То, что бывает с другими

Post-normal life

Вместе они любили

сидеть на склоне холма.

Оттуда видны им были

церковь, сады, тюрьма.

Оттуда они видали

заросший травой водоем.

Сбросив в песок сандалии,

сидели они вдвоем.

Иосиф Бродский, «Холмы»

Секунду назад ему снился сон, а потом… Чувство пропущенной ступеньки. Мгновение, в которое глупый мозг думает, что умирает. — Эй, вставай… Кажется, ты последний. Я уж думал, не проснешься. Ему снилось что-то большое. Более настоящее, чем звуки, ощущения и шевеления, обрушившиеся тем, что принято называть реальностью. То, что принято называть вымыслом, тут же исчезло, выгорело в дезориентированном мозгу, оставив после себя пустоту — тревожную и неприятную, как будто он забыл нечто очень важное. Сверху кто-то раскатисто прокашлялся, кровать мелко затряслась. Реальность галдела десятком голосов, грохотала классической музыкой, а потом в самом ее центре проявилось незнакомое лицо и дружелюбная улыбка с тонкой проволокой поперек зубов. Парень, склонившийся над кроватью, с излишней тщательностью произносил каждое слово. Дикция человека, еще не привыкшего к брекетам. — Ты крепко спал. Даже завидно. Хан дернулся, и шея тут же заныла, как после неудачной ночевки в автобусе. Попытался ответить, но слова увязли, он сглотнул лишнюю слюну, стер влажный след с подбородка, подтверждающий, что спал он действительно на славу. Почему это всегда, всегда происходит именно с ним? Проснуться посреди людного места и обнаружить, что все на тебя смотрят. Хан сел, оглядевшись. Вокруг было полно людей, все как один одетые в зеленые спортивные костюмы. Люди занимались своими делами, на него никто не смотрел. Но он на всякий случай уточнил у того, кто его разбудил: — Я храпел? Парень ответил, присаживаясь на краешек кровати: — Немного. На нем тоже был спортивный костюм. А на груди, возле молнии, прямоугольная нашивка с номером 023. Хан глянул вниз, потрогал незнакомую одежду, увидел на себе перевернутые цифры: 143, и вспомнил вчерашний день. Вернее, то, что его мозг запомнил как «вчера». Дикторски поставленный голос в динамике телефона, встреча с человеком в маске где-то на безлюдной окраине, куда пришлось добираться, сменив три вида общественного транспорта и протопав двадцать минут пешком. Сенсорный экран, удивляющий своей технологичностью посреди задрипанного пейзажа, на котором ему предложили расписаться, подтвердив, что он, в здравом уме и твердой памяти, согласен с правилами и хочет вступить в игру. Риск для жизни и здоровья. Призовой фонд 45,6 миллиарда вон. В 456 раз больше, чем нужно для очистки совести. Столько, сколько точно хватит, чтобы переписать судьбу жалкого неудачника на ту, о которой он всегда мечтал. — Ян Чонин, — сказал двадцать третий и поклонился. — Хан. — Он поклонился в ответ, быстро прицениваясь к возрасту собеседника. Чертова национальная привычка — повсюду искать иерархию. Ян Чонин был младше, вопрос только — насколько сильно? Выглядел он… чрезвычайно юно. Настолько, что стало не по себе. Захотелось спросить — что, детей тоже берут? Спросить — а тебе на кой черт столько денег? Но все это было невежливо, неуместно. Вместо этого Хан выбрал: — Тебя тоже, того… — Он поводил пальцем перед своим лицом, — усыпляющим газом? Я думал, такое только в кино бывает. — Да! Круто, правда? — Чонин просиял. Быть частью кино ему явно нравилось. — Вот это, — Хан подергал себя за воротник, — не круто. — Подался вперед, подвигал бровями, объясняя: — Нас переодели! Жуть. Надеюсь, хоть трусы оставили, я, между прочим, счастливые надел. Чонин рассмеялся, отмахиваясь. — Не хочу об этом думать. Кто и как меня переодевал. — И что за ужас играет? — Хан скорчился, выглядывая за борт кровати. Покрутил головой, ища динамики, судя по качеству звука явно для музыки не предназначенные. — По мозгам ездит. Как вы это терпите? — Я уже привык. Оно по кругу одно и то же… Хан сделал страшные глаза. Чонин хихикнул. Чонин ему понравился, как нравились все люди, которых легко рассмешить. Хорошо, когда есть компания, — подумал Хан и предложил: — Пойдем. — Куда? — Исследовать. В этом деле главное ебалом не щелкать, и все будет ровно. Он понятия не имел, какое «дело» имеет в виду, но подслушанная у кого-то фраза звучала круто, и именно это ему сейчас было нужно. Думать о раздражающей музыке и вворачивать крутые фразочки, а не прислушиваться к тревоге, навязчивой и неуютной, — он понятия не имел, где находится. Огромный зал, заставленный многоярусными кроватями, освещался неприятно-стерильным белым светом. Блестели кафельные стены, на экране, какие обычно бывают возле автомагистралей, лампочками было выложено число 456. Люди, растерянные и сонные, блуждали по залу, кто-то сбивался в группы, переговаривался, Хан то и дело натыкался на враждебные взгляды. Женщины, мужчины, старики — очень разные, совершенно одинаковые в своей обезличенности. Пронумерованные. Хан сделал жест рукой, подозвал Чонина поближе и, соприкоснувшись с ним плечом, сразу немного успокоился. Он не знал о нем ничего, кроме имени, но в толпе людей-номеров и этого было достаточно, чтобы почувствовать близость. Хан всегда плохо переносил большие скопления людей и интуитивно искал кого-нибудь, на кого можно опереться. Пусть это и был пацан, выглядящий как ребенок, потерявший маму в супермаркете. — Нет, это просто смешно! — Кто-то вдруг повысил голос, перекричав общий гул. Хан и Чонин переглянулись, продрались через толпу и увидели мужчину, жестикулирующего куда-то в потолок. Куртку он снял, сотрясая ей воздух, и под белой футболкой с крупным номером 004 можно было во всей красе рассмотреть величественную осанку и крутой разлет плеч. Четвертый ухмыльнулся, то ли пытаясь успокоиться, то ли наоборот разогнаться. На фоне окружающих, которые выглядели, как и полагается обычным людям — обычно, Четвертый был невозможно, вызывающе красив. Его возмущение привлекало внимание, а он держал себя как человек, привыкший, что на него смотрят. Проигнорировав взгляды, он снова обратился куда-то вверх и ткнул туда курткой: — Эй, вы! Позовите менеджера, на такое я точно не подписывался! — Слыш, цаца, кому орем? — жуткой бандитской интонацией рявкнул голос с одной из кроватей. — Не тебе. — Четвертый смерил мужика холодным взглядом, лицо его приняло такой оттенок, как будто он обнаружил себя в загоне со свиньями. Нисколько не скрывая своего презрения, он снова отвернулся, задрал руку, махая кому-то, требовательно пощелкал пальцами: — Я же знаю, что вы меня слышите! Верните мои вещи, а не то я вас засужу! Хан наконец проследил направление его взгляда и увидел растущую из потолка камеру. Он прочесал глазами зал и нашел их повсюду — бесстрастно мигающие красные огоньки. Уставился в направленный прямо на него объектив, машинально улыбнулся, помахав ему рукой. А потом снова прозвучал бандитский голос, и на свет вылезла настолько же неприятная рожа, рыхлая от возраста, шрамов и старых татуировок. — Не люблю, когда педики вроде тебя воду мутят, — бросил татуированный, заполняя паузы гадким зубным цыканьем. — Повтори. — Четвертый поднял бровь, сжимая в кулаке куртку. Он вел себя как человек, готовый к драке. И при этом точно никогда в жизни в них не участвовал. Хан всматривался в его лицо, испытывая смутное ощущение, что видел его раньше, и очень сильно надеялся, что по нему не станут бить. Наблюдать, как бьют это лицо, было бы трагедией, сравнимой с летящим с моста дорогим спорткаром. — Ролевые игры любишь? — наседал мужик. — Давай менеджером буду я. А ты можешь остаться визгливой сукой. — Ублюдок, как ты смеешь… — рассвирепел Четвертый, и Хан скривился, испугавшись, во что это может перерасти. И вдруг кто-то, услышав, видимо, его мысли, додумался вмешаться. — Давайте не будем накалять ситуацию, — сказал мужчина лет сорока с крупным добрым лицом и встал между ними, примирительно подняв ладони. Посмотрел на Четвертого и обратился лично к нему, выбрав беседовать с ним, а не с агрессивным уголовником: — Ты хочешь вести себя как спокойный цивилизованный человек? Или как животное? Четвертый фыркнул. Уголовник протарахтел неинформативную угрозу, наполовину состоящую из нецензурщины, к нему присоединился еще кто-то, кому не терпелось показать свою животную натуру. Ситуация, несмотря на усилия мужчины, взывающего к адекватности, бодрым темпом летела в пизду. Хан планировал наблюдать, к чему это приведет, и быть настороже, чтобы свалить подальше, когда станет совсем жарко. Но увидеть продолжение ему было не суждено. Потому что вдруг случилось что-то совсем невероятное. И весь мир сместился туда. В неожиданный удар по заднице. В жаркую тяжесть на плечах и знакомый, влажный от беглого дыхания голос над ухом: — Вот ты где. Нашел. Хан развернулся, заранее зная, кто там. Не глядя, не думая, не определившись с реакцией начал теснить куда-то вглубь зала, схватил за руки. Позабыл и про Чонина, и про намечающуюся драку. Стало спокойно и страшно разом, радость и злость боролись за управление, Хан задыхался, издавая невнятные звуки, из которых наконец вылепилось что-то похожее на человеческую речь: — Ты, ты… ты нахрена приперся?! Минхо улыбался — хитрые глаза человека, подстроившего сюрприз, сдерживаемый смех в напряженной прорези рта. Хан кинулся обняться. Крепко сжал в руках; одну, две секунды наслаждаясь чувством, что теперь все будет хорошо. Отскочил, прочел номер на его груди: 451. От души дал по нашивке ладонью, услышав звук, с которым из Минхо вышел воздух. — Зачем?! — Ты что, не рад меня видеть? — Лицо Минхо стало строгим. — Ты что, не читал правила? — отразил Хан и стукнул его еще раз. Потом обхватил голову руками и, не веря идиотии происходящего, взвыл: — Тебе даже деньги не нужны! Как, ну скажи мне, ради всего святого, как ты вообще тут оказался? — Я пришел помочь. — Интонация была такой, как будто он объясняет что-то очевидное. — Большое спасибо, Лино — не за что, Хани. А ребенок чей? Хан крутанул головой и увидел, что Чонин все еще стоит рядом. Тот снова смущенно улыбнулся, вроде как извиняясь, что поплелся следом и подслушивает. А потом ответил: — Свой собственный. И мне, кстати, восемнадцать. Приятно познакомиться — Ян Чонин. Ян Чонин поклонился с видом самого воспитанного ребенка в мире. Минхо сделал вид, что впечатлился, с деланным уважением протянул: — Восемнадцать… Тут музыка вдруг стихла, и вместо нее прозвучал предупредительный гудок, а следом разъехались гигантские промышленные ворота, впуская в зал десяток людей в розовом. Все посмотрели туда, и Хан тоже посмотрел. В воцарившейся тишине увязла даже ругань вокруг Четвертого, так и не переросшая в драку. Хан сразу узнал униформу, чрезвычайно запоминающуюся. Возможно, один из вошедших был тем человеком, который встретился с ним на окраине Сеула, усыпил какой-то штуковиной из шпионских фильмов и притащил сюда. А может и нет. За масками мог скрываться кто угодно. — Отлично, организаторы, — подбодрил самого себя Хан. — Пойдем, подберемся поближе. Объясним, что ты попал сюда по ошибке, и тебя отправят домой. — Мне нравится, как ты уверен, что я послушаюсь, — усмехнулся Минхо. Хан взял в одну руку его, в другую Чонина, и они протолкнулись ближе к возвышению, похожему на театральную сцену, на котором стояли люди в розовых комбинезонах. Тот, у которого на маске был нарисован квадрат, заговорил металлическим, как у объявлений в метро, голосом: — Приветствую вас. В течении следующих шести дней вы примете участие в шести играх. Тот, кто победит в каждой из них, получит хороший денежный приз. Хочу поздравить находящегося среди вас победителя. И выразить свое уважение проигравшим. — Слышишь, шесть дней! — Хан тыкнул Минхо локтем. Они встали сбоку от сцены, возле кроватей. Хан заметил, что Четвертый — тот смутно знакомый красивый парень — о чем-то разговаривает с организатором. Хотелось послушать, но сейчас были дела поважнее — достучаться до придурка, влезшего со своей помощью куда его совсем не звали. Хан зашел с козыря: — Как же коты? Минхо, довольный заготовленным ответом, парировал: — Я договорился с соседкой. — Та старуха? Да у нее не все дома! Она за день по пять раз забывает, что уже их кормила; у Суни и так ожирение, добить хочешь? Кто-то, выглядывающий с верхнего яруса, шикнул, чтобы они были потише. Минхо, обиженный, что его предусмотрительность не оценили, пробубнил: — Ничего. Вернусь — на диету посажу. Хан вспомнил сенсорный экранчик. «Риск для жизни и здоровья». Что, блядь, значит «риск для жизни и здоровья»?! Он пожевал губу, прикидывая варианты. А потом поднял взгляд и обнаружил в шаге от себя веснушчатого блондинистого парня с номером 111, смотрящего прямо на него. Сто одиннадцатый прыснул в кулак, тут же округлил глаза, понимая, что его заметили, посмотрел в сторону, замялся. — Что? — спросил Хан. — Ничего-ничего! — он примирительно замахал руками. — Простите! Я не хотел подслушивать. Сверху опять шикнули. Человек в маске с квадратом говорил: — Мы даем вам шанс. Там, снаружи, все вы пострадали от несправедливости. От дискриминации. Здесь вы равны. Равенство и справедливость — главные принципы игры. Играйте честно и победите. У вас есть последняя возможность — покинуть игру сейчас. Стало тихо, как перед расстрелом. Зал замер, полтысячи человек взвешивали свои причины находиться здесь. Хан выцепил взглядом мрачное лицо Четвертого — даже он молчал, глядя вглубь себя. Никто не подал голос. Нарушать тишину, хранимую столькими людьми, было страшно. Хан набрал воздуха, сделал полшага вперед, уже хотел окликнуть организатора, как Минхо схватил за руку. Очень серьезно помотал головой; улыбнулся, как бы говоря — не переусложняй. Хан понятия не имел, почему это сработало. Почему в конечном итоге он всегда его слушался. Повинуясь инструкциям людей в розовом, они выстроились друг за другом в неровную петляющую змейкой колонну. Людей было столько, что организованный выход из зала растянулся на долгие минуты унылого топтания на месте. Хан нервничал, не зная, куда их ведут и куда себя пристроить. Впереди шел парень с номером 111, — мама, любящая всякую ерунду типа нумерологии, назвала бы это ангельским числом. Папа, любящий подначивать маму за подобные глупости, вставил бы какую-нибудь циничную шутку, за которую тут же бы получил. Полотенцем или чем покрепче. Как скоро они начнут волноваться, что он не появляется дома? Он частенько пропадает у Лино, но чтобы на шесть дней… Что-то подсказывало Хану, что позвонить ему не дадут. Зря он ничего им не сказал. — Хватит, — в спину легонько толкнули. — Что? — Хан обернулся на Минхо — спокойного, как будто они в очереди на кассе, а не хрен знает с кем, хрен знает где. Какой вообще сегодня день? Утро? Ночь? Они в Корее? Или их переправили на другой материк, порубят на органы и распихают по богатым стареющим европейцам? — Думаешь громко, — сказал Минхо и щелкнул по лбу. — Да иди ты! — Хан снова отвернулся. Колонна вяло ползла вперед. Он посмотрел в затылок Сто одиннадцатого, и голову тут же посетил ответный выпад. Тема, про которую думать было проще и приятней, чем про родителей, которым он даже СМСку не отправил, что задержится. Хан потянулся к Минхо и от всей души потрепал по голове: — Дерьмово выглядишь, кстати. Надо было корни осветлить, прежде чем в люди тебя пускать. Минхо отстранился, смешно сморщив нос. Встряхнул головой, разгладил пушащуюся челку. На концах она была до того странного светлого цвета, что для его описания вспомнилось аналогичное по странности слово, выученное на школьных уроках литературы — «сизый». У корней уже отросло два, а то и три сантиметра родного темного. А между ними, в переходе от натурального черного к выжженному сизому, застряли остатки синего пигмента, местами отливающие зеленым, местами фиолетовым. А еще это великолепие принципиально не лежало. Скорее уж висело — соплями. До самого носа. Его следовало постричь и покрасить. Но последний месяц концепция выходных редко посещала никчемную жизнь Хана, в которой нужно было то разносить пиццу, то потеть за жаркой бургеров, выгрызая из жадного и жестокого рынка труда хоть какие-то деньги. А когда выходные все-таки случались, Хан спал. А Суни, Дуни и Дори ходили по нему, вили гнездо в складках одеяла, сладко тарахтели над ухом. Что-то щелкало в трубах бойлера на кухне, Минхо уходил на работу и возвращался обратно, скрипя входной дверью, и от всех этих звуков, от усталости и покоя спалось крепче, чем когда-либо в жизни. За бутылочным горлышком дверного проема, тормозящего процессию, коридор расширялся, впереди стояли низенькие стенки, разделяющие пространство на секции. В отличие от белоснежного, как больничная палата, главного зала, тут все поверхности были выкрашены кукольным розовым. Их развели в стороны, пропуская к перегородкам по одному, как лошадей на скачках. На экранчике Хан прочитал: «Пожалуйста, посмотрите в камеру и улыбнитесь!». Немного выше в стену был врезан кругленький глаз камеры. Хан растерялся, не понимая, должен ли что-то нажать, или все произойдет автоматически. Глянул на стоящего рядом охранника, бесстрастный электронный голос из-под маски попросил не отвлекаться, и как только Хан повернулся обратно к камере, щелкнула вспышка. Он даже не успел сообразить, что пора настроиться. Очередь двинулась дальше, его место у камеры занял идущий следом Чонин, а за перегородками висел монитор раз в пять больше, чем тот, который просил его улыбнуться. На нем по очереди высвечивались получившиеся снимки. Хан посмотрел на свое перекошенное от удивления круглое лицо, на нелепое, смешное выражение, как будто кто-то разбудил перепуганную белку, и застонал от ужаса. Гадкий голос в голове язвительно сказал: неудивительно, что тебя не взяли. От этой мысли он бы, наверное, совсем раскис, но как обычно бывало в ситуациях вроде этой, подоспел Минхо. Повис на нем одной рукой, вторую вытянул к экрану, тыкал пальцем в его фотографию и смеялся так радостно, почти подпрыгивал, как будто никогда не видел ничего забавнее. А потом надпись «Добро пожаловать, игрок 143!» сменилась на «Добро пожаловать, игрок 451!», и вместо лица Хана высветилось лицо Минхо, и он сказал, обнадеживающе хлопая по плечу: — Ну, не расстраивайся! Зато я хорошо получился. Архитектура здания, в котором они находились, вызывала массу вопросов. После зала с камерами, про который Хан вежливо попросил не вспоминать, началось по-настоящему удивительное пространство: уходящий далеко вверх колодец, застроенный мостиками, арками, лестницами, по виду не представляющими никакой практической пользы. Поднимаясь по ступеням и разглядывая диковинные разноцветные декорации, Хан спорил с Минхо о том, чем вдохновлялись дизайнеры при их создании. Говорил: — Во-первых, не Морбиуса, а Мебиуса. Во-вторых, при чем здесь вообще он, если у Мебиуса — лента, а мы — про лестницу! Бесконечная лестница Эшера. — Бред, — отвечал Минхо, ничуть не убежденный. — Впервые слышу про этого Эшера, ты его только что придумал. По нему никогда нельзя было понять, искренен ли он или давно понял, что сморозил глупость, но ни за что на свете не признается. Лестница и правда казалась бесконечной — петляла, длилась, один пролет сменялся другим. Хан окончательно потерялся в том, сколько этажей они прошли, ноги гудели, и когда он уже приготовился начать ныть, впереди показались ворота. Не такие массивные, как в главном зале, но все еще впечатляющие. Люди высыпали из ворот на огромное поле. Жгучее зенитное солнце ослепило и стало такой неожиданностью, как будто Хан не видел его по меньшей мере неделю. Он радостно зажмурился, подставил лицо теплу, услышал отголоски пролетающих над головой птиц. По-настоящему обрадовался оказаться на улице. Потом присмотрелся и увидел, что у поля есть стены. А то, что поначалу показалось горизонтом — всего лишь нарисованный на них пейзаж. Тем не менее, комната (если четыре стены и отсутствующую крышу вообще можно так назвать) была по-настоящему гигантской. Вроде футбольного стадиона, а то и больше. Далеко впереди виднелось искусственное сухое дерево, пара охранников в таких же комбинезонах, что и все прочие, а еще кукла. Здоровая, в три или даже четыре раза выше человеческого роста. — Выглядит не очень дружелюбно, — задумчиво сказал Хан. Мужчина, стоящий по левую руку, обернулся, как будто обращались к нему. Неловко улыбнулся, очевидно, тоже нервничая. Ответил, поддерживая беседу: — Да… Надеюсь, бегать не заставят. У меня больная нога. Придется тяжело, если надо бегать. Хан хотел ответить, но внезапно кто-то налетел на него сзади, толкнул в спину — пришлось согнуть колени, чтобы не упасть. Нервный парень, спешащий поскорее оказаться в первых рядах, извинился, мелко кланяясь одной головой: — Простите. Извините. Минхо недовольно цыкнул: — Смотри, куда прешь. — Вы сказали — бегать? — также отрывисто спросил нервный парень с длинным лицом и быстро облизал губы. У него на груди был вышит номер 077. — Это плохо. Я не очень хорош в беге. — Это всего лишь предположение… — Мужчина стушевался. Хан обогнул его, чтобы рассмотреть номер; почему-то сейчас это казалось логичнее, чем спрашивать имя. И радостно присвистнул: — Ого, номер один! Как думаете, это на удачу? — Не знаю, — сказал Первый, заправив за ухо завитушку волос. Добавил почему-то извиняющимся тоном: — Я не очень верю в такие вещи. — Я тоже не верю, — подбодрил Хан. — Но все равно круто. Быть номером один. — Пожалуй… Когда последние игроки вышли из ворот и рассредоточились по полю, ставни с жутким грохотом захлопнулись. Почему-то внутренний голос сформулировал это неприятными словами: отрезали пути к отступлению. Хан обвел глазами вновь притихшую толпу, понимая, что пора стать серьезным. Все стояли, ожидая следующих указаний, испытывая одну на всех растерянность. И только Четвертый опять выделялся. От него веяло чем угодно, кроме растерянности — повязав куртку на пояс, он разминался, как будто точно знал, что предстоит делать. И неотрывно смотрел на стоящую вдалеке Куклу, не обращая на других игроков — своих соперников — никакого внимания. Наконец динамики, развешенные по периметру комнаты, пробудились, и поставленный женский голос объявил: — Участники, добро пожаловать на первую игру. Она называется: «Тише едешь — дальше будешь». Вы можете двигаться, когда Кукла поёт: «Зеленый свет». Вы должны остановиться, когда Кукла поет: «Красный свет». Если Кукла засечет ваше движение после слов «Красный свет», вы проиграли. Игроки, которые пересекли финишную черту в течении пяти минут, побеждают. Хан глянул на Минхо удивленно, но больше радостно: — Так это же детская игра! Я думал, будет хуже. — Давай не будем торопиться, — предложил Минхо, почему-то не разделяющий его позитивного настроя. А потом положил руку на плечо: — И постараемся не разделяться. — Ладно, — согласился Хан. — Кажется, пять минут это довольно много. Успеем? Минхо кивнул. Даже отсюда, с самого старта, был слышен скрежет, с которым Кукла развернулась. Она изображала девочку, играющую в прятки. Довольно неуютное дизайнерское решение, если кто спросит Хана, но его почему-то не спрашивали, и все детские игрушки, книжки, мультфильмы дизайнили так, чтобы они отлично смотрелись и в спальне дошкольника, и в фильме ужасов. На дальней стене высветился таймер обратного отсчета. Пять минут пошли, и одновременно с этим раздалась мерзкая, карикатурно добренькая считалочка. Кукла пела: зеленый свет, зеленый свет. Несколько людей двинулись вперед. Хан опознал среди них того нервного Семьдесят седьмого, который только что его толкнул, Четвертого, не видящего ничего, кроме победы. Но большая часть толпы, как и он сам, стояла на месте. Затем раунд кончился, Кукла резко, без предупреждения, повернула голову — намного быстрее, чем до этого. Произнесла: красный свет. И все замерло. Те игроки, которые до этого двигались, остановились в позах, в которых их застало окончание раунда. Хан и сам на всякий случай напрягся, дышал через нос, чувствуя, как Минхо крепко держит его за плечо. Несколько долгих тихих секунд ничего не происходило, а потом голова Куклы снова отвернулась к дереву, и она запела свою песенку. — Пора, — скомандовал Минхо. Они, взявшись друг за друга, двинулись вперед вместе с остальными, кто тоже решил вступить в игру. Сделали несколько шагов. Прошли метра четыре, может, чуть больше. И остановились сразу, как только услышали «красный свет». Хан осмотрел впереди идущих и безошибочно увидел того, кому суждено стать первым выбывшим. Мужчина с роскошными убранными в пучок волосами — отсюда не было видно его номера. Он шел самым первым, но слишком поздно заметил окончание песни и остановился с одной поднятой ногой. Хан сказал, с досадой наблюдая, как он теряет равновесие: — Не повезло… — Молчи, — отрезал Минхо. И в следующую секунду мужчина оступился. Обидно, наверное — мог бы первым прийти к финишу, — подумал Хан, но не успела эта мысль завершиться, как что-то… хлопнуло. Он даже не сразу понял, что произошло. Никто не понял. Просто раздался этот звук — и мужчина свалился, как будто у него отказали ноги. Мгновение всеобщего замешательства, а потом девушка, которая шла второй, взревела. Не закричала, не взвизгнула. А именно взревела — таким громким могучим звуком, что в желудок Хану будто свалился холодный булыжник. Он поверить не мог, что человеческие связки способны издать такой жуткий вопль. Кукла все еще смотрела на поле. Так что когда девушка захлебнулась, звук в ее глотке иссяк, и она побежала обратно к воротам, путаясь в собственных ногах, реакция была моментальной. Выстрел — теперь Хан понял, что это за звук. Он видел пулю, прошившую ее голову насквозь. Видел дырку, образовавшуюся в том месте, где только что был нос. Паника приняла его в себя целиком, заглотила, как это делает толща черной бескрайней воды, когда ты бомбочкой сваливаешься в ее ледяное брюхо. Органы чувств притупились, последнее, что осталось — боль в руке от того, как крепко Минхо в неё вцепился. Откуда-то издалека, из-за тысячи километров, Минхо кричал: — Стой! Стой! Хан стоял. В те бесконечно долгие секунды тело не принадлежало ему. Вокруг бегали, а затем падали люди. Кто-то умер прямо у его ног. Семьдесят седьмой. Хан узнал его, каким-то образом во всей этой неразберихе Хан его узнал, и от этого стало просто невероятно, неописуемо плохо. Семьдесят седьмой опрокинулся на спину, прокашлялся, густая красная жидкость толчками выступила из его рта. Он тянулся рукой к Хану, прося помощи. Смотрел прямо на него. А потом не смотрел. Глаза остались, но взгляд в них кончился, и лицо сделалось совсем-совсем мертвым. Наконец выстрелы прекратились. И Кукла снова запела свою отвратительную песенку. — Стой, стой, стой, — продолжал Минхо, как будто в нем не осталось других слов. — Не могу, — признался Хан. — Стой, стой. — Он не унимался, то ли в беспамятстве, то ли чувствуя, что самообладание окончательно покинуло Хана. — Не могу. Пусти. — Хан вывернулся, оттолкнул его от себя, рука горела, ноги не слушались, голова, более ватная, чем все остальное, толкала на глупости. Единственное, что он знал — ему надо домой. Дом был в той стороне, откуда он пришел. В той стороне, откуда он пришел, лежала гора трупов, и, кажется, он собирался стать одним из них. Хан пробежал сколько успел, а потом что-то сбило его с ног, и он упал на землю, больно ссадив ладонь. Красный свет. — Замри, — скомандовал голос. Кто-то держал его, прижимал к земле всем своим весом, не давая двигаться. Раздался новый выстрел, и совсем неподалеку вскрикнула женщина, земля гулко дрогнула от удара упавшего тела. Хан всхлипнул, песок, поднятый его дыханием, ударил в лицо. Ничего не соображая, не отдавая отчет собственным действиям, он попытался встать, его тут же придавили сильнее, а голос повторил: — Замри! Хан послушался. Сдался на волю этому голосу, сдался чему угодно, что собиралось с ним произойти. Если сейчас раздастся еще один выстрел — пусть. Он слишком напуган, чтобы сопротивляться. — Вставай. Двигай. Чьи-то сильные руки подняли его, вздернули как тряпичную игрушку, и он поплелся в указанном направлении, только несколько шагов спустя увидев впереди Минхо. Это наконец отрезвило. Бледное от ужаса лицо, падающие на него сизо-сине-черные волосы, призыв: — Давай, Хани, шевелись, давай, давай! — Ты отведешь его? — спросил голос, и Хан, окончательно пришедший в себя, наконец опознал в человеке, спасшем ему жизнь, Первого. Неловкого человека с больной ногой. Красный свет. Они замерли втроем возле друг друга. Минхо, повернутый к Кукле спиной, пообещал Первому: — Отведу. — Потом поймал с Ханом зрительный контакт: — Джисон, молчи. Ты со мной? Моргни, если да. Хан слышал новые выстрелы, но не смотрел туда, откуда они доносились. Его била непрекращающаяся мелкая дрожь, но он стоял на месте и неотрывно пялился на Минхо. Моргнул, как ему приказали. — С этой секунды ты слушаешь только меня, понял? Идешь, когда я говорю идти. Останавливаешься, когда я сказал «стоп». Если ты хоть раз ослушаешься, я тебе вмажу. Хан моргнул. Последний выстрел стих, было мгновение тишины, а потом снова раздался металлический скрежет Куклы, и песенка началась сначала. — Идем. Первый передал Хана в руки Минхо; Хан, как ему и велели, больше ни на что не смотрел и ничего не слушал. Сосредоточился только на голосе. Шел вперед, не осмысляя тела́, которые ему приходилось переступать, не вглядываясь в лица, не читая номеров. — Стоп. Они остановились. Хан смотрел в одну точку — куда-то Минхо в шею. В выступившую на ней капельку пота. Выстрелов не было. Наверное, те, кто дожил до этого момента, наконец поняли правила. А может, никого просто не осталось. — Идем. Более двухсот мышц работало, чтобы он мог поднимать и опускать ноги, продвигаясь вперед. Одна мышца глухо стучала в глубине ребер, гоняя кровь. Он все еще был жив. В отличии от многих, он все еще был жив. — Стоп. Осталось чуть-чуть, Хани, держись. Хан держался. Хан чувствовал себя живым, ощущал вставшие дыбом волосы на руках, напряжение пальцев, скрутивших одежду Минхо с такой силой, как будто от этого зависела его жизнь — а она зависела. — Идем. Как только нарисованная на земле белая полоса была преодолена и Минхо выпустил его из хватки, Хан рухнул на колени, отдавшись усталости — величайшей, какую он когда-либо испытывал. Наверное, вместо пяти минут прошло по меньшей мере полчаса. Хан глянул наверх, на висящее на стене табло с таймером, и, не веря своим глазам, обнаружил на нем 2:00, тут же превратившееся в 1:59. Он только что пережил самые длинные три минуты в своей жизни. Где-то за спиной раздался выстрел, напоминая, что игра не окончена; внимание Хана, до этого сконцентрированное лишь на своем собственном выживании, расширилось, и он понял, что вокруг все еще есть люди. А потом голос Первого крикнул: — Стой! Не нервничай. Только не нервничай. Ты успеваешь, слышишь меня? Главное — не двигайся. Хан обернулся посмотреть, что происходит на поле, и случайно завалился набок. Кто-то, попавшийся под руку, всхлипнул, Хан узнал в нем Сто одиннадцатого. Его прекрасные светлые волосы растрепались, облепили зареванное лицо, и он зачем-то вцепился в Хана, как будто они были кровными братьями или лучшими друзьями. Хоть Хан даже не знал его имени, но тоже почувствовал. Невероятную, пьянящую радость от того, что тот выжил. Они подхватили восторг друг друга, взялись за руки, а потом вместе посмотрели на поле, и то, что Хан там увидел, смыло радость, как будто ее и не было. Десятки трупов. Нет, сотни. И по сравнению с этим невероятным шокирующим множеством тел, какую-то жалкую группу тех, кто все еще оставался на ногах. Одним из них был Первый, Хан узнал его по голосу, потому что тот стоял спиной. Не пытался идти к финишу, а командовал другими: — Ты молодец, осталось недолго. Смотри только на меня, хорошо? Хан сощурился, пытаясь разглядеть, с кем он говорит; в глазах все еще жгло от попавшего песка. А когда смог опознать в маленькой тревожной фигурке Чонина, чуть не подавился криком. Из Хана успел вылететь только отрывистый первый звук, и тут же рука Сто одиннадцатого зажала ему рот, превратив вопли, которые только отвлекли бы, помешали, в глухое задушенное мычание. И так они сидели, сцепившись, и рядом были другие победители, и двое бесстрастных, недвижимых охранников. И в глубочайшей вселенской тишине, наполненной только скрежетом Куклы, ее смертельной песенкой и голосом Первого, ведущего оставшихся к финишу, Хан наблюдал, как Чонин преодолевает последние метры, отделяющие его от возможности выжить.

***

Дорогу до главного зала Хан почти не запомнил. Последнее, что он увидел, пока его и других победителей, — медлительных, как стадо неповоротливых сонных баранов, — выводили с поля, были люди в розовом. Целый отряд, они как будто появились прямо из стены. В нарисованном небе прорезался прямоугольник двери, работники с кругами на масках организованным строем вышли на поле и начали спокойно, методично убирать тела. Сколько же времени уйдет на то, чтобы разгрести всю эту кучу, — подумал Хан. Обыденность этой мысли оглушила, он не мог поверить, что она на самом деле родилась в его голове. А потом начало темнеть. Стены загудели, какой-то невероятный механизм пришел в движение, и там, где только что над головами было небо — настоящее, не нарисованное, бескрайнее — стали съезжаться металлические створки. Хан смотрел, как захлопывается потолок, а еще на автомат в руках охранника, и понимал кое-что очень страшное. Отсюда нет выхода. — Феликс. Слово, нарушившее коллективное молчание. Странное, как будто случайное — иностранное имя, имя из детских мультиков. Хан даже не сразу понял, что обращаются к нему. Потребовалось время, чтобы выбраться из густой мешанины образов, забивших голову, и увидеть перед собой Сто одиннадцатого. Хан заспанно огляделся, настраиваясь на действительность. Моментально нашел Минхо, его нервную фигуру на кровати, которую он, кажется, отжал у кого-то, чтобы перебраться поближе. Минхо сосредоточенно грыз заусенец. Почувствовал на себе взгляд, махнул рукой — порядок. Чонин сидел по левое плечо, спрятав голову в коленях. Справа оставалось место, Хан махнул туда головой, предлагая Сто одиннадцатому присесть. Они ютились на ступенях между рядами кроватей. Основной свет выключили, оставив гореть только тонкие трубки ламп по углам, и в образовавшейся полутьме было тихо и горько, как на похоронах. — Феликс. Так меня зовут, — объяснил Сто одиннадцатый, понимая Хана и его заторможенность. — А ты?.. — Хан Джисон. Но лучше просто Хан. Феликс уселся рядом, сразу лишив их всякой дистанции, почти прижался. Хан был не против. — Извини. Мне просто хотелось… не знаю. Я просто так и не успел ни с кем познакомиться. Может, ничего такого Феликс в виду не имел, но Хан заглянул за фасад фразы и увидел припрятанный там жуткий невысказанный подтекст. Что если бы он сегодня умер в той игре, то после него не осталось бы ничего, кроме трех цифр номера. Никто не вспомнил бы, как его зовут, потому что никто его имени даже не знал. Вспыхнуло похожее на пощечину воспоминание, и из Хана вырвался жалкий грустный звук. Он это не контролировал. Он снова вспомнил лицо умирающего у его ног человека. Номер 077 — как его звали? — Прости! Прости… Я расстроил тебя? Феликс попытался встать и Хан, беря себя в руки, дернул его обратно: — Да сядь ты уже! И хватит извиняться. — Прости, — повторил Феликс и тут же махнул рукой, раздражаясь на себя. — Ну все, все. Не соображаю… — Я тоже, — кивнул Хан. Медленно, с чувством набрал полную грудь воздуха, надулся, весь как-то расширился, подняв плечи. А потом мучительной старческой интонацией выдохнул из себя все, что давило. Они продолжили сидеть молча. Чонин, кажется, спал, а Хану в голову не шло ни единой темы, чтобы разговорить Феликса. Кто-то вдалеке то и дело принимался плакать, тоскливый слабый звук отражался от стен, но в остальном было так тихо, как будто все прочие в зале уснули. А потом в проем, где они сидели, заглянул Первый. Хан моментально узнал его даже в полутьме. Крупные черты лица, зажатая осанка человека, не находящего места в собственном теле. — Можно? — спросил он, словно входил в чужую комнату. Если бы тут были двери, он бы постучался. Хан кивнул. Ему нужно было многое сказать Первому, но он не мог подобрать слов. Первый сел на пару ступеней ниже, прислонившись спиной к железной балке кровати, и зачем-то протянул рулон туалетной бумаги. Хан принял его, глупо повертел в руке, вопросительно глянул на Феликса, и тот нехотя указал пальцем на лицо, подсказывая. Хан потрогал щеку, стряхнул остатки песка, налипшего на кожу, а потом нащупал какую-то грязь. Запекшуюся сухую корочку. Поскреб ее пальцами, глянул на руку. Под ногтями осталась красная шелуха. — О боже. — Ужас, смешанный с отвращением, скрутил живот. Феликс тактично отвернулся, пока Хан пытался оттереться ошметком сухой бумаги. Лицо жгло. Пожалуй, было бы логичнее пойти в туалет и умыться, но Хан не мыслил стратегически. Он пытался избавиться от ощущения, покрывающего каждый сантиметр тела. Так бывает, когда обнаруживаешь на руке муравья, и вот тебе уже кажется, что повсюду кто-то ползает и копошится. Только на этот раз дело было не в насекомых. Это смерть — смерть облепила его, все вокруг пахло, дышало, было ею, и то, что он сам не стал ее частью, засохшим пятном крови на чьей-то одежде — чистейшая случайность. Почти. — Господин, Вы спасли меня, — выдавил из себя Хан, обратившись к Первому. Лестница забросана изжеванными клочками бумаги — забывшись, он развел вокруг настоящий свинарник. Чонин, разбуженный суматохой, подал голос: — И меня тоже. Первый отмахнулся, как будто его благодарили за уступленное в автобусе место. Тонко улыбнулся: — Можем обойтись без формальностей? Зовите меня Чан, я не настолько старый. — Вы… ты… ты спас чертову кучу людей! Обращаться к нему неформально было странно. Хан, которому скоро исполнится двадцать три, последнее время трудился в сфере обслуживания, где иерархия, имеющая гигантский вес, придавливала его к самому низу. Феликс выглядел ровесником, Чонин — как будто вчера родился. Минхо, будучи на много лет старше, все равно всегда держался с Ханом на равных. Даже тогда, в детстве. А Первый… то есть Чан, выглядел по-настоящему, нешуточно взрослым. А еще он сегодня спас его жизнь. К такому человеку тянуло обращаться с уважением, хотелось встать на колени и коснуться лбом пола — вот какого размера была благодарность Хана. Но он подозревал, что Чан подобный жест не оценит. Да и сложно совершить его, сидя на лестнице. Минхо в диалоге не участвовал. Даже не смотрел в их сторону, вроде как задумался о своем, но Хан видел — слушает. По пустому лицу, по тому, что он перестал мусолить палец и замер. Взгляд Чана потяжелел: — Не будем об этом. Все равно этого слишком мало… — Как ты можешь так говорить? Если бы не ты, я бы уже… — Двести девятнадцать, — перебил Чан. В его лице что-то дрогнуло, как будто невероятная боль просилась наружу, и он не давал ей выйти. Хан подумал, что не хочет слышать продолжение. Что он зря завел этот разговор. — Столько человек погибло. Двести девятнадцать. Ни внутри Хана, ни снаружи, в людях, которые его окружали, не зародилось никакой реакции. Кажется, горе такого масштаба просто не могло поместиться в их головах. Чан кивнул в сторону центра зала, объясняя: — Число игроков на экране сменилось. Вот скольких я не спас. — Но… это ведь не твоя… — Хан колебался, не зная, как выпутаться из этого ужаса. И тут сверху отчетливо прозвучало: — Меня сейчас стошнит. А следом в проем свесились ноги. Хан посторонился, навалившись на Феликса, чтобы по нему не заехали ботинком, и тут же на ступень выше приземлился Четвертый. Спрыгнул с одного из ярусов кровати, вытянулся в полный рост. Хан посмотрел на него снизу вверх и сглотнул. — Впечатляющее благородство. Ради незнакомцев. — Четвертый пытливо улыбнулся, обращаясь к Чану. Его слова явно заключали в себе обвинение. — Что ты хочешь этим сказать? — Чан был спокоен. — Как ты так быстро сориентировался в ситуации? Большинство даже свои ноги унести не сумели. У всех мозги отказали. А ты спасательную операцию устроил? Как будто вообще не боялся, что застрелят. Хан повернул голову к Чану, ожидая ответа. Вспомнил детство — родительскую ругань, в которой у тебя нет позиции, есть только желание, чтобы все поскорей помирились. — Боялся, — после паузы сказал Чан. — Но такая у меня работа. Спасать людей. И следить, чтобы мозги не отказывали. — И что за работа такая? — Я полицейский. Все помолчали. Хан огромными глазами посмотрел на Чана и подумал — вау. Он никогда не испытывал слишком уж большого трепета к правоохранительным органам, но почему-то сейчас почувствовал себя настоящим патриотом. Почувствовал, как здорово, что в мире существуют храбрые и добрые люди, готовые защищать тех, кто слабее. Четвертый язвительно хмыкнул, истратив аргументы. И тут Хан наконец понял. — Вспомнил! Я вспомнил, где Вас видел! Четвертый перевел внимание, как будто только сейчас заметил его присутствие. Пытался сдержать нейтральное выражение лица, но уголки губ дрогнули, выдавая удовлетворение. — Тот энергетик, помните, ну? — Хан глянул на Феликса, ища подтверждения. — В 7-Eleven еще повсюду висели эти слоганы дурацкие, что-то вроде: «Каждый глоток заставляет меня хотеть большего»? Если честно, гадость редкостная. — Он хихикнул и только потом сообразил, что несет. С ужасом поднял взгляд на лицо Четвертого, обещающее, что еще хоть слово — и трупов прибавится. Попытался исправить положение: — Но Вы, Вы потрясно получились! Реально, очень круто. Хён… Хёнмин, верно? Четвертый стал похож на восковую копию самого себя. Стоял неподвижно, даже не моргая. А потом медленно, смертельно холодно произнес: — Хёнджин. И тут на его плечо легла рука; мужчина, спустившийся с самого верха лестницы, дружелюбно спросил: — Опять ругаешься? Хан узнал его — он уже пытался сегодня утром разнять Четвертого и того уголовника. Человек с очень доброй, располагающей аурой, которая часто бывает у таких крупных мягких людей. — Какого черта ты постоянно меня успокаиваешь? — вспылил Хёнджин и скинул с себя руку, как угрожающую жизни ядовитую змею. Вся его величавость разом куда-то делась; нервы, очевидно, и так натянутые до предела, сдали резко и бесповоротно. Теперь он по-настоящему психовал: — Отъебись, старик, слышишь?! И вы все. Сука, 7-Eleven. Ничего дальше продуктового не видите. Пошел ты, 7-Eleven! Хан не разобрался, нужно ли обижаться на такое обращение. Хёнджин переступил через них, Хан увернулся от его ног, наблюдая, как он спускается по лестнице и без конца ругается. Что-то про «куда его занесло» и «поскорей бы вы все сдохли». Крупный мужчина присел рядом и грустно спросил: — Старик?.. Да мне и сорока нет. Чан подбодрил: — Не слушайте его. Каждый справляется как может. — Примете меня к себе? Сообща справляться проще. Меня зовут Со Чанбин. — Он улыбнулся, оглядывая собравшихся. Потом добавил: — И, думаю, формальные правила внешнего мира здесь не работают. Так что давайте на «ты». Все представились. Когда подошла очередь Хана, он назвал свою фамилию, которой приучился представляться, когда возомнил, что однажды ему на самом деле пригодится «личный бренд». Потом указал на Минхо, почти незаметного в тени кровати, и представил его тоже, зная, что тому непросто даются новые знакомства. Странным образом этот разговор — неустаревающее умение Хана на ровном месте кого-нибудь выбесить — разрядил обстановку. Поймав себя на осознании, что они спокойно беседуют, обсуждают неважные, глупые вещи вроде работы и любимых супермаркетов, Хан обнаружил в душе страшную яму чувства вины. Если посмотреть в эту бездну, он провалится в нее с концами. Потому что вот они сидят и шутят, а где-то наверху двести девятнадцать человек, точно таких же, как они, лежат. И уже по сути даже не являются людьми. Так что в яму он не смотрел. Он поддерживал пустую болтовню, и все остальные с готовностью занимались тем же, давая друг другу время и пространство передохнуть. И только когда пришло время расходиться, когда Хан наконец набрался сил, чтобы дойти до туалета и сунуть грязную уставшую голову под струю воды, он поймал Чана и сказал так, чтобы услышал только он: — Этого не слишком мало. Чан рассеянно моргнул. Хан объяснил: — Моя жизнь — этого не слишком мало. Спасибо.