То, что бывает с другими

Изобретение музыки

Когда оглядываешься на жизнь, столь трепетную, столь насыщенную переживаниями, заполненную мгновениями столь жарких исступлений и радостей, все это кажется каким-то сном или грезой.

Оскар Уайльд

Только оказавшись в карауле Хёнджин осознал, что у них нет ровным счетом никакого плана на случай, если нападение все-таки случится. Мысль эта не напугала и не взволновала его — слишком много было усталости, чтобы о чем-то переживать, — он просто вспомнил и спокойно признал, что драться не умеет, и уж тем более мало на что будет способен в полной темноте. А значит толку от его дежурства нет. К счастью, нападения не случилось. Ночь пролетела тихо. Не стенали и не плакали, не просыпались от ночных кошмаров люди. Поредело количество игроков, и постепенно человеческое заменилось прагматическим. Выжившие предпочитали экономить силы. Хёнджин не спал, но мозг и тело его отдыхали. Замедлилось сердцебиение, моргание. Находиться в депривации было приятно, так что, когда из укрытия выбрался Феликс и предложил поменяться, поначалу Хёнджин думал отказаться. Но рациональность пересилила, так что он вернулся на лежбище, нашел себе место возле Чана и почти мгновенно уснул. А потом было новое пробуждение. Приветствие диктора, симфонический оркестр, яйцо на завтрак. Такое же утро, как и все предыдущие. Привычное. Хёнджин проснулся и умылся, отстоял очередь за едой и поел, но странное ощущение анабиоза, пришедшее к нему посреди ночи, так и не выветрилось. Ничего серьезного — наверное, сказывалось общее эмоциональное напряжение. Многое произошло за последние дни. Вчера он убил человека. Хёнджин не отделялся от группы, отыгрывал вовлеченность — смотрел на говорящих, улыбался, если кто-то начинал смеяться. Этого оказалось достаточно, чтобы сойти за участника беседы. Музыка, которую они с самого первого дня коллективно ненавидели, оказывается, имела важную функцию — заполняла гигантский зал звуком. Свыкнувшись, игроки приучились ее не замечать, так что по-настоящему выразительной она становилась только на самых последних секундах: торжественные духовые брали протяжный финальный аккорд, а потом звук прекращался. В образовавшейся пустоте голос без умолку тараторящего Хана вдруг стал очень отчетливым. Привлек внимание всех, находящихся в зале: игроки, обосновавшиеся на противоположной стороне, посмотрели в сторону их группы, и Хан примолк на полуслове. Хёнджин пригляделся к нему — к уставшему, опухшему со сна лицу, и неожиданно почувствовал общность. Предположил, что состояние, из-за которого сам Хёнджин за утро едва ли произнес хоть пару слов, оно же вынуждало Хана говорить, не затыкаясь. Все вымотались. Механизмы проживания каждый изобретал свои, но люди вели себя странно, и замечать это было неприятно. Феликс смотрел — не слишком в лоб, но достаточно внимательно, чтобы Хёнджин заметил. Хёнджин вежливо улыбнулся, приглашая к разговору, но его не случилось. Феликс так ничего и не сказал, просто улыбнулся в ответ, растянул губы в длинную плоскую линию, и, обменявшись молчаливыми любезностями, они повернулись в сторону открывающихся ворот. Строевым шагом оттуда появились солдаты с нарисованными на масках треугольниками. Диктор объявила: — Игроки, прошу всех собраться в центре зала. Двое «треугольников» с разных сторон двинулись вдоль кроватей, прочесывая возможные укрытия. Остальные выстроились полукругом, собрали игроков в компактную группу. Все прошло тихо и организованно, игроков уже почти повели к выходу, как вперед вышла девушка и безапелляционной строгой интонацией потребовала позвать главного. Она стояла к Хёнджину спиной, но он узнал ее — по голосу, по гладкой высокой прическе. Участница под номером 48. Она единственная создавала впечатление человека, которого не коснулось вялое отупение четвертого дня. — Конкретизируйте запрос, — протранслировала маска одного из охранников. — Тот, у которого квадрат на роже. Твой начальник, так? — Каждый сотрудник выполняет определенную задачу. Сейчас вас проводят на четвертую игру. Другие взаимодействия не предусмотрены. — А если я откажусь идти? Потащите меня силой? Охранник красноречиво промолчал. Остальные игроки, не сговариваясь, попятились назад. — Солдатик, ты не расслышал? — съязвила девушка. Охранник повторил так монотонно, как будто под маской скрывался не человек, а робот с ограниченным набором заранее записанных реплик: — Сейчас вас проводят на четвертую игру. — Я провожусь, куда скажете! — клятвенно пообещала Сорок восьмая. — Только дайте поговорить с «квадратным». У меня вопрос организационного характера. — Взаимодействия с сотрудниками не предусмотрены. — Ты долбоеб?! — не выдержала она, срываясь с попытки изъясняться вежливо. — Мне кажется, это плохо закончится, — вполголоса сказал Феликс и рвано вздохнул. Хан, переступающий с ноги на ногу, как заведенная механическая игрушка, поддержал: — Да, может, мы как-то… что-то сделаем? — С каких пор мы спасательная бригада? — проворчал Минхо. — Слышал что-нибудь про добродетель? Любовь к ближнему? — Нет. Им, как и всякой старой семейной паре, нравилось пререкаться. А вот Чан болтологией не страдал. Он молча протиснулся вперед, и Сорок восьмая тут же начала крыть его матом за то, что он снова пришел ей мешать. Конфликт крепчал. — Ну вот! — Хан всплеснул руками. — Сейчас еще и нашего хлопнут. То ли чтобы помочь Чану, то ли просто не желая оставаться в стороне от чего-то интересного, он рванул в гущу событий. Минхо, неразборчиво выругавшись, подтянулся следом. Глупые решения распространялись со скоростью чумы, так что Хёнджин на всякий случай немного отошел сам и отодвинул за собой Феликса. Тот вздохнул: — Блин… Надо помочь, может? — Не надо, — заверил Хёнджин. — Ты всех вдохновил. Это достаточный вклад. Можем назвать тебя моральным камертоном группы, чтобы ты почувствовал свою полезность. — Моральным чем? — Феликс посмотрел с кристально искренним непониманием. Хёнджин подавил смешок. Во внезапном порыве нежности положил руку ему на плечо и сказал: — Не бери в голову. Ругань, сконцентрированная в центре зала, продолжалась. Сорок восьмая выкрикивала сложносочиненные ругательства, достойные какой-нибудь литературной премии. Чан изображал регулировщика. Хан и Минхо больше спорили друг с другом, чем по делу. Охранник вынес предупреждение. — Стоп! Не надо! — взвизгнул Хан и кинулся к нему с таким рвением, как будто увидал кумира. Поклонился и так, и эдак, размахивая руками залепетал: — Отмена, бойцы. Не нужно предупреждений. Мы все поняли. Можно никого не звать. У нас все на мази. — Как это не звать?! А я сказала звать! Минхо налетел на Сорок восьмую и повел в сторону, взяв под локоть. — Дамочка, прошу за мной. — Ты охуел? Какая я тебе дамочка? — От возмущения она так растерялась, что даже кричать перестала. Волочилась следом и негодующе хватала ртом воздух. — Ничего не могу поделать, мой друг не желает видеть твои мозги раньше времени, так что будь так добра… Она попыталась отбиться, но тут с другой стороны ее прижал Чан, и вдвоем они притащили ее к Хёнджину и Феликсу, поставили перед ними, как трофей. Хёнджин сдержанно похвалил: — Какие же вы молодцы. Хан, безостановочно кланяясь охране, пятился назад и успокоился только, когда врезался в остальных. Чан с нажимом прошептал Сорок восьмой: — Пожалуйста, давай успокоимся. Никому не будет лучше, если из-за тебя начнется потасовка. Минхо ничего не сказал, но угрожающе вылупился, усиливая аргументацию. Хёнджин посмотрел поверх них, встретился с настороженными взглядами противников, с молчаливыми, выжидающими охранниками. Поднял над головой сложенное из пальцев сердечко и улыбнулся самой продающей улыбкой из возможных. Чтобы улучшить репутацию команды. — Вы просто клоуны, вы в курсе? — сообщила Сорок восьмая. — О да, — заверил Хёнджин. Охрана подождала немного, чтобы убедиться, что волнение улажено. Сорок восьмая, зажатая между Чаном и Минхо, угрюмо молчала. Всех пересчитали, согнали обратно в кучу и нескладным строем вывели из зала. Когда узкий коридор растянул игроков в длинную колонну, Чан повернулся и посмотрел на Минхо с благодарностью. — Спасибо. — Добродетель. Любовь к ближнему, — скривился Минхо. — Если вы думаете, что сделали что-то хорошее, вы глубоко ошибаетесь, — шикнула Сорок восьмая. Хан с преувеличенным возмущением ахнул. — Мы тебя спасли вообще-то! — Это не спасение, если вас о нем не просили. И к тому же, мы все равно подохнем! — А что ты вообще собиралась делать? — спросил Минхо. — Кажется, у тебя был какой-то план, и этот план — хуйня. Хан навалился на него, оглядываясь по сторонам, и выдавил сквозь зубастую улыбку: — Может, не будем это обсуждать? Мы выглядим как шайка диверсантов. — Ты откуда слов-то таких понабрался? Чан замедлил шаг, чтобы поравняться с ними, и как самый настоящий диверсант прошептал: — Ты подготовила какое-то оружие? Они миновали охранника, загораживающего лестницу, по которой их вчера отвели в цирковой зал. Сегодня этот проход игрокам не предназначался. Их перенаправили дальше, под длинному коридору с очаровательными кругленькими окошками. Хёнджин старался держать вид, словно ничего из обсуждаемого его не касается. С другой стороны, услышать ответ Сорок восьмой было интересно, так что сильно не отставал. Она молчала достаточно долго. Размышляла, стоит ли доверять свои секреты кому попало. Потом издала недовольный звук и попыталась оправдаться: — Да тут нет ничего подходящего! — И все же? — надавил Чан. Сорок восьмая сдалась, полезла себе под одежду, и остальные тесно прижались к ней с разных сторон, чтобы загородить от лишних взглядов. Хёнджин подошел сзади, заглянул через плечо. И увидел в ее руке скрученный тряпичный жгут. Тугую плотную косу, сплетенную из разодранной на полосы простыни. — Ты собиралась напасть на отряд солдат, вооружившись тряпкой?! Никакая конспирация не могла помешать Минхо быть кретином. От испуга Хёнджин притормозил, чуть было не столкнувшись с Феликсом. В качестве отвлекающего маневра Хан заржал — просто издал смех, как заранее записанный звук, и до хрипа сжал Минхо в объятьях. — Пожалуйста, не ори. — Что ты собиралась с этим делать? — спросил Чан. — Задушить того, «квадратного»! — зашипела Сорок восьмая. — Использовать его как щит. Может, отобрала бы пушку. Или хотя бы попыталась! Лучше так, чем как вы… идете за ними, как послушный скот. — Поверь. Мы и сами не в восторге, — мрачно сообщил Хёнджин, и девушка удивленно оглянулась, как будто забыла, что он вообще тут есть. Коридор закончился широкой, вырвиглазно-зеленой уходящей вниз лестницей. Впервые за все эти дни по дороге на игру они не поднимались, а спускались. Прошли по меньшей мере два этажа. На раздваивающемся, как рогатка, перекрестке их провели налево, вдоль стены с нарисованным на ней солнышком. Правый поворот, возле которого была нарисована ромашка, остался позади, и Хёнджин задумался, как много игровых залов в этом комплексе. Скорее всего, больше, чем им доведется увидеть. Видимо, похожие мысли посетили и Чана, потому что лицо его вдруг выдало растерянность. Глубокий, тщательно сдерживаемый испуг — выражение мелькнуло и пропало, но Хёнджин заметил, и впервые за этот день сам занервничал. На этаже, куда они спустились, лампы висели редко, так что, когда в конце коридора разъехались напоминающие лифт двери, выглядело это так, словно в стене зажегся гигантский плазменный экран. Вначале Хёнджин даже не разглядел в открывшемся пространстве комнату — вместо нее был плоский белый квадрат, яркое пятно непрогруженных текстур. Потом он проморгался, глаза привыкли к освещению и разглядели такие же, что и прежде, архитектурные формы, напоминающие работы поздних постмодернистов. Бестолковые, никуда не ведущие лестницы, арки, зубчатые углубления в стенах. Только на этот раз абсолютно белоснежные. В этой комнате не было сложных игровых сооружений, смертельной пропасти или пугающих декораций. Не было ничего. Игроки заполнили ее, портя безукоризненную чистоту своими зелеными спортивными костюмами, утаптывая пол грязными следами. Двое охранников наблюдали, стоя на некотором возвышении. Сорок восьмая свалила подальше, как только у нее появилась такая возможность. Диктор начала зачитывать правила: — Добро пожаловать на четвертую игру. В этой игре играют команды по два человека. Пожалуйста, найдите того, с кем хотите играть. Если хотите играть вместе, просто пожмите друг другу руки, и станете парой. У вас десять минут на распределение. Повторяю инструкции… Женский голос начал текст заново, но никто уже его не слушал, игроки перешептывались, Хёнджин встретился с Феликсом взглядом и едва заметно кивнул. Еще до того, как на таймере — единственном темном пятне во всем помещении — зажглись цифры. — Фух! — нараспев выдохнул Хан. Повис у Минхо на плече и радостно рассудил: — Хорошо, что ты не помер. Что бы я сейчас без тебя делал. Зуб даю, будет что-нибудь типа прыжков в мешках. Или эстафеты. Меня бы в жизни никто в пару не взял! Он рассмеялся, хотя на взгляд Хёнджина, ничего смешного в этом не было. Хёнджин огляделся. Кажется, другие игроки сделали похожее предположение: в нескольких шагах от них худенькую девчонку отшивали мужики, нелестно высказываясь о ее физической подготовке. По комнате бродил неуверенного вида пожилой мужчина. Похоже, никто не хотел оказаться в паре со стариком или женщиной. — Ты чего? Ну и что, что нас нечетное количество, тебе-то уж точно можно не переживать, кто угодно захочет с тобой играть! Хёнджин закончил с изучением обстановки, развернулся обратно к своей команде и обнаружил напротив себя необычайно мрачного Чана. Единственного из них, которому, кажется, придется искать пару в толпе. Хан подбадривал: — Серьезно, сейчас в два счета кого-нибудь найдем, они еще драться за тебя будут! — Не сомневаюсь. — Чан дежурно улыбнулся. Было видно, как он бодрится, чтобы скрыть напряжение. — Правда, Джисон, не переживай. У меня никаких проблем. — Сыграй с Хёнджином, — неожиданно попросил Феликс. Чан встретился с ним глазами, пару секунд помолчал. Ответил, звуча предельно неуверенно: — Я не против, но… — Почему ты хочешь, чтобы мы играли вместе? Феликс испуганно посмотрел на Хёнджина, тут же заулыбался, начал нести ерунду: — Вы оба отлично сложены и тренированы, и соображаете здорово, просто представьте, какая из вас вышла бы пара, что бы там ни была за игра… — А ты? — перебил Хёнджин. — А я кого-нибудь найду, без проблем! — Феликс жалко замахал руками. Хёнджин не стал отвечать. Сделал холодное лицо и дал Феликсу время собраться и перестать изображать идиота. Устав давить улыбку, тот сник и попытался по-другому: — Мне кажется, так у вас больше шансов. — А у тебя? — Хёнджин стоял на своем. — Ну а что у меня? У меня… блин. Я без сил. — Он нервно осмотрелся, зачесал пальцами волосы, прикинул про себя что-то. — Если снова придется прыгать или… или какой-нибудь канат перетягивать. Я точно не справлюсь. — Справишься. Хёнджин выставил ладонь для рукопожатия. Феликс посмотрел на нее, как на заряженное ружье. Вскинул неуверенный, почти детский взгляд, посмотрел на Чана, на тикающий таймер. Хотел сказать что-то еще, но Хёнджин перехватил: — Феликс, пожми мне руку. — Кхм, мы можем, можем еще раз подумать, — попытался вклиниться Минхо. Но сейчас было не до него, и, к счастью, Феликс это понимал, так что наконец сдался и принял рукопожатие. Хёнджин крепко сжал его ладонь. Попытался поделиться уверенностью: — Ты сильнее, чем думаешь. Соберись. Все будет хорошо. Феликс длинно выдохнул, как-то весь сжался и сделался еще более щуплым, чем обычно. По какой-то причине Хёнджин совершенно не переживал. Чувствовал спокойное, непоколебимое знание, что в нужный момент Феликс найдет в себе столько силы, сколько потребуется. Теперь, когда вопрос наконец решился, можно было немного расслабиться. Хёнджин улыбнулся Чану: — Прости, красавчик. Пойдем, найдем тебе пару, пока всех адекватных не разобрали. Чан огляделся, выбирая кандидата. И вдруг Минхо сказал: — Возьми Джисона. Хёнджин посмотрел на него, как если бы он внезапно заговорил по-китайски. Остальные тоже посмотрели. Но сильнее, сильнее всех посмотрел Хан. Хан провалился в такое замешательство, такое острое разочарование, как будто почувствовал воткнутый в спину нож. Он даже не сказал ничего. Просто стоял, раскрыв рот, и переживал предательство. Душераздирающая картина. — По… э… — Обреченный стать частью шекспировской драмы, Чан перебирал звуки. Наконец определился: — Что? — Возьми Джисона, — членораздельно повторил Минхо. Они выдержали несколько секунд тяжелой, вдумчивой паузы. Хан, собравший в кулак свою гордость, траурно произнес, глядя в пол: — Ты меня бросаешь. Потому что я бестолковый. Минхо раздраженно вздохнул, повернулся к нему, взял за плечи и с утрированной доброжелательностью спросил: — Хани, что я тебе вчера сказал? — Ничего, — обиженно ответил Хан. — Ты ничего не сказал. Сказал, чтобы я шел спать. — Чтобы ты делал, как я говорю, — подсказал Минхо, натужно улыбаясь. — Умеешь делать, как я говорю? — В чем твой план? — прямо спросил Хёнджин. Минхо обернулся на него с таким глупым лицом, как будто не понял вопроса. Хёнджин уже привык к этой его манере — изображать растерянность, чтобы от него отстали. К сожалению, отставать Хёнджин не планировал, так что он поторопил, косясь на таймер: — Колись! — Чан — полицейский, — бросил Минхо. Сделал паузу, в которую Хёнджин успел решить, что он снова пытается соскочить с нормального объяснения, но потом все-таки продолжил: — В должности… лейтенанта? Нет. Скорее, капитана. Кажется, такое звание должно быть у офицера, возглавляющего операцию по обезвреживанию террористов? Он вопросительно посмотрел на Чана, как бы проверяя правильность своей догадки. Чан нервно сглотнул, но спорить не стал. — Еще и такой молодой. Не берем в расчет досадную оплошность, которой карьера завершилась, но, видимо, до нее все было достаточно головокружительно. Дай угадаю. Лучший выпускник академии? — С отличием, — кашлянул Чан. Выглядел он, как будто мечтал сквозь землю провалиться. Кажется, обсуждать собственные регалии ему не хотелось. — Я не сомневался. — Минхо расплылся в улыбке. — Так вот, у нас есть супер-пупер обученный спасать людей отличник. Манекенщица, воспитатель детсада и танцор. И Джисон — самый неловкий человек на планете, я каждый раз удивляюсь, что он живым из метро выбрался, а мне очень, очень надо его куда-нибудь пристроить, чтобы он выжил, иначе его родители мне голову оторвут. Не уверен, что настолько прямую логическую цепочку можно назвать планом. Хёнджин размышлял, стоит ли обижаться на манекенщицу. Хан тоже, по всей видимости, напряженно думал, пытаясь определить происходящее в акт любви или в публичное унижение. Про Чана сказали все самое приятное, но пришлось ему, почему-то, тяжелее остальных. Он сентиментально свел брови и сказал: — Но вы и так прекрасно справляетесь. Вы же, можно сказать, сработавшаяся команда. — Послушай, ну про метро я преувеличил, не все так плохо. Возьми его. — Вы обалдели? — пискнул Хан. — Вы почему меня обсуждаете, как будто я совсем какая-то хуйня бесполезная? — Ты неправильно понял, — кинулся оправдываться Чан. — Я просто… вдруг кому-то еще нужна моя помощь? — Минхо, а ты с кем будешь? — спросил Феликс и тревожно посмотрел на часы. На распределение оставалось четыре минуты. — Я душа компании, уж кого-нибудь найду. Кого-нибудь крутого. Тхэквондиста или типа того. — Я тхэквондист, кстати. — Феликс неловко посмеялся. Минхо раздосадованно цыкнул. — Ох, малыш, мы бы стали прекрасной парой! Но я уже вижу на твоем пальце кольцо. — То есть, на прошлой игре мне не показалось, — впечатлился Хёнджин. — А строишь из себя… — Это было давно. Я уже давно не занимаюсь… — Ну что, кэп, договорились? — Минхо вернулся к теме. Чан продолжал сопротивляться: — Я не думаю, что… Почему тебе вдруг пришло это в голову? — Давай назовем это предчувствием. — Предчувствие может ошибаться. Минхо коротко усмехнулся, тут же посерьезнел. Осмотрел комнату, других игроков, Хана. Думал, прикусив губу, а когда наконец все взвесил, на ней осталась кровавая трещинка. — Помоги ему, — твердо сказал он. — Ты ведь поможешь? Ты уже однажды спас его. Чан молчал — долго и тяжело смотрел на Минхо. А потом сдался: — Хорошо. Я постараюсь. Сделаю все, что смогу. Он протянул Хану раскрытую ладонь. Лицо его наконец разгладилось, сделалось неподвижным, как у статуи. На место сомнений пришла холодная строгая непоколебимость — так Хёнджин интерпретировал внезапную смену настроения. — Как мило, что вы про меня вспомнили, — натянуто пошутил Хан. Он мельком глянул на протянутую руку, перевел взгляд на Минхо, и они стояли, уставившись друг на друга. Общались телепатически. Хан дождался короткого ободряющего кивка и пожал Чану руку. Минхо нервно выдохнул. Сказал то ли им, то ли себе самому: — Круто. — Он замер, как будто забыл, что делать дальше. Собравшись с мыслями, добавил: — Пойду найду себе кого-нибудь. Хан проводил его взглядом, переминаясь с ноги на ногу, и очень ненатурально засмеялся. — Как-то непривычно… Феликс смотрел на часы покрасневшими от напряжения глазами. Когда на таймере оставалось чуть больше минуты, Хан вдруг с громким шлепком дал себе по лбу ладонью. И испуганно воскликнул: — Я идиот! Нужно было ему помочь, он же… он двух слов связать не может! И как будто почувствовав, что еще немного — и от ужаса у него встанет сердце, Минхо вернулся. Привел с собой девушку. Крикливую матерщинницу, пытавшуюся устроить переворот с помощью простыни — Сорок восьмую. Хан продемонстрировал чудеса мимики, удивляясь за всю команду разом. — Какой же я все-таки великой души человек. — Минхо снисходительно покачал головой. — Подобрал несчастную. Никто с психованной играть не хотел. — Ты буквально уговаривал меня пойти с тобой, — поправила Сорок восьмая. Интонация законченной стервы вышла отменная, Хёнджин в таком разбирался. — Тяжелое зрелище, — вздохнул Минхо, сочувственно глядя на напарницу. — Совсем рассудок помутился. — А она… а вы… — Хан запнулся, хотел что-то сказать, но передумал делать это у всех на виду и неловко отвел Минхо в сторону. Спросил, не сумев даже толком понизить громкость голоса: — Ты уверен, что это хороший выбор? Кажется, она… немного не в боевом настроении. — Я вас слышу, кстати, — сообщила Сорок восьмая. Хан продолжил: — А если игра будет на силу? — Посмотри на Феликса, — аргументировал Минхо. — Его соплей перешибить можно, а вон, какой живучий оказался! — Мне все это не нравится… — Хан запустил пальцы в волосы, шатался из стороны в сторону и с каждой секундой все больше походил на ребенка, готовящего истерику. — Эй, эй. — Минхо пощелкал пальцами. Если бы он догадался прийти с погремушкой, она бы пошла в ход. — Ничего со мной не случится. Соберись, хорошо? Думай только о себе. Не про меня, не про Чана. — Это же парная игра, — всхлипнул Хан. — Все равно! Ты мне обещаешь? Пропищал таймер. Минхо инициировал объятья и поторопил: — Ну, скажи! — Ладно, ладно, обещаю! Хёнджин почтительно отвернулся от интимной сцены. Сорок восьмая, которая и не думала отворачиваться, а с отвращением смотрела на сопливые напутствия, спросила: — Они всегда такие? — Друзья детства, — объяснил, вздохнув, Хёнджин. Девушка с сомнением задрала брови, но ответом удовлетворилась. Динамики снова заговорили: — Время на распределение вышло. Пожалуйста, постройтесь парами и следуйте указаниям сотрудников. Сформированные пары встали ручейком, насколько позволяла длина комнаты. Пока они ждали новых указаний, Хёнджин сказал остальным: — Постарайтесь не умереть. — Не дождешься, — заверил Минхо. Потом предложил: — Встречаемся после игры, да? Кто справится медленнее всех — дежурит всю ночь. Ставлю на Джисона. — Хватит, и так тошно. В противоположном углу от дверей, в которые они вошли, находился следующий проход. Он вывел их в игровой зал — внушительного размера помещение, изображающее залитый закатным солнцем деревенский квартал. После белизны распределительной комнаты все здесь казалось необыкновенно ярким и цветным. Стены и потолок выкрашены оранжевым небом. Черные галочки нарисованных птиц, полупрозрачные ситцевые облака. На дальней стене — желтый круг света. Огромная врезанная в бетонное небо лампа. Имитация солнца. Почти как настоящее. Один за другим к ним начали подходить охранники. У этих в руках автоматов не было, зато на них крестом висели портупеи — Хёнджин присмотрелся и увидел кобуру с пистолетом, не зная, какой вывод из этого делать. Каждый охранник забирал одну из пар и уводил куда-то вглубь зала. Когда подошла их очередь, Хёнджин напоследок обернулся, махнул остальным рукой. Феликс повторил движение, до последнего сохраняя видимость спокойствия. И только когда они двинулись за охранником и завернули за угол, оказавшись на неком подобии сельской улочки, Феликс ухватился рукой за лицо и часто-часто задышал. — О боже. А вдруг кто-то из них не выживет? — Не думай об этом. Не надо. — А мы… мы же справимся? — Конечно. — Хёнджин улыбнулся. — Ты в команде с победителем, забыл? Он взял его за руку, обхватил запястье пальцами и держал, чувствуя бешеную дробь пульса. Феликс посмотрел с благодарностью, сделал над собой усилие, чтобы унять дыхание. Пожаловался: — Как же не хочется… участвовать во всем этом снова. Хёнджин кивнул. Рядом с дрожащим Феликсом было проще самому сохранять спокойствие. Хотелось из принципа показать: смотри на меня, я не боюсь — и ты не бойся. Хёнджин сосредоточился на этом чувстве, не пытался анализировать окружение, предугадывать игру. Они следовали за охранником по игрушечно-выстроенной улочке, мимо разноцветных заборов, столбов с объявлениями, потертых трансформаторных будок. Тщательно воссозданная деревушка, пропитанная национальным корейским колоритом, — Хёнджин часто видел такие в кино и сериалах. Охранник выбрал металлические ворота, выкрашенные пепельно-розовым цветом. Пропустил Хёнджина и Феликса внутрь, зашел следом. Они оказались в крошечном подобии частного дворика. Несколько квадратных метров, огороженных забором. Под ногами песок, напротив ворот — имитация одноэтажного сельского дома. Плоская декорация с дверью, окном, пришпиленным к стене почтовым ящиком. Ничего похожего на игровой инвентарь Хёнджин не увидел. Охранник, не произнеся ни слова, встал рядом. Хёнджин старался на него не смотреть. И когда мимо ворот провели очередную пару игроков, не стал оборачиваться. Вместо этого держал зрительный контакт с Феликсом, помогал ему не отвлекаться, не нервничать. Спросил: — Ты когда-нибудь бывал в таких местах? Например, в детстве. — Нет. Я вырос в Австралии. А ты? Феликс держался отлично. Он принял стратегию: смотреть только друг на друга, игнорировать наблюдающего за ними охранника, скорое начало игры — все. Беседовать, как будто они встретились за ланчем. — Нет. Я родился в Сеуле. — И никаких… пожилых родственников в деревне? — Нет. Ничего такого. — Хёнджин усмехнулся. — Жаль. Все эти детские игры… ты в них играл? — Меня отдали в модельную школу, когда мне было девять. — Ого, так рано? — В первой рекламе я снялся, когда мне было три. — Ты шутишь. — К сожалению, нет. У родителей это вроде как вместо фотоальбома. Висит в рамочке. Кадр со мной из рекламы йогурта. Я был милым ребенком. — Не сомневаюсь. — В общем, игры во дворе… не поощрялись. А ты? — Я играл в компьютер. — Феликс неловко улыбнулся. Хёнджин хотел продолжить разговор, спросить какую-нибудь ерунду вроде любимой игры. Вряд ли ответ бы что-то ему дал — видеоигры всю жизнь обходили его стороной. Но следующего вопроса не случилось, потому что динамики, подвешенные на фонарные столбы, вроде старой городской системы оповещения, объявили: — Игроки, пожалуйста, каждый возьмите по мешочку. Синхронно с объявлением, охранник, до этого стоявший недвижимым солдатиком, вытянул вперед обе руки. В каждой из них он держал по холщовому мешочку, затянутому тоненькой веревочкой. Хёнджин принял предназначавшийся ему и выслушал следующую инструкцию. — В каждом мешочке находится по десять шариков. Пожалуйста, пересчитайте их. Он потянул узелок, раскрывая мешочек, и ссыпал на ладонь маленькие стеклянные шарики. Прохладные, блестящие, внутри каждого — закрученный спиралькой зеленый лепесток. Красивые. Такими иногда наполняют вазы или флорариумы. На ладони Феликса то же самое: десять маленьких камушков. Только у него — синие. До сегодняшнего дня все игры были масштабными, пугающими. Спроектированными так, чтобы вызывать тревогу и отторжение: куклы, размером с многоэтажный дом, кроваво-красные цирковые декорации. В играх приходилось толкаться, бегать, идти к победе по головам, совершать ужасные вещи. То, что происходило сейчас, ощущалось иначе. Они стояли тут, в уютном закутке, совсем одни, если не считать охранника, которого было легко списать, проигнорировать, как часть декораций. Теплый вечерний свет, такой реалистичный, отбрасывал красивые длинные тени. В фотографии это называется золотым часом. Безобидные маленькие стекляшки в руке. Что их заставят с ними делать? Хёнджин спросил это у самого себя, а диктор, словно подслушав его мысли, ответила: — В данной игре, используя десять шариков, вы будете соревноваться со своим партнером. Победит тот, кто выиграет у партнера все десять шариков. Хёнджин моргнул. Пальцы сами собой закрылись, спрятали шарики в кулаке. Он медленно опустил руку, еще более медленно сфокусировался на Феликсе. Пух нечесаных светлых волос, растерянное лицо. Губы сложились беззвучным вопросом: — Что? Диктор продолжила: — Вы можете сами договариваться о правилах игры. На игру дается полчаса. — Но я думал… Где-то за спиной раздался щелчок запускаемого таймера. Хёнджин обернулся посмотреть. На стене, как будто в небесах, прямо возле заходящего солнца, высветились цифры. Он смотрел, как посыпалась первая из тридцати оставшихся минут. А потом вдруг засмеялся. Прокашлялся этим неуправляемым охватившим его звуком. Стекляшки заскрипели в сжатом кулаке. — Минхо, сволочь… Феликс заторможенно посмотрел в ту сторону, откуда они пришли, как будто мог кого-то разглядеть сквозь забор. Потом снова перевел взгляд на Хёнджина. — Ты думаешь, он поэтому?.. — Да. Он знал. Не знаю, как, но он догадался. — Хёнджин прижал руку к переносице, пережидая прекрасную бодрящую волну гнева. — Получается, Джисон и Минхо… — Да. — Хёнджин выдохнул, расслабляясь. Что-то в нем неожиданно успокоилось. — Теперь у них неплохие шансы. Неплохие… по нашим меркам. Они с Феликсом посмотрели друг на друга, соприкоснулись с пониманием: вдвоем они отсюда не выйдут. Потом Хёнджин аккуратно вернул шарики обратно в мешочек и плотно затянул. У стены «домика», прямо возле небесно-голубого почтового ящика, стояла низенькая скамейка, с двух сторон обставленная кадками с искусственными растениями. Хёнджин сел туда, тяжело, как старик опустился на скамейку, и каждой клеточкой своего тела почувствовал невероятную болезненную усталость. Феликс какое-то время стоял, не зная, что ему делать. Пытался что-то сказать, но никак не мог подобрать слов. Потом все-таки сел рядом и дерганно спросил: — Нам нужно… что мы должны сделать? Я все прослушал. Охранник остался на месте, молча наблюдал за ними, не проявляя никаких признаков жизни. — Мы можем сами придумать правила, — спокойно ответил Хёнджин. — Во что ты хочешь сыграть? — Но мы… я ни во что не хочу играть. Мы же собирались играть вместе. Может, еще не поздно поменяться? В голосе дрогнула первая нотка слез, и Хёнджин коснулся его рукой, останавливая. — Слушай, давай просто… — Он вздохнул, осмотрелся критичным недовольным взглядом. — Давай не будем устраивать истерику. Ты еще не устал? Все это жутко утомляет. Феликс посмотрел под ноги и замер. Смешно наморщил нос, пытаясь сдержаться. Хёнджин окинул взглядом его жалкую сгорбленную фигуру и вдруг довольно резко спросил: — Почему ты все время плачешь? — Не начинай опять. Я не хочу объяснять. — Нет, я понимаю, я не… я не осуждаю, — Хёнджин постарался смягчиться, — просто пытаюсь разобраться. Неужели тебя это не злит? — Злит? Что? — Ты еще спрашиваешь! Оглянись вокруг. Мы посреди сраного реалити-шоу. Кто-то так развлекается. Заманивает сюда людей и смотрит, как они умирают. — Меня это… пугает. Но, наверное, не злит. — Феликс тоже осмотрел окружающие декорации. Фигуру охранника. Искусственное небо, затянутое проводами. Потом улыбнулся Хёнджину, пожал плечами и сказал, как будто поделился простой и понятной истиной: — Жизнь отстой. То ли его слова, то ли смиренный, сдавшийся жест ужаснул Хёнджина. — Твоя сестра. Ты, наверное, очень ее любишь? Если пришел сюда, чтобы ей помочь. — Конечно. — Конечно? — с нажимом переспросил Хёнджин. — Она моя родная сестра. Я ее старший брат. Конечно, я ее люблю. — Из того, что ты перечислил, никакого «конечно» не следует. Родных можно не любить. А иногда и нужно. — У нас нормальные отношения, — заверил Феликс. — Это тоже ни о чем не говорит. Есть что-то, что ты по-настоящему, искренне, сильно любишь? Потому что выбрал это любить. — М-м-м… — По крайней мере, он больше не пытался заплакать. Рыл ногой ямку в песке и думал. — Мне нравится моя работа… — Я не спросил, что тебе нравится. И умоляю… Где ты этого понабрался? Ты же не в мэры баллотируешься. Отложи буклетик. Не нужно перечислять маму, папу, родину. Ради чего ты живешь? Феликс красноречиво покосился на тикающий в небесах таймер. — Как-то поздно об этом сейчас задумываться, не считаешь? — По-моему, самое время. — Тогда не осуждай меня слишком сильно, когда я скажу, что понятия не имею. Хёнджин промолчал, давая развернуть мысль. — Я думал, оно когда-нибудь само придет, но… Не знаю. Мне просто всегда было, чем заняться, так что я особенно ничего не выбирал. Оливия сильно болеет, с самого детства. Мы даже в Корею из-за этого переехали, потому что здесь ее было проще лечить. Мне пришлось перевестись на домашнее обучение. Потом родители выбрали мне универ. Который мы могли себе позволить и который, ну… «перспективная профессия». — Он изобразил пальцами кавычки и на секунду сделал смешное лицо. Передразнил кого-то, кто навязал ему это словосочетание. Потом снова сник: — Работу по профилю я, правда, так и не нашел. Может, потому что сам не очень перспективный. Он замолчал, елозя по земле ботинком. Не дождавшись продолжения, Хёнджин спросил: — И? Что-нибудь еще? — Да вроде нет. Потом я повстречал человека в деловом костюме, который предложил мне сыграть в ттакджи и дал визитку с номером. Сказал, что смогу выиграть много денег. Я принес ее родителям, и родители сказали, что надо попробовать. И вот я здесь. — Боже. Это самая унылая жизненная история, которую я слышал. — Ну извините. — Феликс ощетинился, как будто его неожиданно кольнули булавкой. Сердито свел брови, бросил: — Не всем повезло родиться мировой звездой. Хёнджин искренне рассмеялся, любуясь его недовольством. — Все-таки какая-то злость тебе доступна! Это здорово. Делай так почаще. Феликс смутился. Потупил взгляд, уже открыл рот, чтобы что-то ляпнуть, но Хёнджин перехватил: — Только попробуй извиниться. Извинишься — я у тебя силой этот мешочек отберу. И застрелю самолично. И как будто слова Хёнджина управляли реальностью, тут же где-то за пару «кварталов» от них раздался выстрел. Феликс вздрогнул. Перестал дергать ногой, вцепился руками в скамейку и сделался совсем неподвижным. А потом подчеркнуто нейтральным, звенящим голосом продолжил: — Ну хорошо. Теперь ты рассказывай. Ради чего живет суперзвезда, у которой есть все? Из Хёнджина автоматически вырвался гадкий смешок. Усилием он стравил эту оборонительную издевку, перевел дыхание и попробовал по-настоящему обдумать заданный вопрос. Наклонился вперед, уперся локтями в колени. Оставил на песке мешочек, который до этого перебирал в пальцах, и от души огладил лицо ладонями. Попытался облегчить свое состояние, хотя бы частично выдавить усталость из тяжелой гудящей головы. — Жаль, что мы не встретились пару лет назад, — вздохнул он. — Тогда я бы ответил что-нибудь заготовленное. Например, что живу, чтобы созидать и созерцать. Он бы хотел сохранить отстраненный тон. Отделаться парой нейтральных фраз, а не выворачивать себя наизнанку перед малознакомым неловким мальчишкой, совершенно не заслужившим его непрошенной исповеди. Но искренность, — затравленная, которую он так долго сдерживал и берег, — тяжело лежала на языке. От нее, просящейся наружу, захотелось зажмуриться, как от слишком яркого света. Стало то ли стыдно, то ли горько за самого себя; Хёнджин тяжело сглотнул и надавил в самый центр этого нарыва. Сказал: — Я всегда был… по уши влюблен в жизнь. Сразу стало немного легче. Сделать первый шаг, погрузиться в ледяную воду и тут же привыкнуть. Начать — всегда самое сложное. Хёнджин открыл глаза, расслабился. Мечтательно положил на сложенные руки подбородок. Отдался печали — отвратительной и едкой, поглотившей последние силы. — Умел видеть красоту. Это был мой дар. Сколько восторга он приносил мне — ты не можешь себе представить. Голос стал каким-то чужим, в носу защипало, как будто внезапно пробудился приступ аллергии, но Хёнджин не собирался останавливаться. — Жизнь так устроена, что стоит тебе во что-то углубиться, как открываются нюансы и смыслы, удивительные детали, которые можно заметить, только если приложить усилия. И чем внимательнее смотришь, тем больше видишь. Изучаешь, пробуешь, пропускаешь через себя, создаешь что-то… уникальное. Каждый человек. Я встречал удивительных людей. — Он немного помолчал, подыскивая пример. Наверное, стоило выбрать что-то более близкое и интересное собеседнику, но на самом деле Хёнджин не в полной мере разговаривал с Феликсом. Скорее, с самим собой. Так что он выбрал любимое: — Скажем, селекционеры. Посвятившие свою жизнь ботанике. Они создают цветы, выращивают новые удивительные виды. Божественная работа, если задуматься, разве нет? В этом и есть секрет: задумываться. Не воспринимать как должное. В каждом предмете можно разглядеть историю. Кто-то создал посуду, из которой мы едим. Одежду, которую мы носим. Десятки, сотни, тысячи лет искусство развивалось. Человек, за человеком, за человеком — творили, восхищались, передавали опыт. Чтобы сегодня мы могли использовать его, приумножить. Тоже оставить в чем-нибудь свой маленький след. Хёнджин подышал, из последних сил сопротивляясь. Восстановил голос и продолжил: — А музыка? Черт, да ведь на этой планете, на куске камня, летящем по бесконечно расширяющемуся космосу, изобрели музыку. Разве это не чудо? Если бы моя карьера не случилась со мной раньше, чем я научился говорить, я бы наверняка стал танцором. Потому что… боже, — он вдруг захлебнулся. Почему-то захотелось рассмеяться, но он сделал усилие, чтобы не останавливать поток слов. Пока они еще были в нем, слова эти. Он давно не беседовал о чем-то действительно стоящем. — Ты когда-нибудь смотрел, как люди танцуют? Не видел мельком, не пролистывал случайно попавшееся видео, а смотрел по-настоящему. Ты ведь понимаешь, что каждый великий танец — это целая жизнь. Годы жутких, упорных, тяжелых тренировок, травм, боли. Чтобы создать что-то прекрасное. Иногда… Только не смейся. Иногда я начинал плакать, просто смотря, как люди танцуют. Он выдавил это признание и почувствовал, как следом за ним схлопнулось, сжалось нестерпимым спазмом горло. Хёнджин накрыл лицо ладонью, пальцы тут же промокли, но хотя бы все еще было тихо. Некое подобие достоинства — то, что у него еще осталось — он сохранил. Наверное, прошло несколько минут, пока они сидели в тишине, слушая раздающиеся в зале редкие выстрелы. Феликс не пытался его успокоить, не отвлекал от столкновения с болью, которую Хёнджин все это время носил с собой, берег для особого момента. Феликс подал голос, только когда пришло просветление, и Хёнджин утер рукавом лицо, наконец смог вдохнуть спокойно. — А сейчас? Что бы ты ответил сейчас? Хёнджин выпрямил спину, посмотрел в тикающие на небе минуты и невпопад сказал: — Через несколько месяцев мне исполнится тридцать один. — Он улыбнулся, покачал головой, сам себя осуждая за глупость. — В двадцать мне казалось, что в том возрасте, в котором я сейчас, уже буду похож на какого-то старика. И, если честно, иногда… именно так я себя и ощущаю. Он немного помолчал, собираясь с силами для действительно омерзительного признания. Произнести вслух то, от чего он так тщательно закрывался, оказалось тяжело — как водрузить на собственную могилу многотонную каменную плиту. — То, о чем я рассказал. Любовь. Я ее больше не чувствую. Хёнджин рассмотрел эти слова со всех сторон. Остался с ними один на один — вряд ли Феликс мог на самом деле, в полной мере понять, что именно они для него значили. — Так что теперь я живу ради мести. Что может быть грязнее и отвратительней, чем месть? — Тебя кто-то обидел? В той части души, где Хёнджин хранил трепет к искусству, к окружающему его миру и людям, где содержалась вся нежность, чувства величественные, важные — те, ради которых, по сути, и стоит жить, — было кое-что еще. Образ человека, воспоминания о котором вызывали такие невыносимые страдания, что Хёнджин предпочел отречься от себя, чтобы с ними не соприкасаться. Хёнджин не видел его с последней встречи в зале суда. Не просматривал фотографии, не произносил имени, и все же родное, выученное до мельчайших деталей лицо, всплыло в памяти так четко, будто он прямо сейчас стоял напротив. Несмотря на приложенные усилия, несмотря на все, что случилось… Хёнджин все еще его любил. Он не стал говорить этого вслух. Некоторые вещи не достойны того, чтобы их озвучивать. — Меня предали. Кто-то, кому я очень доверял. Рядом с замершим в неизменной точке солнцем оставалось три цифры. Прогорали последние десять минут, выстрел за выстрелом уносили жизни выбывающих игроков — каких-то других, забытых. Совершенно неважных. Прекрасная пустота наполнила Хёнджина. Не осталось незаданных вопросов, смятения. Все сделалось простым и понятным. — То, как ты описываешь жизнь. Хотелось бы мне увидеть мир твоими глазами. Наверное, это очень красиво. — Очень, — подтвердил Хёнджин. Потом посмотрел на Феликса и искренне сказал: — Мне бы тоже этого хотелось. Чтобы ты вышел отсюда и наконец пожил по-настоящему. Потому что то, что рассказываешь ты… — он едко усмехнулся, — никуда не годится. Феликс имел право обидеться, но он этого не сделал. Хёнджин подобрал с земли свой мешочек, вытащил оттуда один стеклянный шарик и, зажав его между пальцами, полюбовался, как он преломляет свет. — Мне ужасно надоело играть в игры, — сказал он. — Как насчет того, чтобы ограничиться одним раундом? — А нам обязательно это делать? — скривился Феликс. — Обязательно. Иначе обоих пристрелят. А это — ну совсем глупость. Феликс вздохнул, но послушно достал стекляшку. — Ладно. Я согласен на один раунд. — Видишь вон ту стену? Давай встанем здесь и попробуем докинуть шарик туда. Чей окажется ближе, тот победил. — Окей. Хёнджин встал со скамейки, ногой прочертил на земле ограничительную полосу, и вдруг поделился посетившим озарением: — А ты, наверное, неплохо говоришь по-английски? Феликс рассмеялся. Красивым, глубоким голосом. — Да, можно сказать и так. Это мой первый язык. — Ну вот мы нашли что-то, в чем у тебя преимущество. Мне он так и не дался. Только на интервью позориться и мог. — Я бы на это посмотрел. — Если вдруг победишь, езжай путешествовать. Хорошо? — Хорошо. Посоветуешь что-то конкретное? — Нет. — Хёнджин улыбнулся. — Придется тебе самому выбрать. И найти любимое место. Справишься? — Вот черт, даже не знаю. — Он изобразил замешательство. — Наверное, все-таки спрошу у мамы. Обниматься не стали. Хёнджин просто положил руку Феликсу на плечо и приободрил: — Давай. Ты первый. Феликс сделал бросок. Шарик легонько щелкнул каменную кладку, покатился им навстречу и остановился в полуметре от стены. — Noice! Not too bad, mate, don't you think? — Выпендриваешься родным языком? Серьезно? — Хёнджин осуждающе закатил глаза. — Ты сам про него начал. — Ладно, тогда мне тоже нужно использовать что-то, в чем я хорош. Хёнджин положил шарик в карман штанов и расстегнул куртку. Аккуратно сложил ее, оставил на скамейке. Одернул футболку, как будто это могло на самом деле ее разгладить. Прочесал волосы пальцами, приладил их к голове, оставив на лбу только две маленькие острые прядки. Протер глаза, встряхнулся, бодрясь. И наконец спросил: — Ну. Как я выгляжу? — Сногсшибательно. You’re using what your mama gave ya to the max. Он врал. Но это была милая, добрая ложь, и, к счастью, поблизости не было зеркал, чтобы ее проверить. Так что Хёнджин не стал спорить, а сказал: — Чудесно. Он встал на позицию. Покатал шарик в пальцах, разглядывая похожий на кошачий глаз узор. А потом раскрыл ладонь, и стекляшка соскользнула вниз. Увязла в песке у самых его ног. — Вот черт. Рука соскочила. Сильный жаркий толчок чуть было не повалил его — это Феликс кинулся, схватил за плечи, кажется, — Хёнджин особенно ничего не чувствовал. Охранник отмер, достал из кобуры пистолет. Голос Феликса, какой-то глухой, как будто услышанный через плотное одеяло, кричал: — Стойте, стойте, нет, это не считается! — Эй. Эй, Ликси, все хорошо. Ты меня задушишь… Не мешайся, пожалуйста. И не смотри, если можно. То ли просьба сработала, то ли охранник отогнал Феликса, чтобы сделать свою работу, но Хёнджин поднял глаза и увидел смотрящее прямо на него дуло пистолета. И напоследок пожаловался, проиграл свою самую стервозную интонацию из возможных: — А обязательно в лицо? Никакого уважения. Хёнджин выпрямил спину, привычным натренированным движением отвел и опустил плечи — так шея выглядит длиннее. Расслабил мышцы лица, изобразил цепкий взгляд. Услышал щелчок предохранителя.