Остановись мгновенье

В мареве угасающего летнего зноя Джозеф читает ему "Фауста". Сентябрьское солнце всё еще палит вовсю; разомлевший Роберто лежит на траве, глядя на проплывающие в небе облака. Ему не хочется признаваться, но время от времени он ловит себя на том, что пропускает слова мимо ушей. Насколько он может судить, Гёте кажется ему излишне многословным. Поэт он или нет, а мысли свои выражает вдвое длиннее, чем нужно. Впрочем, Джозефа это радует. Ему нравится выразительное чтение. Его голос звучит чисто, и он так мастерски меняет интонации, что каждый персонаж кажется живым. Те слова, что на бумаге были лишь бессмыслицей, оживают в его чтении; Роберто наяву видит целые миры, которые дышат. ​ — По рукам! Вот так! — Джозеф опускается на траву рядом с Роберто, раскрыв книгу между ними. — "Тогда — продлись, мгновенье, ты прекрасно!" — Джозеф улыбается, и от нежности этой улыбки у Роберто щемит в груди. — "Тогда в оковы ты меня забей..." — продолжая цитировать уже по памяти, Джозеф касается тыльной стороной ладони своей щеки. — "Тогда я в бездну кануть рад в тот час." Что-то ужасно начинает сжимать грудь Роберто, мысль о том что он знает историю. Он может насмехаться над болью в груди. Уголки глаз начинают гореть, скоро пойдут слёзы. Джозеф копался в кармане ища носовой платок. "Прости", сказал Роберто. "Я не подумал - что в этой истории?" "Я...я не знаю", сказал Роберто. "С начало было очень не комфортно. После стало немного радостней, я бы покинул это всё". Не это, не всё это, мысль того что Роберто не может подобрать правильные слова для описания. Всё в порядке, но не для того чтобы жить. Это не вообразимая тьма, густая тьма которую Роберто чувствует каждый раз. Джозеф дает ему выплакаться — столько, сколько нужно. ​Несмотря на усталость, ночью он все равно просыпается. Тревога холодным комом оседает в животе, и её никак не прогнать. Роберто только и остается, что умыться и смотреть, как медленно тянутся предрассветные часы. Он пытается читать. Пытается отвлечься на мир за окном. В темноте за стеклом ему почти видится книга Джозефа, почти чудится пронзительный взгляд Фауста, устремленный на него с немым упреком. А за плечом, казалось, наблюдает Мефистофель — терпеливый, как тысячелетия людских грехов.