роняет стекло, хватается за ворот, пытаясь дышать, но чёртова паника не прекращается. Глеб испуганно хватается за голову, жмурит глаза, вертит головой, вжимаясь пальцами в кудри и выстанывая отчётливыми болезненными мычаниями страха. «Ты не умрешь, дыши, дыши.» Слова Серафима заседают в голове звонким неровным отголоском, но не помогают. Глеб кричит. Неадекватно громко и запуганно. Парни переглядываются. Что делать то? Подходить точно нельзя. — Звони Серафиму. — шепчет Даня. — Снова. Гудки нарочито долго-долго разбегаются по комнате. Пять секунд. Десять. — Что с Глебом? — слишком встревоженно вскрикивает Серафим, опережая формальные приветствия и вопросы. — Слышишь, как орёт? Сидорин слышит. — Ставь на громкую. — отчеканивает он, не совсем легально обгоняя машины. Лучше уж заплатить штраф, чем лишиться Глеба. — Это Серафим. — Серёга ставит связь на громкую, подбегает к Викторову, как к бомбе, которая может рвануть в любой момент, кидает перед ним на пол свой телефон и отбегает обратно. — Глеб! Глеб, слышишь меня! Глеб действительно прекращает чрез секунду кричать, хоть и дрожит неистово, возвращая в руки кусок бутылки. — Сим…? — тонким хриплым голоском почти шепчет. — Я рядом, я скоро приеду, я заберу тебя оттуда! Потерпи совсем чуть-чуть! — Я не могу терпеть, не могу. Сим, пожалуйста, я умру, пожалуйста! — межстрочная просьба поскорее быть рядом. Викторова снова трясёт. Он громко сопит мокрым насквозь носом, тщетно пытаясь стереть слезы. — Глеб, Глеб, Глеб. Помнишь, что я тебе говорил? Вспомни! — но Серафим тут же вскрикивает «да блять, менты!» И бросает трубку. Глеб заливается новой истерикой, только не Серафим, только не бросай, почему, почему. Хочется раствориться лишь бы не продолжать сидеть в углу этой комнаты в одиночестве и небезопасности, хочется только одного, обнять Серафима, расплакаться ему в плечо, зная, что можно не переживать, не контролировать себя. Но Серафима нет. И страх колкой нитью электричества пробегает по телу, он закрывает лицо ладошками, чтоб не видеть всего того ужасного мира, жизни, которой он никогда не хотел, но окружил себя ею. «Я мечтал о другом. Забери меня, Сим, забери меня к себе, забери меня в Неверленд.» Тихие мольбы раскатываются по комнате, уже не кричащие, не озлобленные на мир, а тихие, отчаянные, очуждённые. — Я не вынесу этого, не вынесу! — Глеб знает, что ему страшно посмотреть на себя. Знает, что боится он не того мира, от которого себя отрезал, знает, что боится себя. Боится посмотреть на себя и осознать, что не изменился. Что система самоконтроля рушится с каждым новым срывом, что установка «Быть невидимым, чтоб не быть плохим.» Не работает. Потому что лучше быть никем, потому что страшно быть тем, кого ненавидели в прошлом годами. Серафим единственный человек который за столькими слоями острости заметил его ломкость, его страх. Он попытался раскопать, раскрыть. Никто раньше не пытался приблизиться так близко. И Глеб впустил его, впустил бы любого, кто попытался помочь. Ему не хочется убегать отсюда, от этой жизни, ему хочется убежать от себя, а с Серафимом это сделать легко. Серафим открывает мир, в котором неважно как настойчиво ты плачешь, неважно сколько у тебя диагнозов и таблеток, неважно насколько ты «изматывающий». С Серафимом ты просто можешь быть человеком. Человеком без недостатков или достоинств. Серафим ценит просто за существование. И это настолько трепетное, окрыляющее, аккуратное и хрупкое чувство, что страшно до ужаса. Ты знаешь, что это может разбить, но соглашаешься идти с ним в этот «неверленд», позволяешь ему взять свою руку. Да, Глеб? Глеб не вынесет нахождения с собой и минуты без Серафима. Глебу страшно остаться одному, Глеб позволяет отдать всего себя Серафиму, чтоб никогда не столкнуться с тем ужасом, от которого тот его старательно прячет. — Не надо, Глеб! — Серёга еле сдерживает порыв рвануть к нему, когда Викторов неосознанно жмёт к себе острое стекло. Не с целью убить себя, хотя хочется, с целью покалечить. Чтоб были силы ещё чуть-чуть продержаться, до приезда Серафима. Совсем немного. И Глеб окончательно срывает тормоза. Грудь сжимается без единого вдоха, шею сводит от нехватки кислорода, когда голос до того срывается, что больше похож на хрип после концерта, губы дрожат от страха. Страха перед собой, перед смертью, перед такой жизнью. Остаётся только повторять бесконечное: — Я не хочу, я не хочу, я не хочу. Ещё чуть-чуть и больная голова потеряет сознание, но в комнату наконец врывается Серафим. В миг подбегает, ему то подойти не страшно, ему позволительно, и подхватывает, почти полностью роняя обессиленное тельце в свои объятия. Оба громко дышат — Глеб от паники, Сидорин — от быстрого бега. Слэм с Даней облегченно выдыхают. Наконец-то. Серафим не торопится что-то говорить, он просто молча обнимает. Не спрашивает, не требует. Захочется — расскажет. Не захочется — плевать. — Я рядом, Глеб, я здесь. — только шепчет тихо-тихо, крепко держа в руках его сжимающееся в истерике тело. У Глеба иссякли силы, он из последней энергии сжимает в руках розочку и едва держится на ногах, отдавая всего себя на волю крепко держащего Серафима. — Я принимаю тебя таким. Никто на тебя не злится, хорошо? Сидорин с явным взглядом недовольства окутывает менеджера лейбла, совсем без намёка, ага. Викторов успокаивается далеко не сразу. Он ещё несколько минут безмолвно плачет не плече, лишь изредка без контекста выкидывая случайные фразы о чувствах: «Со мной тяжело», «почему никто не видит», «я не хотел, чтоб всё было так». Серафим не опровергает его слов, не жалеет, не спрашивает о чем он, блять, вообще говорит. Он просто слушает. А ещё очень плавным движением выхватывает из его руки стекло, чтоб самому не порезаться, не ранить Глеба. Молчит. Кидает розочку к парням, чтоб убрали в безопасное место. Викторов задыхается по-новой, Серафим принимает и это. Не говорит «тише». Глеба трясёт неимоверно, он по ощущениям до невыносимой боли в рёбрах сжимает Сидорина, будто хочет в нём раствориться. Будто настолько тяжело держать боль в своём теле, что хочется насквозь быть с Серафимом рядом. — Никогда не уходи. Даже если я отвратителен, только не уходи! Забери меня отсюда, Сим, я не хочу этого видеть, я не хочу этой жизни! — Не уйду. Я здесь, Солнце. Я всегда рядом. — лепечет ласково Сидорин, прижимает его гудящую голову к своему плечу, треплет по кудряшкам и целует в висок. Нежно. Осторожно. — Заберу, куда захочешь. Проходит ещё минут пять. Глеб просто тряпичной куклой висит на Серафиме. Он знает, что это правда. Но отпускать его не готов всё ещё. Сидорин головой кивает, взглядом давая понять, мнущемуся в проходе гитаристу, чтоб отдал ему бутылку и антипсихотики. Даня подходит тишайшими шагами и пехает ему в руку за спиной таблетки с водой и отходит обратно. Операция по спасению проходит удачно. — Голова болит, невыносимо. — жалуется Глеб, хрипит тихо-тихо. Как будто уже истратил весь лимит на крики, или просто момент настолько интимный, столь хрупкий, что страшно испортить не той фразой. Серафим не закатывает глаза, бурча «очевидно же, что болит, истерил поди три часа», Серафим целует куда-то в волосы и шепчет в ответ: — Скоро станет легче. Только затем, услышав наконец более-менее равномерное дыхание Глеба, решается оторвать его от себя. Уже знает, надо строго две таблетки. С щелчком отрывает медицинскую фольгу и бархатно раскрывает ладонь Викторова, перекладывая их. Почти невесомо. Тот не сопротивляется. Глотает таблетки даже без воды. Немного успокаивается, но от Серафима не отлипает. Прижимается, переплетает пальцы, будто боится, что тот испариться. Сидорин бережно ведёт его из комнаты. Хотел же сбежать. Вряд ли физически, скорее лишь фигурально, но оставлять его в комнате, наполненной воспоминаниями о срыве, не хочется. Тащит в ванную. Серафим ставит Глеба перед раковиной, включая тёплую воду с дразнящим запахом хлорки. Прикасается к нему, как к чему-то невероятно ломкому, как к вещи, которая вот-вот может развалиться, если склеивать её неправильно. Максимально сахарно задирает рукава его свитера, свои тоже. Бережно берёт татуированные порезанные ладони в свои и, как с маленьким дитя, моет руки. — Не холодно? Стоять можешь? — Мгм, — Глеб лишь сдавленно мычит, кивая. У него лицо опухшее, красное донельзя, и глаза щиплют. Он назад опирается, на Серафима полностью. Знает, что тот не уронит. Что «заклеит» его поломку ровно. — Ты отлично справляешься. Ты умница, Глеб. Я люблю тебя. — конечно, Серафим прекрасно знает, что помогает Глебу справляться. Что неизвестно что было б с ним, если б у него не было такой опоры. Но Викторов и без этого в себе не уверен настолько, что ненавидит каждую клеточку собственного тела. Так что его лучше подпитывать. К тому же, он действительно сильный. Только сильный позволяет себе попросить о помощи, когда нужно. Попросить «забрать в Неверленд».