Солнце для Мораны

Прошли года с той лютой зимы. Земля оттаивала медленно, нехотя, словно боялась гнева своей холодной хозяйки. Но весна взяла свое, а следом пришло и лето. На Ивана Купалу есть у людей обычай: гуляния в лесах устраивать, да без разбору всех звать - и своих, и чужих, и лихих. Вот и пришла царица тьмы людям праздник испортить. Но не учла одного… Один только взгляд - и Варна ощутила укол в сердце. Странно. Сердца ведь у нее больше не было - так, кусок льда в груди. Но он защемил, заныл, оживая вопреки законам смерти. Не нужно слов. Он всё знает. Знает, что тьма за ее плечами, что гниль и смерть льются с ее уст, что вместо крови - деготь, вместо сердца - лед. А она всё стоит, приросла к земле, и проклятое сердце, которого давно нет, всё надеется, всё ждет чего-то. Свят совсем не изменился с того времени…

***

Он ушел в зимнюю непроглядную ночь. Не потому что не любил, презирал или осуждал ее поступок. Он испугался... Этот момент малодушия заставил его бежать - от стыда, от боли, от прошлого. По наивности своей думал, что сможет забыть. Но Варна... Она была лавиной, сносящей всё на пути, цунами, что захлестнуло его с головой. Ни одна девушка не могла с ней сравниться, ни одна не могла дать такого наслаждения в миг высшей близости, как она - одним лишь взглядом. Всё его существо трепетало в благоговейном страхе перед ней. Потом, вернувшись из странствий, узнал он о всех ее деяниях. О том, что ее давно никто не видел. О том, что она, возможно, уже перешла грань между живыми и мертвыми... Три ночи подряд Свят сидел у перекрестка дорог с зажженной свечой из костей нерожденного ребенка. Старухи говорили: так можно увидеть проход в нижний мир. Бред, конечно, но тоскующему сердцу не прикажешь. На третью ночь земля под ним расступилась, и он увидел её - Варна шла по ту сторону, вся в инее, и волосы её струились черным дымом. Он крикнул - но она не обернулась. Только вороны взлетели с веток и заслонили её чёрной стеной. Долго потом ее призрак преследовал его. Каждая тень будто ей принадлежала, каждое дуновение воздуха доносило ее смех, она всегда была рядом: где-то в уголке глаза, в глубинах подсознания, в повторяющемся сне о скорой встрече. Снилось ему, что стоит он посреди замёрзшей реки, а подо льдом - лица. Тысячи лиц, и все знакомые. Идет Варна по льду - босая, в одной рубахе, с серпами в обеих руках, кровавые следы за ней остаются. Подходит близко-близко, дышит холодом в губы: «Проснись, милый. Скоро свидимся». Он просыпался каждый раз в испуге, и на подушке тонким слоем лежал иней.

***

Отблески костра плясали чертями в ее глазах, отражались в серебряных прядях, бросали блики на рябиновые серьги. Они вступили в круг танцующих, не прерывая зрительного контакта. Его сердце пылало, несмотря на ее почти демонический облик; кровавые губы вызывали только желание, сердце замирало от вожделения. В окружении пляшущих, беснующихся людей эти двое были островками тишины. Всего несколько шагов, чтобы преодолеть пропасть в года... Всего одна попытка сорвать запретный плод... Всего одна ночь... Колдовская ночь... Шаг. Еще шаг. Воздух плавился от жара костров, терпкого хмельного меда и того голода, что пожирал их изнутри. Это не было любовью - во всяком случае, не тем светлым чувством, о котором слагают песни. Это была жажда. Древняя, животная, почти мучительная необходимость обладать. Безумно не хватало воздуха, и единственным источником кислорода казались губы напротив. Они оба задыхались в этом огне. Одно резкое движение - и он притянул ее к себе, впиваясь в ее губы. Они были прохладными, но этот контраст лишь сильнее разжигал пламя. Даже если бы ему суждено было сгореть заживо в этом поцелуе, он бы не отступил. Слишком долго скучал по ней - по острым углам ее характера, по ее пугающей тьме и тому разрушительному огню, что таился в душе. Слова стали лишними. Они просто углубились в лес, растворяясь в ночи, как десятки других пар в этот древний праздник. Здесь, под пологом листвы, можно было забыть, что она - царица смерти, а он - воин света. Остались только мужчина и женщина. Их поцелуи были горькими от долгой разлуки. Руки блуждали по разгоряченной коже, сдирая друг с друга одежду, сжимая в объятиях так, будто завтрашний день - лишь иллюзия, и в их распоряжении только эта ночь. Легкий летний ветер холодил влажную кожу, покрывая ее мурашками, отчего каждое прикосновение становилось в тысячу раз острее. Ее зубы сомкнулись на его губе - требовательно, почти до крови. Его ладони скользнули по ее спине ниже, властно сжимая ягодицы, притягивая ближе, давая почувствовать, как сильно он хочет ее. Она выгнулась навстречу, потираясь бедрами о его возбужденную плоть, и тихий, сорванный стон вырвался из ее горла. Его пальцы скользнули между ее ног, раздвигая влажные складки, дразня и исследуя. Она была горячей и готовой принять его - странно для той, в ком, по слухам, не осталось живого места. Но этой ночью она была живой. Только для него. Она почти закричала от этого прикосновения, впиваясь ногтями в его плечи. Лес вздрогнул от первого громкого стона, сорвавшегося с ее губ, когда он вошел в нее одним резким, глубоким толчком. Она запрокинула голову, прикусывая губу, но сдержать крик было невозможно. Теперь она была сверху, оседлав его бедра, и в свете луны ведьминские руны на ее груди казались черными змеями, оживающими в такт движениям. Капли пота стекали по ложбинке, по напрягшемуся животу, рисуя влажные дорожки на татуировках. Она двигалась на нем сначала медленно, раскачиваясь, дразня, но голод брал свое - ритм ускорялся, становился глубже, отчаяннее. Его руки сжимали ее бедра, направляя, помогая насаживаться на себя до самого основания. Каждый толчок отдавался сладкой болью внизу живота, разливался жаром по телу. Ее грудь подпрыгивала в такт движениям, и он ласкал ее, сжимая зубами затвердевший сосок, заставляя Варну выгибаться еще сильнее. Она царапала его грудь, его живот, кусала его губы, когда наклонялась для поцелуя. Их тела двигались в унисон, вбиваясь друг в друга в древнем ритме. Влажный звук их тел смешивался с шепотом листвы и ее срывающимися стонами, которые становились все громче, все чаще. Когда она кончила, содрогаясь всем телом, сжимая его внутри себя, он перевернул ее на спину, вдавливая в мягкий мох. Его толчки стали грубыми, почти неистовыми. Ее ноги обхватили его талию, притягивая еще ближе, еще глубже. Он кончил в нее с хриплым стоном, уткнувшись лицом в ее шею, чувствуя, как последние спазмы наслаждения пронзают тело. Ночь поглотила их тяжелое дыхание и запах разгоряченной плоти.