Обида и грусть

Я сделала шаг к своей машине, и в этот момент мир вокруг стал подозрительно тихим. Птицы в колючих кустарниках смолкли, а раскаленный воздух словно застыл. Профессионал внутри меня закричал: «Ловушка!» — но тело, измотанное трехлетним марафоном лжи и только что закончившейся бойней, подвело. Я не услышала шагов. Я почувствовала только резкий, обжигающий укол в шею. — Какого... — я попыталась развернуться, рука инстинктивно потянулась к кобуре, но пальцы стали ватными, а ноги — тяжелыми, как свинец. Перед глазами всё поплыло. Силуэты в сером камуфляже возникли из ниоткуда, словно соткались из самой пыли. Это были не люди Синдиката — те двигались шумно и предсказуемо. Эти были хирургически точны. Люди Дебби. Мои «коллеги». — Извини, Люси. Слишком много самодеятельности, — услышала я знакомый голос, прежде чем мир начал заваливаться на бок. Я рухнула на колени. Пыль ангара забилась в рот, привкус крови и металла стал невыносимым. Я отчаянно пыталась зацепиться за реальность, за образ Тима на крыльце, за розовое платье Миллы... Я видела их лица в гаснущем сознании, они были так близко, всего в нескольких милях. Но эта дистанция внезапно превратилась в световые годы. — Нет... — прохрипела я, царапая ногтями сухую землю. — Только не сейчас... Чья-то тяжелая рука перехватила мои плечи, не давая упасть лицом в грязь. Последнее, что я запомнила — холодный блеск шприца и безэмоциональные глаза оперативника в тактической маске. Тьма накрыла меня, как тяжелое пыльное одеяло. * Я очнулась от резкого запаха озона и антисептика. Свет. Слишком яркий, хирургически белый свет, который пробивался даже сквозь плотно сомкнутые веки, заставляя мозг пульсировать от боли. Я попыталась поднять руку, чтобы закрыться от этого сияния, но услышала только сухой, лязгающий звук металла о металл. Наручники. Фиксаторы на лодыжках. Я была пристегнута к жесткому креслу в центре стерильно чистой комнаты. — С возвращением в реальность, Сержант Чен. Я открыла глаза. Дебби сидела напротив меня, идеально прямая, с чашкой дымящегося чая в руках. Никакой ярости, никакой суеты. Она смотрела на меня так, будто я была капризным ребенком, которого наконец-то поймали за очередной шалостью. — Где я? — мой голос был похож на скрежет ржавой пилы. В горле пересохло, а в голове всё еще крутился туман от транквилизаторов. — Там, где тебе и положено быть. В штабе. В безопасности, — Дебби поставила чашку на столик. — Ты совершила большую глупость, Люси. Ты подставила под удар всю операцию. Ты подставила Тима и его дочь. Ты действительно думала, что Синдикат просто так отпустит «ожившую покойницу»? — Ты знала... — я рванулась вперед, металл врезался в запястья, обжигая кожу. — Ты знала, что они там! Ты позволила мне увидеть их только для того, чтобы снова затащить меня в эту дыру! — Я позволила тебе увидеть, ради чего ты сражаешься, — холодно перебила она. — Но ты доказала, что эмоции делают тебя нестабильной. Ты — лучший агент программы «Заслон», Люси. Ты — инвестиция правительства. И я не позволю тебе выбросить свою жизнь ради уютного домика в Аризоне. Я смотрела на неё, и внутри меня что-то окончательно, с хрустом, сломалось. Та Люси, которая надеялась на правосудие и правила, исчезла. На её месте осталась холодная, расчетливая ярость Пепла. — Ты совершила ошибку, Дебби, — прошептала я, и мой голос перестал дрожать. — Ты не просто вернула меня обратно. Ты заперла в этой комнате человека, которому больше нечего терять. Дебби лишь слегка приподняла бровь, вставая со своего места. — Отдыхай, Люси. Завтра начнется перепрошивка твоего профиля. Тим Брэдфорд продолжит жить своей жизнью, считая, что та машина на улице была просто галлюцинацией. Для него ты останешься мертвой. Навсегда. Она вышла, и тяжелая бронированная дверь закрылась с герметичным свистом. Я осталась одна в белом безмолвии. Три года я была призраком по их воле. Но теперь... теперь я стану их личным проклятием. Я закрыла глаза и начала вспоминать каждую деталь системы безопасности штаба. Они думали, что вернули своего агента. Они не поняли, что привезли в свое гнездо троянского коня, жаждущего только одного — крови тех, кто украл у неё счастье. Свинцовая тяжесть в затылке постепенно сменялась острой, пульсирующей болью. Каждый удар сердца отдавался в ушах сухим металлическим звоном. Я сидела неподвижно, не открывая глаз, заставляя себя дышать ровно и поверхностно. Первое правило «Призрака», которому меня учила сама Дебби: никогда не показывай врагу, что ты пришел в себя, пока не оценишь обстановку. Под кожей на запястьях я чувствовала холодную сталь. Наручники были затянуты так туго, что кисти начали неметь. В воздухе пахло стерильностью, озоном и едва уловимым ароматом дорогого парфюма Дебби, который всё еще стоял в комнате призрачным напоминанием о её присутствии. «Перепрошивка», — это слово крутилось в моей голове, как заезженная пластинка. Они собирались стереть остатки Люси Чен. Окончательно превратить меня в послушный инструмент, у которого нет ни прошлого, ни будущего, ни имени. Я медленно открыла глаза. Белизна стен ослепляла. Я знала эту комнату. Сектор «Б», блок изоляции. Здесь не было углов, которые не просматривались бы камерами. За зеркальным стеклом напротив меня наверняка стояла Дебби или её аналитики, фиксируя малейшее изменение моего пульса на мониторах. Я посмотрела на свои руки. На костяшках всё еще виднелись следы засохшей крови чистильщиков Синдиката. Эта кровь была моим единственным доказательством того, что всё произошедшее в Тусоне не было сном. — Ты смотришь на них, Люси, и видишь грех, — раздался из динамиков голос Дебби. Она не заходила в комнату, предпочитая оставаться невидимым богом в этой белой коробке. — Ты видишь насилие. Но мы видим потенциал. Ты защитила свою семью. Теперь представь, что ты могла бы сделать для целой страны, если бы не была обременена этими… привязанностями. Я не ответила. Я знала, что она ждет моей ярости, моих криков, моих мольб. Это было бы предсказуемо. Это было бы слабостью. Вместо этого я закрыла глаза и начала вспоминать. Не тренировки. Не коды доступа. Я начала вспоминать каждую деталь дома 412. Скрип третьей ступеньки на веранде. Запах пережаренного кофе Тима. То, как Милла смешно морщит носик, когда смеется. Я выстраивала в своей голове крепость из этих воспоминаний, кирпичик за кирпичиком, запечатывая их в самом глубоком тайнике своей души, куда не доберется ни один психолог, ни один препарат. — Молчание — это тоже выбор, — продолжала Дебби. — Но завтра утром мы введем сыворотку «мнемо-блока». Ты забудешь те три часа в Аризоне. Твоя психика просто не выдержит осознания того, что они живы, а ты — здесь. Мы милосердны, Люси. Мы уберем эту боль. Я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно заледенело. «Милосердие». Для них это означало лоботомию чувств. Я медленно подняла голову и посмотрела прямо в объектив камеры под потолком. Мой взгляд был пустым. Безжизненным. Я надевала маску Пепла — ту самую, которую они создавали три года. — Ты не сможешь, Дебби, — мой голос был тихим, лишенным каких-либо эмоций. — Почему же? — Потому что я уже не та женщина, которую ты забрала из горящего дома. Та Люси действительно любила тебя как наставника. Та Люси верила в ваши идеалы. Но сегодня... сегодня я увидела свет. И теперь, сколько бы тьмы ты в меня ни влила, я буду знать, что свет существует. Я видела, как за зеркальным стеклом мелькнула тень — Дебби шевельнулась. Я задела её. — Мы проверим это завтра в восемь ночи, — сухо бросила она. Динамик щелкнул и отключился. Свет в комнате приглушили, погружая меня в сумерки. Я осталась одна со своими кандалами. Мои пальцы начали медленно, почти незаметно двигаться. За три года службы в «Заслоне» я узнала об этом штабе всё. Я знала, что под этим креслом есть технический разъем для проверки датчиков. Я знала, что каждые четыре часа система делает перезагрузку протоколов безопасности на две секунды. Они думали, что вернули своего лучшего агента под замок. Но они забыли, что лучший агент знает все слабые места тюрьмы. «Жди меня, Тим», — подумала я, вгрызаясь зубами в губу, чтобы физическая боль не дала мне провалиться в сон под действием остатков транквилизатора. — «Я не позволю им стереть тебя снова». Впереди была самая долгая ночь в моей жизни. Ночь, в конце которой «Призрак» должен был либо окончательно умереть, либо сжечь этот штаб до основания. И я уже выбрала пламя. Тишина в блоке «Б» была неестественной, почти осязаемой. Она давила на перепонки сильнее, чем шум боя. Единственным звуком был мерный шелест вентиляции и едва слышный писк электронного замка где-то в конце коридора. Я сидела в темноте, считая удары собственного сердца. Шестьдесят два в минуту. Слишком быстро. Нужно замедлиться. Если я хочу выжить в этом стерильном аду, мой пульс должен быть ровным, как у покойника. Я чувствовала, как металл наручников вгрызается в кожу. Короткая вспышка боли помогала не провалиться в забытье. Мой разум лихорадочно прокручивал схему штаба. Дебби думала, что я сломлена, но она забыла, что сама учила меня использовать любое преимущество. Моя правая рука была зафиксирована чуть свободнее — старая недоработка фиксаторов кресла модели «М-4», которую так и не устранили. Если я смогу вывихнуть большой палец, у меня будет шанс. Это адская боль, но после трех лет в «Заслоне» понятие боли стало для меня чем-то абстрактным. Три часа ночи. Скоро начнется цикл перезагрузки охранного периметра. Я закрыла глаза, вызывая в памяти лицо Тима. Тот момент, когда он стоял на веранде. Это воспоминание было моим единственным оружием, моим топливом. Я не позволю им стереть его. Я скорее выжгу себе мозг сама, чем дам Дебби нажать на кнопку удаления. Щелчок. Световой индикатор камеры над дверью на долю секунды мигнул красным и погас. Это оно. Двухсекундное окно. Я рванула руку вверх, одновременно выворачивая кисть под неестественным углом. Хруст сустава отозвался в голове звоном, но я не позволила себе даже вскрикнуть. Перед глазами на секунду поплыли кровавые пятна, но правая рука проскользнула сквозь стальное кольцо. Одна секунда осталась. Я дотянулась до сервисного разъема под сиденьем. Тонкий провод, отвечающий за магнитный замок лодыжек, поддался сразу. Я выдернула его с корнем. Индикатор камеры снова загорелся ровным алым светом. Я замерла, прижавшись к спинке кресла. Моя правая рука безжизненно висела вдоль туловища, большой палец распух и посинел, но я была свободна наполовину. Главное — камеры не видели моих ног под столом. Теперь нужно было ждать охранника. Он должен зайти через пятнадцать минут для плановой проверки моего состояния перед «процедурой». — Ты зря это делаешь, Люси, — вдруг раздался тихий голос из динамика. Дебби не спала. — Я вижу, что твой пульс подскочил до девяноста. Ты нервничаешь. Пытаешься бороться? Я заставила себя расслабить плечи и медленно выдохнула. — Просто кошмары, Дебби. Ты же знаешь, у призраков не бывает спокойных снов. — Скоро сны закончатся, — ответила она. В её голосе прозвучало нечто, похожее на усталость. — В восемь утра ты станешь чистым листом. И поверь, так будет лучше для всех. Я промолчала, глядя в зеркальное стекло. В моем воображении я видела её там — стоящую со скрещенными на груди руками, уверенную в своей победе. Она считала меня своей лучшей ученицей. И это было правдой. Но лучшая ученица всегда знает, как превзойти учителя. Где-то в коридоре послышались тяжелые шаги. Один человек. Миллер или кто-то из его смены. Я медленно подобрала ноги под кресло, готовясь к прыжку. Мой вывихнутый палец пульсировал в такт с охранной системой, но я чувствовала только одно: холодную, ледяную решимость. Если я не выйду отсюда до восьми утра, Люси Чен умрет по-настоящему. А я только-только нашла повод жить. Шаги остановились у двери. Шипение пневматики. Я закрыла глаза, притворяясь спящей, пряча свободную руку в складках казенной одежды. «Ну давай, заходи в клетку», — подумала я. — «Посмотрим, насколько хорошо ты помнишь уроки рукопашного боя, которые я тебе давала».