То, что бывает с другими

Потанцуем-помолчим

Не «богатая, но добрая». А добрая — потому что богатая. Будь у меня столько денег, я бы тоже была святой.

х/ф «Паразиты»

Гудок, промышленный гул открывающихся дверей, шеренга охранников в розовом на подъеме сцены — все было почти так же, как утром. Только на этот раз они пришли с автоматами. А еще центральная площадь зала пустовала. Люди держались ближе к кроватям, как будто те могли как-то их защитить. Человек с квадратом на маске поздравил победителей и объявил число проигравших. Игроки, похожие на тараканов, попрятавшихся по углам кухни, выжидали. Надеялись, что если сидеть достаточно тихо, казнь от рук дезинфектора обойдет их стороной. А потом речь зашла о деньгах. Хан уже и забыл, из-за чего все это началось. Организатор объявил: — За каждого выбывшего игрока в призовой фонд добавляется сто миллионов вон. Гигантская прозрачная копилка в виде свинки выехала из потолка, и в нее с веселым звуком аркадного автомата посыпались купюры. Увесистые бумажные пачки шлепались на дно копилки и постепенно заполнили ее на треть. Одну такую пачку Хан заработал бы за год, если бы трудился без выходных и сна. Столько же подарил бы победителю, если бы остался лежать на поле вместе с другими умершими во время сегодняшней игры. Тараканы зашевелились, выползая из укрытий. Глаза их были устремлены к потолку, свет копилки отражался в лицах; Хан с ужасом наблюдал, как в них разгорается вожделение. Испугался: они друг друга перебьют. Будут убивать ради денег. Нашел руку Минхо, чтобы справиться со страхом, поймал на себе взгляд и тут же разжал пальцы. В нем не было осуждения, обвинения, но Хан справился и сам. Испугался еще сильнее, вспомнив, что и он тоже пришел сюда за деньгами. Что между ним и этими загипнотизированными людьми, готовыми на все ради наживы, на которых так страшно смотреть со стороны, совсем нет разницы. Это ли видел Минхо, когда Хан появился на пороге с уродливыми зернистыми следами пощечин на обеих щеках и заявил, что нашел способ круто подзаработать? В руках было несколько купюр, выигранных у незнакомца в ттакджи, и визитка с приглашением. Минхо тогда спросил: — Ты позволил себя бить? За деньги? А Хан зашипел: — Не о том думаешь! Глядеть на это воспоминание через дистанцию времени было невыносимо. Хан вел себя как кретин. Разглядев в интонации Минхо то ли насмешку, то ли осуждение, оборонялся, в миллионный раз пережевывал тему мечты и долга перед родителями, которые дали ему все, а он им — ничего. Рассуждал, что, когда жизнь предоставляет шанс, надо его брать. Говорил: тебе хорошо, тебе же ничего не надо, а я разве могу смириться, что все вот так закончится? Что он имел в виду под словом «так»? Как все закончится теперь, когда они заперты в бункере в окружении людей, для которых их жизнь — вопрос лишней пачки денег в копилке в виде свинки? Что-то похожее на извинение вертелось на языке, не находя выхода. Слишком объемным было чувство вины, чтобы уместить его в обычное «прости», но Хан все равно попытался. — Лино, это из-за меня… — Ешь. Они сидели вдвоем на одной кровати, Хан держал в руке завернутую в целлофан булочку и не мог вспомнить, что с ней делать. Он и в очереди за ней не стоял, Минхо каким-то образом выцыганил у охранника, раздающего пайки, двойную порцию (хотя Хан уверял его, что не голоден) и теперь наседал: — Ешь, говорю. — Он откусил кусок булки, запил молоком. Скривился: — Невкусно. Глядя, как он давится, Хан против своей воли улыбнулся. Через проход от них Феликс, изображая невыносимую горечь бытия, что-то выковыривал из булки и скармливал это что-то Чонину. — Как-то не хочется. Выглядит неаппетитно. — И все равно надо поесть. А потом поспать. Минхо даже не вполне к нему обращался, просто проговаривал инструкцию, как будто сам себе. Хан хорошо знал его подход к жизни: делай, что доступно. Управляй тем, что поддается контролю, подметай свою сторону улицы, а на противоположную дергайся только когда это действительно имеет смысл. То, что этот подход сохранился даже в условиях тотального пиздеца, поражало. Из стрессоустойчивости Минхо можно было бы ковать корабли. Вдохновившись, Хан сделал над собой усилие и принялся за еду. Узнал в выданном пайке сдобную булочку с каштанами, какие получал в начальной школе после прогулки, набегавшись по площадке и нависевшись на деревьях. Воспоминания навевали тоску. Куда ни плюнь, все ее навевало — настроение было, мягко скажем, поганое. — Хочешь быть сверху или снизу? Хан поперхнулся, кусок хлеба встал поперек горла. Минхо участливо и как-то чрезмерно сильно дал по спине, наверняка оставив синяк. Потом повторил вопрос: — Спать хочешь сверху или снизу? — Снизу, — выдавил Хан, откашлявшись. — А то навернусь еще. На потеху людям. Минхо пакостно улыбнулся: — Так и будет. Может, тогда сверху? Хоть повеселимся. — Сегодня пожалел бы. Садист, — надулся Хан. — Вроде, время до отбоя есть? Хочу кеды помыть. Не знаю, может не ототрутся. Но хоть попытаюсь… Они оба глянули на ноги Хана. Некогда белые кеды, которые он получил от организаторов в комплекте с остальной униформой, были основательно забрызганы кровью. Особенно левому досталось. — Высохнуть не успеют, — рассудил Минхо. — Лучше с мокрыми, чем с такими, — ответил Хан. И, отобрав у него пустую бутылку из-под молока и смятую целлофанку, поплелся в туалет.

***

— Чонину вообще восемнадцать есть? Феликса он сразу узнал по голосу, еще до того, как поднял взгляд и увидел его в отражении. — Говорит — да, — улыбнулся Хан, — но кто его знает. Выглядит мелким. — То есть не я один так думаю. Отражение Феликса пропало, он ушел к стене и одним упругим прыжком сел на обложенный кафелем выступ. Свесил с него ноги, оказываясь порядком выше; Хан невольно отметил про себя его ловкость. В любой другой ситуации просто порадовался бы, отвесил комплимент, но в нынешней подумалось: я бы так не смог. А ведь наверняка в играх ловкость будет важна. — Он очень милый, — продолжил Феликс. — Люблю детей. Я работаю с детьми. Но, конечно, с теми, кто помладше. Хан вернул улыбку, не зная, что ответить. Посмотрел в раковину, оценивая результат, и разочарованно вздохнул. — Что ты делаешь? Хан показал насквозь мокрый ботинок. Отжал его в раковину, насколько это было возможно, и с влажным шлепком приземлил на пол, чтобы проделать то же самое со вторым. Результат получился не идеальным, но по крайней мере теперь пятна были рыжими и прозрачными. Не так плохо. Феликс помрачнел. Хан все-таки решился спросить, ни на что особо не рассчитывая: — Ты случайно не знаешь, как звали того парня с номером 077? Немного выше тебя, такой… не знаю, как описать. Обычный парень. Взволнованный, но мы все тут не образец спокойствия. И, к его удивлению, Феликс вдруг легонько, почти незаметно кивнул. — Ага. Услышал, пока он с болтал с кем-то. Дверь в туалет открылась, пропуская внутрь мужчину почтенного возраста; проигнорировав их, он отошел к дальней раковине и принялся шумно умываться. Хан подобрался к Феликсу поближе, вполголоса попросил: — Скажешь? — Сынмин. Кажется, Сынмин, если я правильно запомнил. Хан стоял молча под звуки плещущейся воды и не мог понять, зачем ему нужна была эта информация. Легче не стало, просто теперь у его страшного воспоминания появилось имя. Мужчина на фоне выкрутил воду, звучно отряхнулся и ушел, снова оставляя их одних. Хан прикинул, сможет ли забраться на выступ рядом с Феликсом, но решил не позориться и, ища хоть какое-то место, прислонился к раковине. — А для чего он пришел, не слышал? Зачем ему нужны были деньги? — Не знаю. Этого он не говорил. — Феликс сделал паузу. — А ты ради чего здесь? — Вроде как… ради родителей. — О, и я ради родителей! — Правда? — Ну, то есть… На самом деле, ради сестры. У меня болеет сестра. — Только немного оживившись, он сник обратно. — Поэтому меня отправили сюда. — Тебя отправили сюда родители?! А я своим даже не сказал ничего. Мне кажется, меня бы и не пустили. — Хан тут же пожалел, что ляпнул это. — Нет. Ну то есть… нет. Конечно, нет, я сам пошел. Ради сестры. Ей очень нужны деньги. — Оу… Видимо, все серьезно. Тебе, наверное, не захочется говорить об этом. Непонятно почему из Феликса вдруг вырвался смешок, очень короткий, который он тут же спрятал обратно. — На самом деле, я привык. — Подтверждая свои слова, он заговорил спокойным заученным монологом: — Она родилась, когда мне было девять. Врожденный порок сердца. Первую операцию сделали еще в младенчестве — поставили искусственные клапаны. Обещали, что будет нормально, но, если честно, нормально не было никогда. Сейчас ей тринадцать, и нужно делать повторную операцию, только на этот раз это пересадка. Пересадка стоит дорого. Всех наших сбережений хватило только на то, чтобы встать в очередь, но она даже не в приоритетных списках. Низкий шанс приживаемости — так нам сказали. Так что я должен достать денег. Чтобы она выжила. Хан сообразил закрыть рот. Ошарашенный ужасной, грустной историей, отвел взгляд. Наверняка Феликс был не единственным, кто пришел сюда из-за чего-то подобного. Настоящие, серьезные причины рискнуть всем. Благородные причины. — Вот черт, — осекся Феликс, будто почувствовал его стыд. — Прости, правда, прости. Прозвучало так, словно я давлю на жалость. — Ты извиняешься, что у тебя болеет сестра? — Нет, я не… Не знаю, за что я извиняюсь. Но если честно, я очень устал, — он снова криво, на одну сторону улыбнулся, — рассказывать эту историю. — Понимаю, — соврал Хан. Он мало что понимал в теме, которую они обсуждали. — Наверное, это ужасно тяжело. Когда кто-то из близких болеет. — Я не про это. — Феликс перекинул волосы на одну сторону, прочесал голову пальцами, нервно заправил челку за уши, словно внезапно вспомнил, что она у него есть и она мешается. Ему не сиделось. — Неважно. Так нельзя говорить, так что забудь. Хан, делая выводы из предыдущего опыта, постарался подумать, прежде чем ответить. Всмотрелся, прикидывая, пора ли отстать. Феликс выглядел как человек, в котором что-то чешется и просится наружу. Хан решил сковырнуть: — Почему нельзя? — Это плохая мысль. — У всех бывают плохие мысли. Расскажи. Клянусь, я унесу ее с собой в могилу. — Вероятно, так и будет. В животе вдруг родился спазм; смешок, задавленный до хрипа, увяз в горле. Хан попытался сдержаться, но Феликса тоже проняло, и секунду спустя они оба смеялись, как будто их стошнило хохотом. Мы все тут умрем, — истерично подумал Хан, и почему-то проговорить это хотя бы внутри собственной головы, признать такую возможность оказалось терапевтично. Стало легче, часть напряжения схлынула. Феликс продолжил более энергично, чем до этого: — Что бы я ни делал, чем бы ни занимался, это моя главная определяющая черта. Познакомился с кем-нибудь, пяти минут не проходит — всплывает эта тема. И меня запоминают как парня с умирающей сестрой. Смотрят сочувствующе. Как будто я просто… ее продолжение. Феликс выдохнул, закусил губу, пытаясь быть помягче. Было видно, что он злится. Глянул на Хана, испугавшись, что тот заметил. — Извини. Эгоистично так говорить. Хан помотал головой: — Нет. Я понимаю. И на этот раз даже не соврал. Феликс тут же заговорил снова. Как будто его следующая реплика держалась на соплях и вырвалась бы в любом случае. — Блядь, просто… — Он накрыл глаза рукой, держа напряженную нервную улыбку. Хан чувствовал его возмущение как свое. — Может, завтра мой последний день. А теперь даже ты запомнишь меня, как чела с больной сестрой. И больше ничего. — Хрен тебе. Я запомню тебя как человека, который по какой-то неведомой причине не ест каштаны. Тебе сколько лет? В последний раз я видел, как кто-то выковыривает каштаны из хлеба, еще когда на горшок ходил. Хан широко жестикулировал; приятно было дать себе волю наконец поговорить в полный голос. Увидеть благодарность — тоже. — Нашел, к чему прицепиться. Не перевариваю я каштаны. Лучше ничего не есть, чем эту гадость. — Именно так ты и выглядишь. Как будто ничего не ешь. — Nothing tastes as good as skinny feels, — на неожиданном чистейшем английском сказал Феликс. И хвастливо улыбнулся. — Как скажешь, бро. — Хан прикола не выкупил, но решил туда не лезть. Не все закоулки чужой души достойны раскопок. — А ты? Почему пошел на игры? Хан отмахнулся: — Слушай, давай не будем. — Чего это вдруг? Я тебе уже все вывалил, мы теперь лучшие друзья, так что колись. — Блин, у тебя ваще другое! Ты весь такой благородный, такой милый, ну прям социальная реклама. Тебе легко рассказывать! Чан вон тоже… пиздец. Полицейский. Людей спасает. А у меня причины хуйня. И сам я хуйня. Еще и Лино ни за что ради меня влез, ну бля, кошмар. — Он спрятался в ладонях, испытывая невероятное желание на себя наорать. — Ну говори уже. Пропустим часть про «унесу в могилу», и так все понятно. — У меня семья в долгах. Из-за меня. Хан вынырнул из рук, надеясь увидеть в Феликсе хоть каплю осуждения, которого заслуживал. Но Феликс, как и полагается человеку из социальной рекламы, только понимающе вздохнул. — Ставки? Или наркотики? Хан даже не понял сначала, что тот имеет в виду. А когда понял, так возмутился, что принялся орать. — Что? Нет! Я не наркоман! И не игрок. Я что, похож на наркомана?! — О боже, совсем нет! Прости пожалуйста! — Феликс, если ты еще хоть раз извинишься, я тебя тресну. И запомню как полного придурка. Феликс открыл рот. Тут же закрыл обратно, удерживая слово-паразит внутри. Хан еще немного подержал строгое лицо, потом сдался: — Нет, я… Ох, ебучий стыд. Я пытался стать айдолом. В реакции Феликса, в пространстве между ними, во всем помещении специально стало пусто и тихо, чтобы сказанное Ханом могло повисеть у всех на виду. Уши горели. Хан ждал чего-нибудь, хоть какого-то ответа, но получил только: — О. Ладно. — Феликс помолчал, давая Хану насладиться желанием исчезнуть нахуй. А потом очень аккуратно уточнил: — Я так полагаю, не получилось?.. — Ты, блядь, правильно полагаешь! — вызверился Хан. Его понесло. — Предки говорили: иди в нормальный универ. А я настоял, что хочу стажироваться. Понимаешь, Лино… то есть Минхо — он в подтанцовке был. У ноунеймов одних, ты и не знаешь, наверное. Я так вдохновился! Был уверен, что получится. И мы, ну… вроде как заложили дом. Родаки мои, то есть. Ты же представляешь, сколько это все стоит — переехать в Сеул, обучение, кастинги. Вот только нихера у меня не получилось. А я все уговаривал их брать кредиты. Не хотел признаваться, что все. А когда меня окончательно поперли, остался и без образования, и без нормального опыта. Только отплясывать и умею, и то средне. Могу рэп зачитать, хочешь? Поржешь. Ну давай, Феликс, немного осуждения, будь же ты, в конце концов, человеком. — Ты хотя бы попытался. Идти своим путем. По-моему, это здорово. И совсем не стыдно. Хан силился отыскать в лице напротив хоть намек на лицемерие, но, кажется, гад был искренне добр к нему. — Чтоб тебя… — Хан вздохнул, чувствуя себя жутко измотанным. Длинный разговор в конце еще более длинного дня вытянул из него последние силы. — Помоги залезть. Он дал Феликсу руку, и тот как мог подтянул его, чтобы Хан мог закинуть свою неповоротливую задницу на выступ. Они уселись рядом, привалившись друг к другу, как старые бабки. Разговор иссяк. Хан смотрел в никуда, думая, как странно, что за все это время так никто и не вошел. Может, про них забыли, и не такая уж здесь внимательная охрана? Было бы здорово. Глядишь, и улизнуть получится. — С Минхо вы, получается, давно вместе? — спросил Феликс. — Да всю мою жизнь считай. Мне было двенадцать, когда мы познакомились. — Ух ты, и до сих пор встречаетесь? У меня даже родители развелись, хотя мне казалось, там такая любовь… Я и сам ни с кем дольше года… — Погоди, что? — Хан почувствовал, как будто его тело погрузили в горячую ванную. Сонливость как рукой сняло. Он немного поерзал, отодвигаясь. — С чего ты решил?.. Нет, мы не в этом смысле. Ну то есть. Мы просто вместе. Так всегда было. Но не то чтобы «вместе» вместе, не как твои родители, понял? Феликс посмотрел на него с таким недоверием, что даже перестал быть похожим на волонтера собачьего приюта. Что-то человеческое прорезалось. — Ты уверен? Хан вспыхнул. Захотелось скинуть его с насеста, но он сдержался. — Ну все, теперь точно как придурка запомню. Сто одиннадцатый, как звать — хуй знает, его проносит от каштанов, и он не умеет, блядь, слушать, что ему говорят. Конечно, я уверен! И наконец дверь открылась. Вошел охранник, спасая Хана от этого разговора. Он почти рад был его видеть, пусть даже с автоматом и суровым металлическим приказом: — Заканчиваем. Отбой. — Только не бей, командир. — Хан спрыгнул с уступа и подобрал с пола отвратительно ледяные мокрые кеды, стараясь на Феликса больше не смотреть. Пока их провожали до кровати, чтобы им не пришло в голову бродить где-то еще, одна за другой вырубались лампы, погружая зал в почти полную темноту. С полки свесилась чья-то голова и голосом Минхо спросила: — Завел подружку? Хан врезался в голову лбом, как будто не заметил ее, и, болезненно шикнув, она убралась обратно. — Спокойной ночи, Лино, — шепнул Хан, пытаясь устроиться на жесткой койке. — Спокойной ночи, Хани.

***

Если Хан что-то и умел делать по-настоящему хорошо, то это спать. Сны его были глубокие и красочные, иногда за ночь он успевал запомнить сюжет, которого бы хватило на целый сериал, еще и на спин-офф бы осталось. Стоило прийти с этим к Лино, как тот из вредности спрашивал: опять бредишь? А потом добрые полчаса слушал пересказ, не перебивая и не комментируя, и не выказывая скуки. Но бывали также и ночи вроде этой. Ночи, телепортирующие Хана в «завтра» единой монтажной склейкой. После таких просыпаешься даже более усталым, чем засыпал, и потом весь день клюешь носом. — Доброе утро, игроки. Завтрак. Прошу всех собраться в центре зала. Доброе утро, игроки. Завтрак. Прошу всех собраться в центре зала. Если снова оркестр пустят — вздернусь, — пообещал себе Хан. В следующую секунду женский голос смолк, и вместо него динамики надорвались торжественными духовыми. Вокруг застонали и закряхтели люди. Хан лежал, смакуя ненависть к каждому тромбону и валторне, каждому инструменту, который мог расслышать в композиции, ужатой динамическим диапазоном динамиков. Представил композитора — пидора в накрахмаленном вшивом парике — и пожелал ему хуевой загробной жизни. Потом дирижера с его надменной рожей и незаслуженно большой зарплатой — пожелал неделю поноса и сына дабстепера. Потом принялся проклинать садистов-организаторов, уродов-проектировщиков и прочих ответственных за оборудование в этом пыточном летнем лагере — промышленного вида колонки создавались не для симфоний и сюит, а на заводе смены отмерять. Хан Джисон создавался не для магии утра. Дрянь лезла наружу, и ей срочно хотелось с кем-нибудь поделиться. Хан вытянул ногу и от души пнул верхнюю полку кровати. Полка загудела: — Заткнись. — Мне тоже тяжело, — пожаловался Хан. В соседнем ряду Феликс уговаривал Чонина переодеться. Чонин сидел на кровати в надетой задом наперед футболке и, кажется, все еще спал. Пока они копошились навстречу прекрасному новому дню, на другой стороне зала кто-то пытался подраться. Визжала женщина, мужской голос, похожий на лай старого пса, называл ее кошелкой и мымрой. Не только Хану непросто давалось утро. Мимо по лестнице спустился Чан, выглядящий совсем не так серьезно и взросло, как вчера. Предложил, растирая опухшее лицо: — Вам занять? В центре зала уже выстраивалась очередь. Двое охранников с кругами на масках раздавали еду. Хан поблагодарил за помощь, стараясь хотя бы с Чаном быть вежливым, и с отвращением натянул влажные кеды. Завтрак оказался одним вареным яйцом и бутылкой содовой на человека. Негусто. Видимо, организаторы хотели даже в мелочах наполнить их последние дни страданиями. Голодом и хуевой музыкой. Хан поделился размышлениями и получил в ответ согласное мычание. Феликс, сидящий напротив, задумчиво покрутил в руках блестящее чищенное яйцо, как будто искал, к чему придраться, а потом предложил его Чонину, и тот расплылся в улыбке. — Не привык завтракать, — объяснил Феликс, потому что Хан настойчиво и немного с осуждением сверлил его взглядом. — В обморок грохнешься. — Ты прям как моя мама. Не грохнусь. Меня вообще мутит слегка. Как вы можете есть? Вы разве… не нервничаете? — Страшно нервничаю, — вклинился Чанбин и мягко улыбнулся. В лице его не было ничего, кроме спокойствия. Хан было решил, что он иронизирует, но потом он выставил вперед руку и сказал: — Уже и не помню, когда меня в последний раз так колотило. Рука мелко вибрировала, мозолистые пальцы подрагивали. Если бы он не обратил внимание — Хан бы и не заметил. Здорово уметь настолько держать все в себе. — Еще и кольцо сняли. Без него неуютно, — пожаловался Чанбин, растирая безымянный палец. Чан понимающе улыбнулся: — Жена? — Да. И двое детей. Сейчас я бы начал хвастаться, фотки показывать, а вам было бы неловко отказаться. Так что хорошо, что при мне ни бумажника, ни телефона. Хан ахнул, тронув себя за уши: — Черт, сережки! И как я раньше не заметил? Блин, Лино, как так, они же новые совсем… — Не ной. Купим еще, когда выйдем. — Может, так они и зарабатывают? — предположил Феликс. — Должно же это все как-то… окупаться. — Не думаю, что с нас можно снять достаточно, чтобы покрыть это. — Чан глянул в сторону висящей под потолком копилки. Остальные тоже посмотрели. Хан ощущал отвратительный комок в пищеводе каждый раз, когда обращал на нее внимание. Что-то среднее между жаждой и отвращением. Наверняка остальные чувствовали то же самое. Помолчав, Чан продолжил: — Давайте подумаем, какие могут быть следующие игры. Сомневаюсь, что нас ждет что-то азартное. Думаю, все игры будут детскими. Скажем, гонгги. Или классики. Что бы там ни было, предлагаю держаться вместе. — Хорошая мысль, — поддержал Чанбин. А Чонин спросил: — Зачем тебе нам помогать? Разве мы тут не все друг против друга? Повисла напряженная пауза. От его непринужденности всем стало не по себе. Хан высматривал реакции, пытаясь разгадать, у кого что на уме. Феликс подал голос, тронув Чонина за плечо: — Нет. Чонин, я против тебя не играю. Наоборот, я помогу тебе. Если будет нужно. С соседнего ряда, у Феликса из-за спины, ядовито фыркнул Хёнджин. Пора привыкнуть, что стен здесь нет, и любой разговор становится достоянием общественности. Минхо по-детски ткнул пальцем в ту сторону и хохотнул: — Он подслушивает! — Нужны вы мне. Вы просто громко разговариваете. — Я играю за себя, — сказал Чан, возвращаясь к теме. — А не против вас. И мои шансы повышаются, если мы друг другу помогаем. Ну, что скажете? Попробуем быть заодно? По крайней мере, в сегодняшней игре. — Я согласен, — тут же сказал Феликс. — Я тоже, — поддержал Чанбин. Хан закивал: — Да, да, супер! — Глянул на Минхо, призывая к ответу. Минхо сделал странное лицо. Поднял одну бровь, как будто ему предлагали какую-то глупость. И снова показал пальцем. На этот раз на Хана. — Я здесь, чтобы помочь ему. — Он согласен. — Хан улыбнулся за двоих. А потом заметил периферийным зрением удивительную картину и вылупился туда. Вытянул шею, чтобы разглядеть получше, и другие сделали то же самое. В нескольких шагах от них Хёнджин, потерявший интерес к их болтовне, делал растяжку. Одну ногу поставил на колено позади себя, другую согнутой выставил вперед, и стремился тазом к полу, сохраняя прямую спину и невозмутимое лицо. Свежее и выспавшееся. Источал магию утра в ее первозданном виде. Кто-то с верхнего яруса присвистнул, но Хёнджин проигнорировал звук. Встал, зацепился за металлическую конструкцию кровати так высоко, как позволял рост, и глубоко провалился вперед грудной клеткой. На прогиб поясницы даже смотреть было больно. На руках, которыми он держался за кровать, проступили мышцы, из-под футболки торчал плоский, как гладильная доска, живот. Выглядело порнографично. Другого слова у Хана не нашлось. Минхо, золотой человек, дал ему по подбородку, помогая подобрать челюсть. Хан клацнул зубами, отлипнув. Чанбин обратился к Хёнджину: — Думаешь, игра будет на физическую выносливость? — Движение — жизнь. Ты бы попробовал, — предложил Хёнджин, меняя позу. — Физические упражнения хорошо сказываются на здоровье возрастных суставов. — Ну что ты заладил про мой возраст? Думаешь, меня это обижает? Ты ошибаешься. — Виктория Сикрет права, — неожиданно сказал Минхо и махнул бутылкой в сторону Хёнджина. Потом запрокинул ее, вливая в рот остатки газировки, и оставил мысль не законченной. Хёнджин перестал разминаться. До этого он даже не смотрел в их сторону, а теперь замер, уставившись на Минхо, как будто безобидная шутка его напугала. Хан тоже смотрел, ожидая продолжения. Выдержав достаточную паузу, чтобы все извелись и заскучали, Минхо наконец продолжил: — Если у кого-нибудь что-нибудь заклинит, придется несладко. Давай, Джисон, попрыгай. — А ты что, крайний? Пойдем вместе. — Ща… переварю. — Минхо откинулся спиной на балку и положил ладонь на живот с видом самого измученного человека в мире. Чонин хихикнул. Минхо был в хорошей физической форме. На порядок лучше, чем Хан. Но больше, чем убиваться в качалке, ему нравилось лежать на диване и изображать лень и немощность. — Я поддерживаю, подвигаться не помешает. — Чан бодро хлопнул в ладоши, поднимаясь с насиженного места. Предложил интонацией воспитателя, пытающегося найти подход к сложному ребенку: — Хёнджин, может, проведешь зарядку? — Сам проводи, — не глядя бросил Хёнджин. И тут же спросил у Минхо: — Почему ты назвал меня Виктория Сикрет? Минхо разлепил глаза и подслеповато поморгал в его сторону, как будто за эти жалкие несколько секунд успел задремать. — А? Ну, не помню, кто ты там. Гучи, Версаче… — Кто я только не. — Хёнджин уронил голос, подойдя поближе. — Только не Гучи. Не близка их эстетика. Хан вытянул лицо, пытаясь разобраться, о чем речь. — Получается, узнал? Кто бы мог подумать, что ты увлекаешься модой. — Не увлекаюсь, — спокойно сказал Минхо. — Следил за делом. Хёнджин снова помрачнел. Прямо как тогда, после неудачно всплывшей в разговоре рекламы энергетика. С лица словно сошла вся краска, делая его гладким и однотонным, каким-то неживым. Наверное, не стоило лезть в эту тему. Но Хан все еще ничего не понимал, а разобраться было очень интересно. Удостоверившись, что он такой не один, и остальные тоже смотрят — внимательно, выжидающе — он аккуратно спросил, толкнув Минхо коленкой: — Какое дело? — Отмывание денег, уклонение от налогов, мошенничество, — будничным тоном перечислил тот. Глянул на Хёнджина без тени неловкости. — Что-то с искусством, да? Вспомнил! Благотворительные аукционы. Фиктивные. Минхо выглядел довольным. Кажется, гордился, что эрудиция пришлась к месту. Хёнджин стоял рядом с видом человека, пережившего публичную казнь. — Откуда ты это знаешь? — поразился Хан. — Он играл в моей любимой дораме. Пока его не повырезали. Которую ты отказался со мной смотреть, потому что тебе, видите ли, «не смешно». — Так ты актер? — Интонация у Чонина была такая восторженная, как будто он повстречал Санта-Клауса. — Инфлюенсер. Чонин провалился в глубокую работу мысли. Хёнджин, увидев его замешательство, сжалился: — Ну, если хочешь — модель. Я супермодель. Может, так будет понятнее. — Теперь ясно, почему ты так на возрасте циклишься… — вздохнул Чанбин. — Не циклюсь я! — Теперь и я вспомнил! — встрепенулся Феликс. — Видел твои билборды в метро. Как я тебя сразу не узнал? Просто не думал, что… — он осекся, тут же сворачивая в другую сторону. — Ты крутой. — Спасибо, — сдержанно сказал Хёнджин. И, сделав изящное движение, предложил: — Автограф? — Я тебе говорил, богатые — суки, — сказал Минхо, вроде как персонально Хану, но остальные все равно услышали. — Да обычный он, походу, раз тоже тут. Хан слышал, как Хёнджин начал медленно вбирать в себя воздух. То ли готовился основательно послать их нахуй, то ли чего похуже. Чан поймал момент перед взрывом, не дав ему случиться: — Так вот, разминка. Давайте займемся делом, кто знает, сколько осталось времени? Минхо поднялся, старчески охнув. И, видимо, чтобы окончательно добить Хёнджина, вклинился в его неприкосновенное личное пространство. Панибратски хлопнул по плечу. — Не печалься. Все рано или поздно попадаются.