Breath

      

Sexkeit — And One

                    Бесконечно узкий, темный, беспросветный лабиринт из прогибающегося с противным звуком металла. Вереница поворотов, до того непроходимых, что с первого раза пролезть не удавалось, противный запах, идущий, видимо, из канализации, еще более омерзительный влажный холодный ветер, сквозняк, охлаждающий покрытие вентиляционной шахты, кусающий разгоряченную и влажную от пота и помоев кожу.              Шмыргнув носом, чувствуя, как горло начинает драть уже не от сухости ввиду частого дыхания ртом, Мэри заставляет себя переставлять локти и колени, несмотря на то, насколько ей все осточертело и насколько откровенно достало.              Вся одежда все еще была мокрой, липнущей к коже, как вторая кожа, которая совсем не дышала, сковывая покров. Подступающая простуда ли или стылый воздух, но тело покрылось мурашками и все мелко тряслось, а изредка, в особый момент тишины, слышен был стук зубов, иногда — скрип эмали при особо сильно сжатой челюсти.              Мередит ползла туда, куда дул сквозняк. С каждым новым пролетом, с каждой развилкой, воздух под давлением все сильнее обрушивался на ее лицо, все сильнее сушил обветренные губы, заставляя щуриться так, что за собственными ресницами ничего не было видно.              В каком-то из перекрестков она слышала писк — и уже не боялась и совершенно не желала визжать от ужаса перед встречей с крысей лицом к лицу. После сегодня все обычные обитатели земли, будь то грызуны, насекомые, членистоногие казались не такой уж страшной перспективой, по сравнению с ходячими мертвецами или возвышающейся над ней Мари.              «Не зарекайся, Эванс. Из обычных обитателей, как ты выразилась, и делается то, что ты видела сегодня. Мало того, на земле и без вмешательства человека в структуру клеток есть много того, что несет в себе опасность, которую глупо не ставить в учет».              Мэри тихо фыркнула под нос, оставив без ответа поучительную фразу, сказанную в ее голове таким тоном, словно учитель объясняет дважды два нерадивому ученику, который только и делает, что прогуливает уроки, гоняя крэк со шпаной по улицам.              Снова шмыгает носом, чувствуя, как сопли из нижней носовой раковины по хоанам стекают в глотку, и давится ими, закашлявшись в влажный и отвратительно смердящий локоть потяжелевшей куртки охранника.              — Дерьмо, крутое состояние для того, чтобы бороться за жизнь с мертвыми. — прочистив горло, все равно скорее просипев, чем сказав, Мередит заставляет себя передвигать затекающими конечностями, которые от холода и одинаковой позы, в которой нет-нет, да пережат какой-то нерв, уже онемели.       «Я займусь этим, сконцентрируйся на том, чтобы покинуть этот центр. Насколько я помню, мы сейчас где-то под церковью, куда убежала Эшкрофт с Кеннеди».              — И как ты это помнишь? — риторически спрашивает пустоту, пока вирус, согласно собственным словам, удалился вглубь сознания, к клеткам, вынужденно озабоченный ее состоянием.              Мередит позволяет себе растечься разгоряченной кожей по холоду металла, не сразу, поступательными движениями, привыкая к низкой температуре, и достает из заднего кармана распечатанные карты, которые, очевидно, не могли сохраниться в первозданном виде после краткого, но крайне насыщенного экскурса по канализации и прочим отходам человеческим.              Разворачивая влажные бумаги, по которым стекали скопившиеся в изгибах капли, Эванс смотрит на остатки страниц, на которых все еще крепко держались чернила принтера, да только вот сама структура носителя информации рассыпалась на куски от каждого неаккуратного движения.              Короче, обобщая сказанное, Мэри осталась без карт и единственный, кто их помнил — был таинственный Т-вирус в голове и ее около достоверное представление об их местоположении.              Отбросив бумаги, она возвращается к движению, приподнимаясь на трясущихся от перенапряжения руках настолько, насколько позволяла высота шахты и разминает спину в тесном пространстве, пытаясь одновременно и взбодриться, и размять едва ощутимое тело.              Мимо проносится небольшая тушка крысы, и ее Эванс провожает тоскливым взглядом, полным зависти к быстроте передвижения. Стараясь успеть за ней и при этом не наделать шума, Мередит слегка ускоряет темп, не обращая внимания на то, как среагировали локти на подобное обращение с ними — справедливости ради, болезненные ощущения стали спадать, делая очевидным влияние вируса на ее клетки.              За одной крысой следовала еще одна, теперь более крупная, неприминувшая противно пискнуть, обернувшись к ней мордочкой, повела носом и, если бы у грызуна была бы возможность показывать эмоции с помощью мимических мышц, то Эванс бы точно могла утверждать, что увидела отвращение.              Хотелось верить, что эта вереница из крыс вела к выходу. Любому. Что угодно, лишь бы покинуть вентиляционные шахты, покинуть этот вечный холод.              Впрочем, не зря говорят: «Бойтесь своих желаний».              Выход действительно находится и им является ржавая, достаточно высокая, чтобы Мередит могла позволить себе распрямиться, труба, вероятно, канализационная. Только на полу здесь — вода, местами валялись гниющие и отдающие тем самым тепло отходы и Мэри отказывается спрашивать себя о том, как мусор тут вообще оказался, в этом даже сатаной забытом месте.              Изредка встречались мертвые, такие же противные трупы крыс, которых покрыли медленно, лениво ползающие личинки, открывающие слой за слоем ребра грызуна.              Эванс прикрывает тыльной стороной рот и нос, торопливо проходя вперед, шлепая уже давно не белыми больничными кедами по воде.              У нее была особая форма — выклянчила у лечащего врача, нажаловшись, что местные туфли натирают ноги так, что скоро края обуви врастут в воспаленную стертую кожу ступни, — и очевидно это придало ей парочку преимуществ перед мертвецами, не сковывая движений ее собственных и наоборот, ограничивая зараженных, которые, прикусив язык при жизни, почему-то не считали необходимым сообщить о дискомфорте в носке униформы пациентов.              Правда, против крыс подобное бы не сработало.              Вяло продвигаясь вперед, до первой развилки, придерживаясь за стену трубы и совершенно отринув всякие установки брезгливости, Мередит останавливается с легким ощущением нарастающей паники.              Проход слева и справа ничем не отличался, кроме того, что света тут было еще меньше, чем в прошлом, хоть как-то освещенным допотопными лампочками на пару ампер. Приходится достать из нагрудного кармана куртки фонарик, потрясти его, когда тот отказывается включаться, постучать по корпусу и поменять местами батарейки, уверовав, что это действительно поможет замкнуть цепь.              На ее удачу и счастье, срабатывает старая схема, которой ее научила мама. Яркий свет из фонаря освещает трупы крыс, слева более обглоданных личинками, чем справа, что, видимо, могло свидетельствовать о том, что кто бы тут ни был, по правой трубе оно ходило относительно недавно в сравнении с левым путем.              Только понятнее дальнейший путь не становится. Паника поднимается с удвоенной силой и скоростью, и хриплый, но уже только от долгого молчания, а не больного горла, голос прорезает тишину канализации:              — Эй, вирус? Ты слышишь? Есть идеи, куда идти? У меня нет зажигалки, чтобы проверить дуновения воздуха, а сквозняком тут и не пахнет…              Конечно, тот, кто внутри твоего тела, тот, кто сидит в твоей башке, не слышит с тысячу раз обдуманную фразу о помощи и так громко произнесенную вслух.              — Престарелый садист-гик-паразит, подай знак, если ты тут…              «Альберт. Мое имя — Альберт. Кончай с оскорблениями, я был занят.»              — Да, я чувствую результаты твоих трудов, Альберт, спасибо, премного благодарствую. Ревниво относишься к себе подобным в одном пространстве, а?              «Ты абсолютно невыносима.»              В затылке стрельнуло, словно ей дали неплохой такой подзатыльник и по инерции Эванс дернула головой вперед.              — Ауч.              «Быть может, в следующий раз подумаешь, прежде чем что-либо из себя исторгать в моем отношении. Предположу, что левый проход предпочтительнее».              А после ее быстро покидает ощущение присутствия и Мэри догадывается, что Альберт отправился на поиски остатков болезни, стремительно истребляя соперников за тело.              Повернув налево, перепрыгнув кучу из мусора и скелетов, оттолкнувшись от боковой части трубы, с звучным хлюпом падает в лужицу мутной воды, разбрызгав ее по обуви, штанам и ржавчине.              Эхом раздается это «хлюп-хлюп-хлюп» дальше вперед и назад по трубам и Мередит морщится, старательно отодвигая от себя тревожные мысли о том, кто же пожирает крыс в таком количестве, кто мог бы обитать здесь, и не дай бог это очередное случайно выведенное биооружие.              Без Альберта было страшнее. Его присутствие, сколько бы не угнетало осознанием того, что либо крыша съехала, либо ее тело было больше не только ее собственное, но придавало усилий, смелости и твердости в каждом следующем шаге. Пока таинственный, мудрый, рассудительный и уверенный вирус присутствовал где-то на задворках, не было так страшно, не хотелось забиться в угол, трясясь и обнимая собственные колени, уповая на то, что ее случайным образом найдет какая-то команда спасателей, что произойдет чудо и Кеннеди внезапно очутиться снова рядом, предложив крепкую руку и твердое плечо, с его уверенным взглядом вперед, точно знающим, что они выберутся несмотря ни на что.              Но сейчас она одна, точно также, когда в своей палате удерживала дверь, когда впервые убила, когда шла по коридорам восточного крыла и без веры молилась, просила о спасении.              Одна сейчас, а потом? Ей придется разделить свое существование до гроба с паразитом внутри, который спасал от собственных деструктивных мутаций? Сможет ли она вернуться к офисному столу, к юбке-карандаш и потрепанным лодочкам? Дадут ли ей корпорации дожить век спокойно или ей придется всю жизнь убегать от конгломератов, спасая собственную шкуру от лабораторной клетки, такой, в которой сидела Мари?              Мередит закусывает до крови губу, втянув ту в рот и облизывая красные капли с металлическим привкусом, замерев на месте и оперевшись о стенку трубы снова. Колени снова мелко задрожали, ослабли, обозначая то ли не особо успешную борьбу вируса с себе подобными, то ли влияние расшатанной нервной системы. Чуть наклонившись вперед, выдыхая ртом шумно, судорожно, с особой старательностью, Мэри заставляет себя оставаться в реальности, концентрируясь на звуках вокруг, на луче света перед собой, на грязной воде под ногами, на изгвазданной подошве и бурых пятнах крови.              Она считает каждые четыре секунды, задерживая дыхание, выдыхая, снова задерживая и втягивая в расширяющиеся легкие воздух.              Она справится. Сама или с кем-то, она переживет это, победит и останется свободной.       У нее получится.       Все будет хорошо.              Зажмуренные глаза до точек, стиснутые до скрипа зубы, сжатые кулаки и поджатые пальцы на ногах. Поднявшаяся волна четкой уверенности в благоприятном исходе, резкий наплыв агрессии и энергии.              Эванс открывает глаза и видит едва заметное поблескивание бликов зрачков в воде.              Она не сдастся из-за страха, прорвется до конца, будет бороться до последнего вдоха.              Решимость наполняет ее, когда она отрывается от стены, когда делает тяжелый для всего тела шаг вперед, затем второй и так, один за другим, переходит на легкий бег, преисполненная силой и яростью перед всей планетой за то, что та всячески мешает ей жить.              Шлёп-шлёп-шлёп.              Ритмично раздаются приглушенные водой шаги, легкие, но громогласные в тишине, разрушенной эхом.              Шлёп-шлёп-шлёп.              На очередной развилке Эванс притормаживает, набрав в кеды при остановке прилично воды. Замирает, пока вторая рука тянется за спину, сжимая рукоятку пистолета.              Вслушивается в эхо.       Секунда, две, три и в темноте труб исчезает любой звук.       Но Мередит точно чувствует, непонятно как, непонятно чем — может, обострившимися рефлексами, инутицией, может, только паранойей — что по ржавому металлу распространяются импульсы. Она точно не может дать им именование, не может точно определить, что именно издает подобные колебания, но она почему-то знает, что нечто к ней приближается.              С каждой секундой оно ощущается все сильнее, с каждой долей секунды помимо адреналина, который распространился по всему телу с огромной скоростью, помимо кипевшей ярости, ко всему этому прибавлялся первобытный страх.              А вдруг Девочка? Опять? В этой темноте, лабиринте, где у нее не было преимущества?              — Альберт…?              Ответа не было. Ее голова была чиста и она была одна.              А колебания, звуковые волны становились все сильнее, ощутимее и слух улавливал топот.              Поднятый фонарик в одну из труб освещал лишь точно такую же коррозию металла, пустоту, светил далеко и там было пусто.              А потом, через секунду, вдалеке, фотоны захватывают что-то.              Нечто.       Крысиный нос, только огромных размеров, огромные клыки, как у саблезубого тигра, мощные, но до невероятного омерзительные лапы.       Мутировавшая канализационная крыса с какими-то примесями самых разных видов млекопитающих на этой планете.              Эванс тратит на осмотр меньше секунды и за такое же время инстинктивно начинает бежать дальше по трубе, в другую сторону, перепрыгивая мусорные кучи по дороге, слыша, как это очередное чудовище без разбора наступает на иссохшие скелеты своей старой добычи, отталкивается в какие-то моменты поворотов от стен, бежит так, как никогда еще в жизни не делала. Никакие соревнования не мотивировали бежать так быстро, как биооружие, бесконтрольно мутировавшее в неуправляемую машину для убийств, целью которой было лишь насытить нескончаемый голод, несущееся за спиной и нацеленное на то, чтобы пировать сегодня твоей тушкой.              — Альберт, я понятия не имею, где ты там сейчас и в каком состоянии после своих шамаханских танцев с вирусами, но ты мне нужен! Здесь и сейчас, черт тебя побрал!              Мэри чувствует зловонное дыхание, когда на очередном повороте крыса ее настигает, открывает пасть и только чудом — или каким-то волшебным тонусом в ноге — умудряется так сильно оттолкнуться от стены, что выигрывает себе пару секунд — невероятно огромный отрезок времени, который главное не просрать — и оборачивается через плечо, видя, как мордой грызун влетает в трубу.              В его челюсти была зажата прядь ее волос.              Эванс едва сдержала рвотный позыв, с большим усердием, несмотря на накопившуюся усталость от долгой пробежки, перебирает ногами.              — Альберт, мать твою за ногу, очнись! Пожалуйста!              Очередной перекресток, интуитивный выбор без секунды обдумывания, бег практически вслепую, только благодаря тем долям секунды, пока рука с фонариком поднималась во время бега, ни единого момента для промедления.              Мередит думает, что она уже бегает кругами, заблудившись в канализационной системе.              «Не сворачивай, беги строго прямо, на втором повороте налево и потом вперед».              — Явился, не запылился. — злобно фыркает, поднимая руку с фонариком перманентно вверх, чуть теряя скорость.              «Восстановление после твоего лечения забирает куда больше сил, чем я предполагал. Будь благодарна за то…»              — Я, блять, невероятно благодарна тебе, но еще больше была бы рада, если бы мне не пришлось нарезать круги, чуть не писаясь от страха под себя, пока за мной гониться черти что!              Один пролет она пробегает, слыша по топоту за собой, что крыса догоняет, разъяренная слишком быстро бегающей добычей. Перепрыгивает очередную кучу мусора, слегка прикусив язык при неудачной постановке ноги, и пытается не сбавлять ход.              «Отдай мне тело, Мэри».              Голос настолько шелковый, настолько ласковый, что не будь она так напугана, так напряжена, то подумала, что ее кадрят или гипнотизируют.              — Ага, сейчас. — Второй пролет прошел, она едва успевает схватиться за угол и, отдернув себя назад, повернуть — зато крыса успешно пролетела за ней, заметив движение раньше.              «Мередит, я с ней справлюсь, дай мне контроль».              Снова игнорирует, хотя в этот раз он звучит куда более монументально, властно и в более приказном тоне, отдаваясь слабой болью в затылке, стискивает зубы и бежит вперед, видя впереди решетку, свет, конец, спасение.              «Эванс, сейчас же! Ты же просила о помощи, вот она — помощь, так дай мне нас спасти!»              Она зажмуривается, когда до решетки остается пару метров, подставляет вперед плечо и видит, словно замедленно, как открывается пасть с острейшими длинными клыками, представляет, как те без труда прокусывают ее тонкую кожу, впиваются в плоть, разрывают мышцы, рвут сухожилия, представляет, как трещат под напором кости, представляет тот отвратительный звук, с которым они ломаются, представляет пористую структуру внутри, представляет, сколько крови будет.              Больше она не думает.              — Хорошо!              «Так бы сразу».              Ее плавно относит на задний план и она видит, как ее руки без какого либо труда выбивают предплечьями решетку, как нога с нечеловеческой скоростью отталкивается от трубы, как легко разворачивается настолько быстрым движением в воздухе, что обычно глазом невозможно так четко увидеть.              Видит, как ее собственная рука не по ее указу молниеносно выхватывает пистолет из-за пояса, видит, как меньше доли миллисекунды уходит на то, чтобы снова снять предохранитель и выпустить точные, меткие выстрелы в морду чудовищу.              Ни одной ошибки, все настолько идеально выверено до каждого момента, до каждого Джоуля потраченной энергии, до каждого сантиметра движения.              Все настолько быстро, что едва ли Мэри замечает это со стороны, но собственные глаза почему-то улавливают. Она даже поверить не может, что ее тело способно так быстро двигаться.              Это действительно может исполнять она?              Слышно, как решетка с грохотом падает на пол, а затем и тушка Мередит встречается спиной с поверхностью — больно до безумия, опять спина и опять по позвоночнику проходит так быстро болезненный импульс, что воздух выбивает, а тело инстинктивно прогибается в пояснице с открытым ртом и широко раскрытыми глазами.              Крыса, по правде говоря, хоть и получившая ряд пуль, без особых трудностей падает на лапы, тут же отталкиваясь задними к телу Эванс, все еще твердо намеренная им полакомиться.              Мэри не видит, как ее ноги поднимаются, но чувствует, как воздух обжигает легкие, как переносит все силы на левую ногу и с безумной скоростью оббегает биооружие, как отталкивается от цементного пола, как взмывает вверх и падает на спину твари, как приставляет к ее черепу сверху дуло пистолета и выпускает еще пуль пять, прежде чем ее практически скидывают.              Рука, вторая, что не держала пистолет, хватается за мокрую противную шерсть, собирая в кулак ее и кожу, скатываясь почти что к пасти, глядя ей в глаза. Огнестрел отбрасывается в сторону, ударяясь об стену, в руку на его место ложиться скальпель, все еще окровавленный после драки с Девочкой.              «Я теряю контроль над телом, тебе осталось закончить. Всего пара ударов.»              Что?       Нет-нет-нет, она не сможет, она же просто человек.              «Ты такой же обладатель этой силы, просто не понимаешь, как ее вызывать и пользоваться, но ты сможешь. Мередит, у тебя получится. Я знаю это».              Выбора не было в любом случае. Любую пустоту что-то стремится заполнить, так что пустота за рулем тела заполняется ею, Мэри, мгновенно, снова болезненно дернув ее словно крюком насквозь.              Она обрушивает руку, чувствуя в полной мере всю ту силу, что текла по плечам, предплечьям к кисти, на глаз крысы, хватается еще сильнее за шерсть, отрывая ее от кожи, и запрыгивает обратно на ее тушку, обхватив ногами за предположительно шею, сжимая так сильно, что, наверное, могла бы и свернуть ту.       Эйфория от мощи, что текла по венам, артериям, по жилам, что тонизировала мышцы, что проникала по импульсам, заполняет ее, как сосуд, и на лице однозначно вырисовывается кровожадная ухмылка, полная отчетливого ощущения превосходства.              Все еще держа за хребет, она тянет на себя тварь, заставляя ее подняться на дыбы, снова повисает, вырывая не только мокрые провонявшие волоски, но и разрывая саму текстуру тканей, кожу, и белесая жидкость потекла по руке вместе с кровью из образовавшейся раны.              Эванс, правда, насрать. Преисполненная неведомой силой, она втыкает скальпель так глубоко, что его держать всеми пальцами становится затруднительно — и погружает руку в открывшийся разрез.              А потом отпускает шерсть с кусками кожи и, повиснув на скальпеле, тянет его вниз.       Это невозможно, говорит себе Мередит, когда она делает глубокий длинный разрез до хвоста, задев всевозможные нервы вдоль спинного мозга.              Это невозможно, когда она, вся орошенная кровью, падает одновременно с тушкой крысы, которая буквально была практически распотрошена.              Это невозможно, когда в лужах крови она видит, что ее глаза сверкают, что ее глаза не как всегда карие, а радужка залита золотом.              Это невозможно, но она поднимает взгляд, сталкиваясь с Виктором, мать его, Гидеоном.              — Восхитительно, Мередит. Ты просто невероятна.              О господи боже. Только не он.              Как она не заметила его раньше? Как не заметила стоящую поодаль девушку с короткими белыми волосами — видимо, та самая Грейс Эшкрофт, смотрящая разбитым и понурым взглядом, скрытым за удивлением перед тем, что Эванс наворотила.              — Я думал, я тебя потерял, думал, что уже никогда не увижу и думал, что ты сдалась. Не могу даже описать, как был расстроен, увидев, что тебя нет в палате. Я так испугался, мисс Эванс, за что ж вы так? Там же было безопасно, почему вы так рветесь туда, где вами пытаются полакомиться эти, — он ведет рукой над крысиной тушкой, — монстры. Ох, мисс Эванс, как же вам досталось, бедняжка.              Врач с наигранной — да? — досадой качает головой, делая к ней шаг. Мэри отползает с испугом, отрывает испуганный взгляд от мужчины, ища глазами пистолет. Сможет ли она этими же волшебными силами, которые только что у нее были, воспользоваться снова и добежать до пистолета, схватить, застрелить Гидеона и освободить ее и Грейс от плена?              «Разве она в плену? Посмотри на мисс Эшкрофт — на нее никто не наставлял оружия и никто не держит, она вольна идти туда, куда захочет. Мередит, она выбрала идти за ним осознанно сама, чтобы получить ответы на то, кем является».              — Н…нет, я не верю, это бред! Как этого вообще можно хотеть, это же опасно?!              Виктор замирает, глядя на то, как его драгоценная пациентка говорит непонятно с кем. Склоняет голову к плечу и снова слышны звенящие детали оптического устройства.              «Опасно? Ты своим желанием убежать прошла через большую опасность, чем если бы осталась с создателем».              — Каким, нахер, создателем, ты сам сбрендил?              «Виктор Гидеон — мой создатель, та формула вируса, что в тебе, была спроектирована благодаря ему. Я, ты, мы оба ему обязаны всем».              — Да ну нет, в пизду это все. Черта с два я вообще ему что-то дам, я не сраный лабораторный кролик.              Рык, рвущийся наружу, еще один ползок назад, взгляд в пустоту перед собой.              Все это, как и мертвое тело биооружия, как и затянувшаяся и пошедшая не по плану постановка для ключа к Элпису, призывает внимание мужчины на улице.              Тот раздраженно сбрасывает окурок на заросшую площадку, давит носком дорогой туфли, делает медленные шаги к поднятой монументальной двери.              Все внимание Грейс, как краем глаза замечает Эванс, обращается к новой фигуре.       Тот видит, как Гидеон с маниакальным блеском в глазах сверлит взглядом сидящую недалеко от огромной туши крысы девушку, которая, наверное, выглядит обычно довольно миловидно, если бы не была покрыта кровью твари с ног до головы и не разговаривала сама с собой.              Зено, правда, чувствует, как что-то внутри, в каждой клеточке тела, отзывается на нее, даже тянется, и это практически вызывает интерес.              Ключевое слово — практически.              — Простите, что прерываю, но не могли бы вы объяснить, доктор Гидеон, почему мы до сих пор здесь и чем обусловлен ваш интерес к этой, — голос, сквозящий и так перманентным презрением к тому, что драгоценное время и силы были потрачены сверх необходимого, смешивается с отвращением к фигуре на полу. — даме?              — Она смогла закрепить симбиоз с Т-вирусом. Она — феномен, она смогла приспособиться к полной версии, не адаптированной. — Затем следует театральная пауза, когда врач делает шаг к девушке, от чего та на месте сжимается, словно стремится исчезнуть, и раскидывает руки в стороны, после этого поклонившись. — Знакомьтесь, Мередит Эванс собственной персоной.              Не хватает только фанфар.              Эванс замирает вместе с очередным возмущением, застрявшим где-то в глотке, как затыкается и похожий презренный голос, который обычно унижал ее с большим усердием, изощряясь в оскорблениях так, что не всякий интеллект поймет, что его обосрали с ног до головы.              Мэри поднимает глаза, сталкиваясь с мужчиной в белом костюме, с черным галстуком, цепочкой под ним, с темными прожилками на лице, с белыми, аккуратно и педантично уложенными волосами и, что главное, с темными очками, что пропускали едва заметную золотистую радужку, перманентно переливающуюся сдерживаемой силой.              Прямо как у нее.              «Хозяин».              Какой, господи Иисусе и пресвятая дева Мария, хозяин, Альберт, ты сошел с ума?              «Вот чью кровь тебе ввели вместо обычной, вот почему есть я, потому что я — это он. Практически».              Что значит практически, Эванс не знала. Она вообще уже окончательно потерялась в полоумных речах вируса и ей казалось, что если она еще не сошла с ума, то сейчас самое время.              Все это было безумием.       — Она может быть интересна организации?              — Более чем. Я думаю, я могу создать вакцину на основании.              — Хорошо. — неназванный мужчина прикрывает ненадолго глаза, едва слышно вздыхает — Мередит слышит лишь благодаря улучшенному слуху — и кивает ей. — Мисс Эванс, мое имя — Зено и вы пройдете со мной.              Безоговорочный вердикт, отчетливый, неоспоримый приказ.       Эванс смотрит за спину Зено, думает о свободе. Смотрит на крысу и думает, сколько таких может встретить, если сейчас сбежит.              Задает об этом вопрос вглубь сознания, но Альберт, видимо, от переизбытка воодушевления перед создателем и хозяином, ушел в спячку или упал в обморок, черт его знает.              Гидеон, кажется, вообще готов съесть ее прямо здесь и сейчас, перед этим, правда, выпотрошив наизнанку, чтобы исследовать каждый ее сантиметр, чтобы насытиться ее исключительностью, чтобы собрать потом обратно и провозгласить своей музой.              — Вы будете в безопасности, мисс Эванс, я могу вам это гарантировать. Вам не надо будет больше ни с кем драться.              Этот голос почти такой же, какой она раньше слышала от Альберта. Такой же мягкий, шелковый, затрагивающий что-то в сознании, заставляющий инстинктивно подчиниться, заставляющий идти за ним без единой мысли. Почти такой же, но есть одно но: пропитанный безграничной усталостью, которая старательно скрывалась.              И ей так хочется верить, потому что она сама также устала бороться с чем-то с каждым разом все сильнее и сильнее. Она ведь не солдат, не агент по борьбе с биооружием, она даже в зал ходила всего один период в жизни в течении двух недель, не более.              Она не была готова к этой борьбе, она ее измотала, Мередит не для нее была рождена и не к этому всю жизнь готовилась.              Она так хочет поддаться этому сладостному и привлекательному предложению, принять помощь, принять эту защиту и оказаться купающейся в этой безопасности.              Она хочет верить ему. Хочет думать, что ее привезут туда, где она сможет хотя бы помыться, поесть и поспать.              Мередит едва заметно кивает головой, неуверенно глядя исподлобья на Зено. Только на него одного, потому что внутри все сжимается от ощущения, что он может понять ее.              Почему-то при этом игнорируя фразы о ее полезности для организации. Почему-то игнорируя маниакальное влечение к ней от Гидеона.              Паранойя засыпает, когда Виктор делает шаг вперед, протягивая мощную, широкую, серую ладонь, увешанную кольцами.              Сознание перестает пестрить тревогой, затихая, пока Мэри смотрит только на Зено. На уставший, но все равно уверенный взгляд, который, как ей казалось, как ей хотелось, обещал пресловутое спокойствие после этой бесконечно долгой борьбы. Тело расслабляется, словно меняя режимы: от готовности обороняться и защищаться к покою, отдыху, расслаблению.              Ее руку с такой осторожностью берет Гидеон, держа крепко, но при том с каким-то благоговением, которое тенью пробегается по его лицу, той части, которая заметна. Он держит ее так, словно она из фарфора и в подвенечном платье, а не больничной одежде и куртке охранника, вся в крови, помоях, мокрая и отвратительно пахнущая.              От Эванс пахнет выживанием, это точно может отметить каждый присутствующий в этой сцене.              А еще Мэри чувствует, как шею колет, и стоит ей поднять руку к той, как колени подкашиваются.              Ее ловят с прежней осторожностью, она слышит знакомое «ш-ш-ш», пока вперед уходят Зено и Грейс, а ее, практически закрывшую глаза, через плечо брошенную, выносит Гидеон.              Последнее, что замечает помутневшее сознание, это закрывающуюся дверь, шум лопастей вертолета и наконец-то свежий воздух.       А еще какой-то неуверенный взгляд из-под опущенной головы у Эшкрофт, которая все смотрела и думала, насколько она действительно в отчаянии после смерти Эмили приняла верное решение и стоит ей волноваться за эту девушку, которая выглядела, наверное, похуже нее самой, которая словно прошла через ад, сойдя с ума. И стоит ли ей беспокоиться за нее после того, как та проявила какие-то совершенно непостижимые силы сверхчеловека, двигаясь настолько быстро, что Грейс едва ли что-то заметила.       Агент ФБР была, в первую очередь, аналитиком, но для этой ситуации у нее было катастрофически мало информации, чтобы понять и составить хоть какое-то подобие целостной картинки. Она решает подождать и садиться в вертолет, не принимая руки Зено, что услужливо хотел помочь подняться.       Последней мыслью Эванс перед тем, как ее бережно сажают напротив мужчины в костюме, пристегивая ремнями безопасности, становится сомнение.       Сомнение, что, быть может, зря она им доверилась.