То, что бывает с другими

По вечерам к западной стороне острова, облысевшей от ветра и скалистой, прилетают бакланы. Сидят на камнях, широко распахнув крылья, сушат промокшие во время охоты перья, переругиваются. Мне нравится гулять неподалеку, слушать их гортанное ворчание, похожее на прокуренный мужской смех, и иногда, когда погода позволяет спуститься пониже, — подкармливать тех, кто не испугался, рыбой. Видимость здесь почти всегда нулевая. В желтом от пыли тумане нет горизонта, а если подплыть к острову со стороны — на берегу не окажется причала. Катера, связывающие нас с большой землей, прячутся в низких, зависших у самой воды пещерах. Все постройки, жилые, технические, игровые помещения — зарыты вглубь горной породы, опускаются на много этажей вниз и, наверное, если мир окончательно выйдет из-под контроля, я смогу пересидеть здесь конец света. Осень — спокойный сезон. Игры давно прошли, выпровожены последние гости. Какое-то время нужно посвятить уборке, но основной «строительный» этап начнется только в следующем году, когда потребуется реконструировать сильно потрепанные залы или изобрести новые. Совсем скоро температура опустится ниже нуля, скалы у воды покроются ледяной крошкой, а бакланы покинут остров, следуя за косяками анчоуса в открытое море. Тогда мне придется вернуться в город. Заняться накопившимися делами, встречами, перелетами, которые большую часть года я успешно избегаю. Но сейчас здесь хорошо. Вместе со мной холодов дожидается треть от обычного числа персонала, а если выйти на улицу и погулять у кромки воды, можно представить, что и их тоже нет. Что я остался совсем один. Спокойствие, заработанное в той Игре, проведенной, если подумать, для единственного зрителя — моего дорогого отца — похоже на вакуум. Все-таки отец был гениальным человеком. Всегда знал меня лучше, чем я сам, и в каком-то смысле я даже не могу быть уверен, что идея встать на место игрока, опробовать собственноручно выстроенную систему изнутри, на самом деле принадлежала мне. Разумнее предположить, что это он вложил ее в мою голову. И оказался прав. Произошедшее действительно пошло мне на пользу. Следующая организация далась мне настолько легко и интуитивно, что я окончательно уверился в своем призвании. Решил остаться на этой должности, можно сказать, привязался к ней. Не стал искать себе замену, даже когда появились намного более важные и менее… грязные задачи. Встроился в саму суть Игр, стал такой же неотъемлемой частью острова, как вросший в него комплекс. Так что, когда на зиму мне приходится на несколько месяцев перебраться в Сеул, кажется, будто меня поместили в чужеродную, не предназначенную для моего вида среду. Я отрицаю роскошь: живу в добротном, но совершенно обыкновенном многоквартирном доме. Не из высоких моральных соображений, а из банальной практичности: все равно никакого удовольствия излишества мне не приносят. Только привлекают внимание — которого я вполне осознанно сторонюсь. Мне нравится самому водить машину и самому готовить ужин, работать руками, заниматься бытом, уборкой — именно такие моменты я по-настоящему жду. К сожалению, случаются они нечасто. В основном приходится работать. Беседовать с акционерами, исполнительными директорами, менеджерами, уполномоченными вести дела от моего имени, пока я прячусь на острове посреди моря — формально не населенном и на карте не отмеченном. Теперь, когда право наследования вверило мне одну из крупнейших бизнес-империй страны, разнообразные вопросы требуют моего участия. Многое поменялось за последний год. Отец сдержал обещание и умер. Это событие не подарило мне ни радости, ни злорадства. Только хлопоты с похоронами — достаточно роскошными, чтобы почтить память великого человека, но не очень публичными, чтобы посетить их без репутационных рисков могли известнейшие люди планеты. Мы похоронили пустой гроб. Я распорядился, чтобы тело не предавали земле. Оставили разлагаться в постели, в которой отец и провел последние часы жизни, — думал, что немного развлекусь, наведываясь туда время от времени, но так ни разу и не пересилил собственное чистоплюйство. Законсервировал особняк, в котором вырос, суеверно оставил и отца, и все свои жуткие воспоминания внутри, как в проклятой заповедной гробнице. Не знаю, какая иррациональность толкнула меня на такой странный поступок. Но даже сейчас, по прошествии времени, образ его, изъеденного червями, раздутого от газов, пропитавшего шелковые простыни гадким трупным зловонием, иногда приходит ко мне за завтраком и вызывает улыбку. Я с самого начала знал, что Ли Минхо опасен. В играх победил человек, которому в принципе не нужны были деньги. Это неприятный инцидент. Любые победители представляют опасность, и, конечно, мы следим за каждым, но этот — вызвал беспокойство и интерес лично у меня. Так что, когда разведка доложила, что он озолотил семью Хан Джисона, оставил его родителям столько денег, что хватило бы и на три жизни вперед, а сам вернулся в родной городок и там осел — я удивился. И, может быть, самую малость разочаровался. Я продолжал наблюдать, просматривал сделанные шпионами фотографии, даже когда в этом уже совсем не осталось смысла. Как будто искал в нем что-то, долго не мог отпустить, чувствуя ответственность или, может, надежду, что все не может настолько легко закончиться. Но со временем интерес угас. Похороны отца заняли все мое внимание, потом настала пора организовывать новые Игры. И теперь, занимаясь работой, здороваясь с кассиршей в магазине под домом, отбывая положенные месяцы тихой городской жизни, я вообще не вспоминаю про Минхо. Как будто его никогда и не было. Когда он наконец приходит, его появление застает меня врасплох. Я не ожидаю увидеть старого знакомого в Сеуле, в моей собственной квартире — это противоречит всем данным, которые имеются о его текущем местоположении. Так думает одна часть меня. Другой кажется, что я ждал его очень-очень давно, всю свою жизнь, и всегда точно знал, что это случится, задолго до того, как мы познакомились. Он бьет меня по лицу. Ботинком. Падаю вбок и прикладываюсь о ковер, без возможности подставить руки, к этому моменту уже скованные. Обычно в гостиной нет ковра. Видимо, Минхо ждал меня давно, успел подготовиться. Сделал перестановку, чтобы не портить соседям вечер неприятными звуками. Если от души покричать, кто-нибудь да услышит, но полиции я в любом случае не дождусь — застрелить меня дело недолгое. К тому же, я рад его видеть и не прочь побеседовать. Так что кричать не собираюсь. Чувствую, что во рту что-то торчит, нахожу криво вставший зуб и давлю на него языком. Выкорчевываю с концами, чтобы не мешался, и следом за ним на ковер вытекает много густой теплой крови. Пытаюсь отплеваться, но быстро смиряюсь, что дело бесперспективное. Кое-как сажусь обратно. С губы капает. — Тебе от этого легче? Мне правда интересно. Минхо отвечает: — Нет. Он стоит напротив, волосы теперь черные, и шапка тоже, и куртка, и (очень тяжелые) ботинки. Выглядит неприветливо. Как будто совсем не соскучился, а ведь мы не виделись, страшно подумать, полтора года. В прошлый раз я был в черном, а он был на коленях. Тяжелые воспоминания. — Когда убьешь, тоже легче не станет, — подмечаю. Без намерения переубедить. Просто так. Хочу уточнить, понимает ли он. — Знаю, — буднично говорит Минхо. Присаживается на корточки, выкладывает передо мной нож и шайбу армированного скотча. Скотч расстраивает меня сильнее — не хочется, чтобы он заклеивал мне рот, но, кажется, Минхо не очень доверяет моему намерению вести себя тихо. Спрашиваю, пока еще есть возможность: — Тогда зачем тебе это? Минхо не торопится отвечать. Возится с упаковкой, долго скребет скотч ногтем, пытаясь найти край, примеряется с размером. Я не мешаюсь, даю насладиться моментом, все-таки для него это впервые. Мне уже кажется, что он проигнорирует вопрос, но напоследок, перед тем, как перетянуть мой и без того пострадавший рот лентой, он пожимает плечами и говорит: — А что мне еще делать? Кажется, план его во многом полагается на импровизацию. Пытаюсь разгадать в ударах последовательность, но не нахожу ее, и тогда мою голову посещает грустная мысль, что для подобной работы он не создан. Какое-то время у Минхо получалось изображать хладнокровие, но быстро становится понятно, что никакой определенной логики или цели в нем нет. Он кладет меня набок и колотит ногами. С таким же успехом можно было бы выместить злость на набитой песком боксерской груше. Кто я такой, чтобы учить его справляться с эмоциями. Отслеживаю сломанные ребра, от которых резко сокращается объем дыхания. Плечевому суставу тоже досталось, но есть вывих или нет — сказать трудно, чувствительность у онемевших обездвиженных рук нулевая. Когда он выдыхается и уходит к столу раздеться, скидывает на него верхнюю одежду, делает паузу, чтобы придумать, что дальше, я пытаюсь воззвать к диалогу. Теми немногочисленными звуками, которые мне доступны. Он встает рядом и вглядывается в меня, с отвращением и долей интереса перекатывает голову носком ботинка, как будто изучает странное, необученное человеческой речи существо. Потом все-таки присаживается и, брезгливо скривившись, отлепляет скотч. — Спасибо, — искренне благодарю я. Когда есть, с чем сравнивать, дыхание сразу кажется наполненным и приятным. Улыбаюсь: — Забавно. Я не в первый раз в таком положении. — У тебя отлично получается. Здорово, что он все-таки не против поболтать. У меня столько вопросов. — Только ты, видимо, доведешь дело до конца? На всякий случай надо уточнить. Мне совершенно не хочется получать новую степень инвалидности, проходить реабилитацию. И все остальное. — Не сомневайся. Минхо отходит взять нож. Вспоминаю, что еще у него был пистолет — тот самый, которым он любезно встретил меня после тяжелого рабочего дня. Что-то компактное, модель рассмотреть я не успел, зато заметил, что без глушителя. А сейчас обращаю внимание, что перчаток нет тоже. — Спасибо, — повторяю. Вряд ли в мире существует более вежливый заложник, чем я. Идеально для начинающих. — Делаешь мне одолжение. — Да на здоровье, ублюдок. В чем-то наши интересы сходятся. Приходится сжать зубы и задержать дыхание, сосредоточиться на том, чтобы не орать. Не хочется, чтобы меня снова заткнули. Пытаюсь посмотреть на нас со стороны, но боль держит в теле, глушит остальные органы чувств, и на какое-то время не остается ничего, кроме нее. В некотором смысле это похоже на пустоту. В высшей точке напряжение, когда перестаешь его контролировать, не сильно отличается от покоя. Зрение, слух, комната возвращаются, и я вижу Минхо, утирающего руки кухонным полотенцем. Соображаю не блестяще, так что сначала просто воссоздаю контекст, оборванную цепочку размышлений, и наконец возвращаюсь к перчаткам. Выйти из ситуации чистым он, видимо, не планирует. Меня это огорчает. — Совет мой ты не принял. Очень жаль. Произнести это получается раза с третьего, но Минхо терпеливо ждет, а потом спрашивает: — Какой совет? — Оставить все позади. Начать жизнь заново. Лицо его искажается таким возмущением, как будто я его оскорбил. Недовольный тем, что приходится разжевывать, он все же объясняет: — Ты у меня ее отнял. — Ну не знаю. — Тяну улыбку, хотя, прямо скажем, дается это непросто. — По-моему — живее всех живых. — Причина жить. Что-нибудь слышал о таком? — Нет. — Оно и видно. — Даже неловко, насколько сильно я его раздражаю. Выражение лица невозможно передать словами. — Подохнуть — и то самостоятельно не можешь, только и ждешь, чтобы кто-нибудь помог. Это объясняет, как легко оказалось тебя достать. — Расскажешь, как вышел на меня? Пытаюсь лечь поудобнее, но делаю только хуже, потому что руку простреливает с такой силой, что я на секунду выпадаю из диалога. Минхо переставляет стул, садится посреди комнаты и ждет, пока меня отпустит. А потом отвечает: — Захват административного центра в Инчхоне. Был девять лет назад. Что тебя связывало с тем несчастным полицейским, что ты решил взять его имя? Вас несколько раз видели вместе, а потом он пропал. Теряюсь в догадках, что случилось. Описать это в двух словах тяжело… Выдавливаю нейтральное: — Мы дружили. — А потом? — Из-за меня он умер. — То есть, ты его убил, — поправляет Минхо. — Если тебе так больше нравится. — «Нравится» — не то слово, — сцеживает он. Разваливается на стуле, вытягивая вперед ноги. — У тебя это такая фишка, я смотрю. — Ты ведь узнал меня тогда? После финала. Этот вопрос мучил меня уже давно и теперь, когда мы наконец встретились, я могу его задать. — Да. Маска отстой. — Когда ты понял? Минхо замолкает. Судя по лицу, мы вступили на территорию, двигаться по которой ему некомфортно. Не то чтобы я могу сильно ухудшить свое положение, так что спрашиваю еще раз: — Когда понял, что я не тот, кем представился? — Ты мне с самого начала не понравился, — перебивает Минхо. — Жертвенный сердобольный нытик — настоящий Чан таким и был? Или ты от себя добавил? — Он был хорошим человеком. — Непросто тебе, наверное, пришлось его изображать. Намек понят, и я молча принимаю его. Минхо продолжает: — Мне ведь не показалось? На «Скакалочке». Когда у тебя ножка заболела, охрана здорово напряглась. Улыбаюсь. Пожалуй, это довольно неуместно, но все наше знакомство сложно назвать нормальным, так что, может, и не так странно, что я очень ему симпатизирую. — Ну давай уж, отвечай. Кто хотел поговорить, я или ты? — Он недружелюбно пинает меня в порез на груди. Довольно неприятно. — Наверное, не показалось, — так честно, как могу, говорю я. Восстанавливаю в памяти ситуацию, далекую и уже немного затертую. — Я тогда по сторонам не смотрел, но могу предположить, что кто-то из охраны мог меня выдать. — А что они бы сделали? Полезли бы тебя, драгоценного, спасать? — Надеюсь, нет, — отшучиваюсь. Замечаю очередной замах ноги и решаю объяснить подробнее: — Они были проинструктированы, что игрока с моим номером убивать нельзя. Это все. Остальное — моя неуклюжесть и их необдуманные реакции. Ответ удовлетворяет его. Но не меня. Ведь если бы Минхо еще тогда понял, что доверять мне нельзя, то не стал бы рисковать близким человеком. А мне очень важно знать, почему он это сделал. — И все же, этого оказалось недостаточно? Он прекрасно понимает, к чему я веду. Мрачно говорит: — Ты складно пиздел. Мне жаль. Я не собираюсь произносить это вслух, но правда в том, что, если бы у меня была возможность вернуться и намекнуть ему, сказать что-то невпопад, придумать другую легенду или с самого начала не лезть к ним с Джисоном, не оказываться с ними в команде — я бы это сделал. — Но тот капитан полиции, которого ты отыграл, не позволил бы молодому парню умереть вместо себя. Вот тогда я понял. — То есть, слишком поздно. Минхо вдруг коротко улыбается. Это похоже на случайный спазм, но я все равно ужасно удивлен, что он все еще так умеет. А потом он засовывает мне в рот пропахшее кровью полотенце, обходит меня со спины, перекладывает, возится с руками. Я долго не могу понять, к чему все идет. А потом слышу мучительно медленный, влажный хруст, и в перечень пережитых мною травм добавляется отрезанный палец. Время идет. Удерживать контроль становится сложнее, и, чтобы как-то разбавить рвущиеся из меня звуки, Минхо ставит музыку. Достает из рюкзака переносную колонку, водружает на мой рабочий стол и включает что-то незнакомое. Поначалу играют незатейливые ровные биты, я успеваю привыкнуть к ритмичной бочке, от которой щекотно в ушах. Потом вклинивается голос. Опознаю в нем Джисона, и от этого мне начинает казаться, что я немного схожу с ума. Общение идет как по маслу, и постепенно я сливаю ему всю информацию, которую получается вытащить из памяти. Надиктовываю координаты острова. Рассказываю, как устроен этап вербовки, в каких точках страны игроков встречают координаторы, предлагают подписать договор, дающий нам формальное оправдание о добровольности участия. Объясняю логистику кремации, позволяющую переварить большое количество тел за короткий промежуток времени. Отвечаю на все вопросы, которые он задает, а потом, когда в активном досуге случается очередной перерыв, выдавливаю свой: — Обсудим твой план? — Какой план? Минхо ходит по комнате, изучая содержимое стеллажей, ящиков для бумаг. Не пытается найти что-то конкретное и, кажется, немного скучает. — Что ты планируешь сделать? Разрушить систему? Остановить игры? — Не думаю. Куда мне с вами тягаться? Мне кажется, он не до конца честен, так что я добавляю: — У тебя не получится. Я однажды уже пытался. Отрежешь одну голову, на ее месте вырастет новая. На замену мне придут другие. — Ну и ладно. Мне все равно. С ними пусть кто-нибудь еще разбирается. — Но тогда чего ты добиваешься? — Я, привыкший мыслить глобально, не могу поверить, что действовать можно без далеко идущих целей. — Если сегодня все пройдет гладко, попробую найти других причастных. Сколько смогу. — А что потом? Он присаживается на корточки возле моей головы; смотрю в его перевернутое вверх ногами лицо, пытаясь прочесть эмоцию. — Так далеко я не заглядываю. — То есть, обычная месть? Бессмысленная. — Я искренне удивлен. — Получается, так. — Ведешь себя как ребенок. — Улыбаюсь. — Завидуешь? — Он улыбается в ответ. У нас, в самом деле, такая милая беседа. — Думаешь, Джисон бы оценил? К этому моменту совести во мне не осталось ни грамма. За то, что я упоминаю имя, Минхо наступает на мое колено и стоит на нем, пока не добывает из меня вой. Потом сходит обратно на пол и говорит: — Твоими стараниями, он об этом не узнает. — Он был хорошим парнем. — Пытаюсь проморгаться от вспышек перед глазами, так что какое-то время не знаю, в какую сторону обращаться и откуда прилетит следующий удар. — А ты во имя него купаешься в крови. Не стыдно? — Я не действую во имя него. Я действую во имя себя, — говорит он откуда-то сверху, а потом все-таки дает в челюсть кулаком, хотя до этого по большей части избегал касаться меня руками. — Если тебе интересно… это была не моя идея. Ничто из произошедшего. Я не собирался оправдываться. Правда, не собирался, не знаю, откуда это вылезло. Наверное, сказывается усталость. — О, мне не интересно. — Минхо перехватывается поудобней, садится сверху и немного бьет меня по щекам, приводя в чувства. Сначала убеждается, что зрительный контакт установлен, и только потом очень внятно произносит: — Если бы ты знал, насколько мне плевать. На тебя. И на твоего ебучего папашку. И на любые твои жалкие слезливые оправдания. — Он гримасничает, изображая плач. — Которыми ты пичкаешь себя, чтобы продолжать существовать и портить всем жизнь. Он говорит еще что-то, выпускает накопленную ненависть, а я больше не встреваю и ничего не спрашиваю. Не мешаю отводить душу. Не то чтобы у меня осталось много сил на разговоры. В какой-то момент меня вырубает, но понимаю это только по тому, что, когда в следующий раз открываю глаза, за окном уже почти светло. На мгновение приходит приятная умиротворяющая галлюцинация. Кажется, что я на моем острове, отрезанный от любых других людей многими километрами соленой воды, илистых отмелей, тумана, неприступного, как каменная стена. Кажется еле заметный шум воды, карканье птиц, а пальцы будто погружаются во влажную и прохладную утреннюю траву. Потом наваждение проходит, и я снова вижу Минхо. Он сидит за моим столом, закинув на него ноги, и поначалу я думаю, что он уснул — так вокруг тихо и неподвижно. Не хочется нарушать это умиротворение, но из груди вверх по пищеводу что-то лезет, и мне приходится прокашляться. Он оборачивается, долгим скучающим взглядом наблюдает за моим копошением. А потом вдруг говорит: — Мне надоело. Берет со стола черный, не оборудованный глушителем глок. И наша беседа заканчивается.

***

Холмы — это выше нас.

Всегда видны их вершины,

видны средь кромешной тьмы.

Присно, вчера и ныне

по склону движемся мы.

Смерть — это только равнины.

Жизнь — холмы, холмы.

Иосиф Бродский, «Холмы»

На кухне было жарко от плиты. Приоткрытое узкое окно, частично спрятанное за пузатым бойлером, не справлялось с проветриванием, пожалуй, только мешало. С улицы тянуло влагой, в июле, с этими бесконечными дождями, квартира превращалась в парилку. Вокруг вентиляции стена то и дело покрывалась мелкими капельками, потела, как живая, и слоилась обоями. А если вовремя не протирать — зацветет. Прямо перед лицом свесился пушистый рыжий хвост. Минхо заправил его обратно, задвинул Суни поглубже, чтобы шерсть не летела на столешницу. Старик отожрался и уже с трудом помещался на свою любимую полку, предназначенную, вообще-то, для микроволновки. Микроволновка стояла на холодильнике. Все равно блюдце у нее не вращалось, и пользовались ей редко. На микроволновке сидел Дори и чрезвычайно навязчиво выжидал. Дуни, которому не досталось удобной смотровой позиции, вился у ног. Со всех сторон оказывалось сильнейшее давление, но Минхо держался. Он кромсал свинину в миску с маринадом. Клацал ножницами, держа полоску мяса на весу — так проще, чем пытаться найти место для доски. На плите подходили овощи, Минхо убавил газ, хотел подержать подольше, чтобы совсем уварились. А когда в пакете осталась последняя непорезанная ленточка мяса, Суни спустил с полки лапу и возмущенно мяукнул. Они схлестнулись взглядами, молча и сурово продавливали друг друга. Суни чувствовал слабость и знал, что победит. Минхо уже почти сдался, потянулся отдать ему крошечный обрезок мяса, но все-таки одернул себя. — Пощади. Джисон меня убьет. Чтобы не передумать, он быстро утопил последний кусок в маринаде и, ополоснув руки, полез в холодильник. Выдавил в блюдце пакетик корма, присел на корточки, мгновенно призвав котов к себе, и долго смотрел, как они едят. Рыжее прожорливое чудище поглядывало с осуждением, потому что, конечно: где корм, а где свинина. Пропиликала рисоварка: сыграла короткую веселенькую мелодию, и женский голос из крошечного встроенного динамика пожелал приятного аппетита. Минхо вернулся к готовке. Поддал огня, кинул к овощам мясо, сбрызнул сверху кунжутным маслом. Джисон как обычно опаздывал. Встрял в пробку на автобусе или опять драит кухню — под конец недели менеджер любил задержать их допоздна, устроить генеральную. Сегодня это было кстати. Минхо и сам задержался — долго пытался уболтать на скидку господина Кима, держащего лавку в соседнем квартале. Из спортивного интереса, не то чтобы ему сильно хотелось обворовывать старого пердуна, который и сам с трудом сводил концы с концами. Цену старик не сбил, зато прочел матерную тираду о трудностях ведения бизнеса в сложившейся экономической ситуации, неблагодарных сопляках и том, что работать на его честном предприятии совершенно некому — вокруг одни только «безмозглые, безрукие, со смартфонами». Минхо хотел спросить, как безрукие пользуются смартфонами, но вместо этого зачем-то предложил свою кандидатуру. Сказал, что может развозить заказы, если «честный предприниматель» предлагает честную зарплату и хороший велик. Потом достал смартфон, чтобы свериться с графиком гастролей и репетиций, а господин Ким, подслеповато щурясь в экран, хмыкал и цыкал, изображая сомнение. Так вместе с продуктами Минхо добыл подработку. А еще в конце старик сунул ему картонную коробку подпаленного, еще теплого батата и сказал: «Своего накорми». Джисон однажды представился ему по фамилии, и господин Ким, посчитав это возмутительной наглостью, с тех пор не называл его вообще никак. Говорил «этот». «Этот твой». Во входной двери один, второй раз провернулся ключ. Джисон боролся с замком, который всегда немного заедал, если дергать слишком сильно, так что Минхо сразу понял, что он на взводе. Первым делом, оказавшись в квартире, он, конечно, тут же снес этажерку с обувью. Потом ругался и возвращал все на место. Минхо крикнул: — Ты не читаешь сообщения! Так что не ной. Самджан закончился. — Ты не поверишь, что случилось! — Джисон влетел на кухню, распугав котов. — Я заработал денег! — Молодец. Мой руки. — Да ты не понял, типа, реально много! Триста тысяч. Рука с зажатыми в ней розовыми бумажками сунулась прямо к носу, пришлось отложить вареные яйца обратно в кастрюльку, стрясти с пальцев налипшую скорлупу. Минхо посмеялся: — И кого ты ограбил? А потом повернулся к плите спиной и смеяться перехотел. Волосы Джисона облепили голову, толстовка на плечах и груди почернела от влаги, но в том, что он почему-то никогда не берет с собой зонт, не было ничего нового. Даже болезненное, лихорадочное возбуждение Минхо видел и раньше: Джисон легко увлекался какими-то новыми идеями, мог без умолку рассказывать очередной план о том, как взорвать чарты или пробиться на прослушивание, и выглядел в такие моменты диковато. А вот исхлестанное с обеих сторон лицо, красные пятнистые от ударов щеки — вот это оказалось, мягко скажем, необычно. Если не сказать — тревожно. Джисон рассказал, что в метро к нему пристал какой-то мужик, развел на азартные игры и надавал пощечин. Кажется, в истории присутствовали другие детали, но Минхо услышал именно это. Скривился, отведя в сторону руку с купюрами, которыми Джисон зачем-то продолжал размахивать перед лицом, как будто Минхо слепой и не увидел их с первого раза. Спросил, возможно, не рассчитав интонацию: — Ты позволил себя бить? За деньги? Стоило сформулировать это как-нибудь иначе, потому что Джисон тут же вскипел, покраснел сильнее прежнего и, кинув короткое «Иди ты», унесся в комнату переодеваться. Минхо двинулся следом. Стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал, как он, голый по пояс, роется в чреве заваленного вещами шкафа. Думал, как объяснить, что никакие деньги не стоят унижений, но так и не нашел подходящих слов. Сказал: — Ты слишком доверчивый. Конфеткой поманишь — и все. — Конфеткой?! — высоким взбешенным голосом крикнул Джисон. Вытянул наконец из кучи шмоток какую-то старую футболку, принюхался, надел. Заметил торчащую на груди бирку, снял, надел по новой. Наконец встал обратно и уже в лицо спросил: — Ты видел деньги? Они настоящие, клянусь, триста тыщ! За просто так! — Не бывает за просто так. Мало ли, что ему нужно. — Да ну ниче ему не нужно, промоутер какой-то. Зазывает к себе, реалити-шоу у них там, что ли, или вроде того. Он порылся в кармане и вытащил оттуда маленькую бежевую карточку, дал Минхо в руки. Минхо немного покрутил ее, изучая. На одной стороне: круг, квадрат и треугольник, на другой: номер телефона. Ни имени, как на обычных визитках, ни названия компании. — Ясно. Хорошо, что ты его послал. — А я не послал! С чего ты решил? Джисон тут же отобрал карточку обратно. Но номер Минхо все равно запомнил. Он почему-то всегда очень легко запоминал какие-то бесполезные числа — номера проезжающих машин и все в таком духе. Помнил дни рождения родственников и друзей Джисона лучше, чем он сам. — Ты ведь не пойдешь? — нахмурился Минхо. — Еще как пойду, смеешься? — Похоже, что я смеюсь? — Похоже, что ты достал, блин, ты прям как мама. Мне кредит платить, а с тем последним проектом не выгорело нихрена, больше потратился… — Он попинал обратно вывалившиеся из шкафа вещи, попытался захлопнуть дверцу, но она встряла. — Не могу я уже в общепите работать. Заебало. — Я сегодня на подработку устроился. — Ты? Зачем? — Его и без того смешное, покрасневшее от синяков и жары лицо, вытянулось. — Чтобы тебе на кредит откладывать, тупица, — огрызнулся Минхо. Он не хотел рассказывать раньше времени, знал, что Джисон начнет препираться, и теперь бесился, что до этого дошло. — У меня уже кое-что накопилось, за полгода насобираем. Ну, может, месяцев за восемь. — «Насобираем»? А почему… С каких пор ты за меня отвечаешь? — Всю жизнь, примерно, если ты не заметил. Не стоило этого говорить. — Ты… ты… Да сколько можно?! Мы ведь уже это обсуждали! — Джисон шагал из стороны в сторону, пытаясь куда-нибудь себя деть, лишь бы не стоять не месте. — Я ведь уже не маленький, я и так всех подвел, и предков подвел, хочешь, чтобы теперь еще и тебя? Они в меня вложились, думая, что из меня че путное выйдет, а я не справился! Ты — тоже помогать лезешь, как будто я окуплюсь. А я не окуплюсь, это мы уже поняли! — Мы тебе не поэтому помогаем. — А почему?! Минхо замолчал. Как вообще можно ответить на такой вопрос? Как объяснить, что это и не вопрос вовсе, и он не думает дважды, он вообще не думает, потому что проблемы Джисона — его проблемы, и никакого второго дна тут нет. Что ему все равно, выгорит или нет его следующий проект, лишь бы ему самому нравилось, что он делает. Что, если ему плохо в общепите, отыщется что-нибудь другое, это вопрос времени. Что сейчас у всех беда с работой, но на этом свет клином не сошелся, а он — самый талантливый и горящий своим делом человек, которого Минхо когда-либо встречал, — однажды найдет, куда себя применить, и все обязательно будет хорошо. Может, не сверх-хорошо, но нормально. И сейчас у них все нормально. Не роскошно, конечно, но и не настолько ведь плохо? Почему-то казалось, что обязательно, во что бы то ни было, надо что-нибудь из этого сказать. Он открыл рот, попытался перебороть молчаливое отупение, которое всегда охватывало его, когда они начинали обсуждать что-то серьезное, но ничего не вышло. И тогда он с новой силой взбесился. На себя самого. Досталось все равно Джисону: — Чтобы ты не ныл. — Минхо ткнул пальцами в лоб, сказал, зачем-то повысив голос: — Дома сидеть надо, и на работу ходить, как все, а не хуйней страдать с незнакомыми дядьками в метро. Джисон повисел пару секунд, раздуваясь от обиды, а потом перекричал: — Легко тебе говорить! Тебе в этой жизни нихрена и не надо, домосед, бля. А я разве могу смириться? Смириться, что все вот так закончится? За «так» стало очень обидно. Минхо хотел вытрясти, что значит сраное «так», уже набрал в грудь воздуха, как вдруг запищало. И он наконец заметил то, что можно было бы заметить давно — запах гари. Они немного постояли друг напротив друга, слушая надрывающийся датчик дыма. Ждали, скажет ли кто-нибудь что-нибудь еще, чтобы закопать этот, как ни крути, неудачный разговор еще глубже. А потом Минхо ушел на кухню и выключил газ под забытой на плите сковородой. Посмотрел на черное, к чертям пригоревшее мясо, облепленное шелухой, которая когда-то была овощами. Мимо прошмыгнул кот и уже из прихожей осуждающе чихнул. Минхо попытался пошире открыть окно, но оно уперлось в бойлер и дальше не хотело. Жалюзи, хилым креплением пришпиленные к раме, затрещали на ветру — на улице все еще лило. Он попытался их свернуть, подергал за нитку, она заела, и тогда, озверев, он выдрал сначала ее, потом и сами жалюзи. За окном открылся великолепный вид на кирпичную стену соседнего дома. Расстояние до нее — рукой подать. Переулок, пролегающий между старыми пятиэтажками, натыканными тут еще в восьмидесятых, был такой узкий, что идти по нему приходилось, глядя друг другу в затылок. Ближайшая станция метро — в пятнадцати минутах ходьбы по крутому, увитому проводами склону. Соседка — выжившая из ума, но все-таки довольно добрая старуха. Которая иногда, если забыться и устроить балаган посреди ночи, может начать стучать по трубе поварешкой. И все равно, несмотря на все это, Минхо здесь нравилось. Домовладелец разрешил заселиться с котами и пока ни разу так и не повысил ренту, хотя все время грозился. Соседка заставила лестницу, ведущую в подъезд, горшками. Нагло захватила общественное пространство, из-за чего доступность входной группы сильно ухудшилась, зато в мае герань начинала цвести, и все покрывалось розовыми и фиолетовыми цветами. Может, ему действительно «нихрена не надо»? Так ли правильно осуждать Джисона за стремление жить лучше? Реализоваться. Может, если бы Минхо и сам поднапрягся, перебрался куда-нибудь, где вдвоем не приходилось бы ютиться, как в консервной банке, Джисон бы наконец перестал страдать херней и переехал насовсем. Мысль эта, неприятная и стыдная, сформировалась, упала вглубь, в центр принятия решений, и там осталась. Он кое-как скомкал оторванные жалюзи, затолкал в ведро и, чудом вспомнив про прихватку, отправил вонючую раскаленную сковороду в раковину. Джисон подошел, вместо белого флага держа на руках Дори. И виноватым голосом спросил: — Все плохо? Про что конкретно речь — Минхо не понял, но уточнять не стал. На всякий случай решил, что про ужин. Забрал у него Дори и ответил, смягчившись: — Рис остался и яйца. И батат. Только руки помой. — Подумал секунду и все-таки добавил: — Пожалуйста.