JUNKIE

Это назвалось издевательство. Вчера ты открываешь показ Versacе между съёмками с Марио Тестино и кампейном для Louis Vuitton, потому что одна из самых востребованных и известных моделей в своём расовом сегменте в мире, а сегодня сидишь в частной клинике в Пекине, ведь твоя паршивая семейка, когда-то со недоверчивым скептицизмом отпустившая тебя в семнадцать лет в Нью-Йорк на «учёбу» (контракт с модельным агентством был подписан в тайне), решила, что тест на наличие венерических заболеваний и гинекологическое обследование обязательны. Ци Жун застонала в сотый раз за последние пару часов и сильнее соскользнула со спинки дивана в приватной комнате ожидания, без стыда разводя в сторону худые длинные ноги, обтянутые кожаными штанами и сапогами от Garvani, доходивших до острых модельных коленок. Движение было каким-то резким и элегантным одновременно. Привычка? Вполне возможно. У неё был свой незабываемый шарм, выдрессированный на съёмках и подиуме. — Блять, ну что нахуй за позор, — никто и никогда не заставлял её проверяться на гепатит, ВИЧ и дальше по списку. Она, возможно, и просыпалась в ужасных местах Лос-Анджелеса или Милана, но трахаться там? Сатана, у неё всё же были стандарты (довольно низкие) и какие-то остатки достоинства. Му Цин закатила глаза на это бесстыдное нытьё. Фэн Синь с видом чем-то до смерти обиженной умственно отсталой пялилась в абстрактную картину на стене. Одна лишь Се Лянь сохраняла спокойствие, достойное Первой Леди - сидела рядом с двоюродной сестрой, как истинная леди, красиво поджав ноги и сложив изящные руки на коленях. В комнате почти физически ощущалось напряжение. Эти трое не особо ладили с Ци Жун (Се Лянь пыталась делать вид), да и она их дружбы не желала. Зачем, когда на вечеринки зовут сёстры Олсен? В Штатах её ценили. В Китае кем-то она была лишь в Шанхае. — Фак, сколько ещё ждать?! — Ци Жун казалось ещё неделю назад, что она напрочь забыла китайский. Что ж. Нет. Хотя часто она вплетала в речь целые английские предложения, не особо задумываясь о том, понимают ли её окружающие. Ей в принципе на окружающих было плевать. Нервозность обострял ещё сильнее факт того, что в Пекин её «приволокли» (пообещали лишить скромного, но подходящего для разгульного образа жизни пакета акций, служившего прекрасным пассивным доходом) сразу после кутюрной недели моды, из самого Парижа. Обычно, в это восхитительное время таскания на себе чудесных платьев и творений высокой моды Ци Жун выживала на аддерале, воде, кофе и никотине, а потом отсыпалась весь свой отпуск, жертвую разного рода афтепати. Теперь же она сидела в клинике, мечтая добраться до отобранного мед персоналом вейпа и своего номера в отеле или в худшем случае уснуть на заднем сидении авто. — А-Жун, — ласково начала Се Лянь. Модель одарила сестру яростным злобным взглядом черных глаз. — Не называй меня так. Две идиотки встрепенулись и собирались уже затевать очередную полу словесную полу физическую потасовку из-за грубости в сторону из подруги, но та подала им сигнал легким движением руки. — Результаты скоро будут, подожди… — Падазди! — спародировала мерзким тоном. — Да я даже ебаннаю Биркин не ждала! С чего вообще это обследование? В Page Six надрались мефедрона и выдумали мне двенадцать абортов, а вот я уже тут, проверяюсь на ЗППП! Прекрасно, блять! Только вот это были обычные походы к пиздоглядке, не жертвоприношения нерождённых младенцев Сатане! — вырвалось уже на чистом английском. Ци Жун в Штаты вообще-то из-за английского и отпустили - ради эмансипации от доставших родственников она выучила язык и отпросилась учиться в колледж в другую страну. Даже каким-то образом вступительные сдала. Сначала она говорила ломано, но спустя пять лет в её речи даже намека на китайский акцент не осталось. — Может, ты тут, потому что торчишь и занимаешься сексом с кем попало? — Му Цин ядовито выплюнула, криво ухмыляясь. Ци Жун хотела что-то резко ответить, но дверь в комнату ожидания открылась и вошёл врач. Старый неинтересный мужчина. Ци Жун опрокинула голову назад и выдохнула. — Наконец-то. Доктор посмотрел на результата в планшете и с улыбкой объявил, что никаких венерических заболеваний не было обнаружено. Ци Жун весело поднялась, победным «ха-а!» и поднятым средним пальцем выразила своё злорадство насчёт собственной правоты, схватила сумку Balenciaga кислотно зелёного цвета и собиралась покинуть комнату ожидания, как врач вдруг вновь заговорил. — Однако, я бы посоветовал Мисс Ци обратиться к нутрицологу. Боюсь, у неё замедлен метаболизм и ИМТ почти критически низкий. Ци Жун выгнула бровь, громко рассмеялась и заговорила наконец на китайском: — Я модель, это нормально. Сук, я вызываю блядский Uber, сами ждите водилу. Се Лянь поднялась на ноги и мягко коснулась плеча копошившейся в телефоне кузины: — А-Жун, мне кажется, стоит и вправду прислушаться к советам врача. Ци Жун дёрнулась, с пренебрежением смахнула несуществующую пыль с места, где лежала рука Се Лянь. — Я не собираюсь торчать тут ещё час! — И ещё, мисс Ци! Вам нужно сдать кровь на гормоны щитовидной железы. Я настоятельно рекомендую, — добавил мужчина, словно добивая мёртвую кобылу, беззащитно лежавшую на дороге пластом. — Анализ крови на гормоны займёт всего десять минут. Учитывая вашу профессию и... эм... специфику, пренебрегать щитовидной железой крайне опасно. Это может привести к необратимым последствиям для... — Для чего?! Для моей блистательной карьеры? — перебила Ци Жун, но в голосе появилась усталость. Аддерал кончался, кофеин выветривался, и реальность начинала давить на плечи тяжелее, чем всё, что в последнее время придумывал Дэниэль Роузберри для Schiaparelli. — Да пошли вы! — она уже собиралась толкнуть дверь и вырваться из комнаты ожидания, когда голос Се Лянь вдруг стал твёрдым, как сталь - сестра редко разговаривала таким тоном: — Здоровье очень важно для омеги! Как ты собираешься заводить детей?! Ци Жун застыла. Се Лянь, эта фригидная сука, не способная уже как года три зачать щенков с псиной Хуа Чэн, будет рассказывать ей про беременность? Ци Жун не нужны собственные выродки. Блять, она даже замуж не собиралась. Когда в последний раз вообще у неё был секс? Полгода назад? Веди Ци Жун ежедневник, не смогла бы туда перерыв на обед впихнуть - настолько она занята в Штатах. Только недавно прошёл её двадцать третий день рождения. Какой модели нужны спиногрызы в двадцать три? Зачем? Чтобы что? Спихнуть на няньку и просить агента напоминать посылать подарки по праздникам? Бледные губы дёрнулись в злой ухмылке. Воздух в комнате будто заледенел. Доктор, что-то пробормотав, покинул зал ожидания. — Ты мне будешь об этом пиздеть, птичка? — А-Жун, — начала Се Лянь, словно пытаясь понизить градус, но модель уже разошлась не на шутку. — Омега? — Ци Жун рассмеялась, и смех вышел горьким, надтреснутым. — Ты серьёзно сейчас приплела эту средневековую хуйню? Я забыла, что в этом долбанном Китае до сих пор помешаны на вторичных полах. В Штатах всем плевать. Там я просто модель. А здесь я снова чья-то собственность, чья-то будущая свиноматка. Вы же и клинику выбрали частную, не дай бог узнают, что мы тут были. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, и на секунду показалось, что до крови. — Это не ваше дело, с кем, когда я сплю и в каких количествах, понятно? Я модель, а не шлюха. Чтобы быть моделью, я жила в Бруклине с четырьмя другими курицами и моталась по кастингам. Ци Жун смотрела в глаза Се Лянь. Улыбнулась криво. — У кого что болит, правда? — брови двоюродной сестры свелись к переносице. Как же нравилось выбивать из неё эмоции, видеть, как она теряет самообладание. Как спадает маска идеальности. — Ты бесплодная, или у твоей суки-жены эректильная дисфункция? — Ци Жун с напускным сочувствием слегка склонила голову в сторону. — Вышла замуж за её деньги, чтобы спасти компанию от поглощен… Ци Жун почувствовала, как загорелась щека. Кто бы подумал, что у такой доброй и нежной омеги настолько тяжёлая рука? — Не смей даже упоминать её в своих гадких речах, — прочеканила Се Лянь. Ци Жун моргнула. И громко рассмеялась. Чуть ли не до боли в животе. — Ха-ха-ха-ха! А-ах… Если останется след, пришлю чек. Моя внешность застрахована на миллионы долларов, — она ещё держалась за горевшую от пощёчины кожу. — И знаешь что, сестрёнка? — Ци Жун сделала шаг к Се Лянь. — Ты права. Я омега. И что? Моя матка — моё грёбаное дело. Я не собираюсь штамповать детей, чтобы порадовать тётушку или продолжить ваш драгоценный род. Если я решу завести ребёнка, я его заведу. Когда захочу. От кого захочу. И, поверь, если я решу взять сперму у первого встречного бомжа с Гоув-стрит, я так и сделаю. И вы ничего не сможете сделать. — Ци Жун! — оскорблённо ахнула Фэн Синь, впервые подавая голос. — А что Ци Жун? — она резко развернулась на каблуках, чтобы наконец-то уйти. Сапоги противно скрипнули по стерильному полу клиники. — Я устала. Я хочу спать. Я хочу в Париж. Я хочу курить. И я хочу, чтобы вы все исчезли из моей жизни хотя бы на ближайшие сутки, — выплюнула напоследок и исчезла за дверью в длинных коридорах клиники. Ци Жун вылетела в холл, и стерильный воздух клиники показался ей спертым, как в трюме корабля. Каблуки сапог Garvani отбивали дробь по светлому полу — быстро, зло, ритмично, словно она пыталась вытоптать всё: и пощёчину, и унижение, и этот дурацкий разговор про омег и детей. Она свернула в какой-то боковой коридор, инстинктивно ища выход на улицу, но навигация внутри клиники оказалась сродни лабиринту Минотавра. Таблички на китайском и английском указывали то на процедурный кабинет, то на отделение МРТ, то на какое-то «отделение репродуктивных технологий». Ци Жун скривилась, словно увидела нечто оскорбительное. Как вовремя. — Чёрт, — выдохнула она, останавливаясь у огромного окна в торце коридора. За стеклом раскинулся Пекин — серый, дымный, огромный, как прожорливый зверь. Она никогда не думала, что вернётся сюда по собственной воле. Ей было хорошо и в Штатах. Относительно хорошо. Стабильный доход, вечеринки, известность. Стоило только преодолеть по пять кастингов в день, выслушать слишком много снобских «too fat, too short, too Chinese». И Ци Жун это сделала. Выжила. Даже, можно сказать, пережила. Щека всё ещё горела. В ушах звенело от собственного же смеха, от крика, от этой дурацкой сцены, которую она устроила. Нет, она была права. Она была абсолютно, мать её, права. Но почему тогда внутри всё сжималось в тугой узел? Она открыла глаза и уставилась на своё отражение в стекле — бледное, с резкими скулами, с размазанной тушью под глазами, которую она так и не смыла после перелёта. На вид — лет семнадцать, не больше, хоть ей и было целых двадцать три. Два года легальных походов в американские клубы ещё не успели оставить свой след. — Сука, — прошептала она сейчас, глядя на своё отражение. — Сука, сука, сука. Ци Жун вытянулась и ударила себя по второй щеке. Не так сильно, как Се Лянь - та занималась спортом и руку умела тяжёлую. Тело полуанорексичной модели имело силу несравненно меньше. Руки были тонкими. Иногда это было неудобно. Совсем неудобно. Чёртовы альфы были мощнее, намного больше. Им тяжело было дать отпор, если не принять подавители вовремя. Блокаторы - единственное, кроме карьеры, к чему она относилась ответственно. Никому не нужна текущая омега посреди показа Ready-To-Wear для Chanel. Ни умирающей репутации Виржини Виар, ни стремительно набирающей популярности Ци Жун точно. Она развернулась и направилась на поиски выхода. Оказывается, выбраться из клиника в состоянии почти полного изнеможения было трудно. Удивительно. Выход же должен тут быть? Ци Жун завернула за угол. Сожаление пришло почти моментально. Она почувствовала удар, и корпус предательски перевесил назад. Сумка упала с глухим звуком в сторону. — Чёрт, моя задница, — прошипела на китайском, потирая поясницу. Незнакома после столкновения, к сожалению, даже не пошатнулась. — Простите! — запах ударил, в нос, когда она наклонилась, чтобы помочь Ци Жун. Она почувствовала вишню и что-то пряное. Альфа. Сука, когда она последний раз пила подавители? В самолёте? Эффект ещё не должен был выветриться. Не сейчас. — Вы в порядке? Альфа оказалась блядски красива. Вернее, не блядски. Просто красива. Её кожа была слегка загорелой, обеспокоенные глаза тёмными, почти чёрными. Волосы убраны в небрежный низкий хвост. Прямой нос. Острые скулы. Тупая кобелина. — Вытащи глаза из жопы и смотри, куда прёшь, — в привычной стервозной манере гаркнула Ци Жун и одним слабым быстрым движением оттолкнула от себя незнакомку, которая опять едва ли пошатнулась от прилагаемой силы, но намёк поняла и слегка отодвинулась назад, давая упавшей немного пространства. Альфа приподняла одну бровь с чем-то вроде удивления и раздражения. Поджала красивые губы, на которых ещё блестело что-то, что Ци Жун идентифицировала, как прозрачный бальзам для губ: — Это было грубо, — вынесла вердикт, глядя, как Ци Жун неловко поднимается на своих высоких каблуках, параллельно хватая сумку и отмахиваясь от пары рук, предпринимавших попытку помочь ей сохранить баланс, вставая на трясущиеся от усталости ноги. Она почувствовала мелкую дрожь, пробежавшую по так неожиданно вспотевшей коже. Нет. Точно не сейчас. Её цикл не может быть нарушен, это невозможно. Ци Жун тщательно смотрела за ним, скидывала календари Сюань Цзи, чтобы её агент вовремя оформлял доставки блокаторов. По факту, Ци Жун была так зависима от препаратов, что ни одну течку не проводила, как то завещала природа. Она знала риски, но с особой яростью отрицала собственную биологию. Опять всё сводилось к сраному деторождению. Возможно ли, что альфа должна скоро войти в гон? Ци Жун почувствовала липкий страх, подкатывавший к горлу. — С вами всё в порядке? Позвать врача? — обеспокоено спросила незнакомка. — Да!… Нет! Сама справлюсь! — выдавила Ци Жун, опираясь на ближайшую стену. — Ох! — её точно сейчас стошнит. Не надо было оборачиваться, чтоб понять, что псиной отлюбленная Се Лянь бросилась за ней. — Лань Цяньцю? Не ожидала тебя тут увидеть! С тобой всё хорошо? Эй! Мне тут уж точно не хорошо! Ци Жун прикусила язык. В глазах периодически темнело. — Да, лаоши! Просто немного потянула плечо, пока практиковала ту подачу с прошлой тренировки… — незнакомка - теперь Лань Цяньцю - неловко улыбнулась и почесала затылок. Вгрызться бы зубами, оставить след, чтобы прям до крови… Блядь! Ци Жун помнила, что Се Лянь отлично играла в теннис. Пекин для богачей тесен. Вот тебе и ученица, так неловко поймавшая кузину своей лаоши в таком неловком положении. — Вы встретились с моей двоюродной сестрой… — Се Лянь подошла поближе, положила руку Ци Жун на спину с беспокойством, понимая, что что-то с так отчаянно хватавшейся за стену девушкой не так, и до неё наконец-то дошло. Омеги могли чувствовать течки друг друга. Тем более, тело Ци Жун до сих пор воспринимала семью Се (или то, что от неё осталось), как свою стаю. Лянь Цяньцю с тревогой наблюдала, как лаоши склонилась над красивой незнакомой - она только сейчас поняла, насколько сильно эти двое похожи. Почти одной лицо. — Когда ты в последний раз принимала блокаторы, А-Жун? — спросила Се Лянь шёпотом. Гавкнуть в ответ у Ци Жун не вышло, поэтому с языка слетела лишь непривычная правда: — В самолёте… Они длительные, я не понимаю, почему… — она прикусила губу, чувствуя, как живот наполняется жаром от запаха вишни и пряностей. — Уведи меня отсюда, моё такси уже у входа… Се Лянь посмотрела на Лань Цяньцю - чёртов этикет, она же должна ещё попрощаться! — Извини, Цянь-эр, Ци Жун не здоровится, давай поболтаем в следующий раз… — Давайте уже! Ци Жун ненавидела Пекин. И чёрный Mercedes, в котором не смогла даже уснуть. И обеспокоенное лицо Се Лянь. И тот факт, что сестра вызвалась сопровождать её до самого номера - хотя, честно говоря, это было весьма кстати, но она никогда не признается и не поблагодарит. Слишком много чести. Ей хотелось одного - вылезти из кожаных штанов, белья от La Perla и укутаться в холодные покрывала кровати отеля. И, может, вишнёвого тарта. Блядская Лань Цяньцю, чёрт её подери. Она чувствовала себя загнанным зверем. Каждая клетка тела, казалось, восставала против неё, против всей этой дурацкой системы, в которую она отказывалась верить. Организм предательски гудел, прислушиваясь к чему-то, что Ци Жун упорно игнорировала последние несколько лет. Они прошли через холл, мимо портье, который сделал вид, что не замечает странного состояния гостьи. В лифте - течки случались и отдельные лифт для подобных инцидентов были предусмотрены- они стояли молча, глядя на отражения в зеркальных стенах. Ци Жун увидела бледную девочку с растрёпанными волосами и размазанной тушью и едва узнала себя. Когда она успела превратиться в это? Когда они вошли в номер люкс, Ци Жун с трудом стянула сапоги, кожаный жакет, белую майку и расстегнула ширинку штанов, а затем поспешила броситься на идеально заправленную кровать. Се Лянь подошла к тумбочке и взяла в руки стационарный телефон. Она заказала еды и попросила, чтобы номер обслуживался персоналом из числа омег или бет. — Зачем еда? — беззлобно спросила Ци Жун. Её голос был приглушен подушкой, к которой прилипла правая сторона её лица. — Когда ты в последний раз ела? Перед началом второй фазы течки надо хорошо поесть. Все это знают, — вторая фаза. Ужасное словосочетание. Ци Жун боялась, что сейчас пройдёт через этот этап впервые в жизни. Ей двадцать три. Было ли это позорно? Никогда не терять голову от второй фазы, никогда не терять контроль над собственным телом, когда инстинкты требуют грязного совокупления? Если секс, то только по собственному желанию - возможно, не трезвому -, но только когда Ци Жун сама захочет, а не её тело решит, что ему пора плодиться и рожать спиногрызов. Се Лянь присела на кровать и внимательно посмотрела на кузину. Её выражение вдруг стало до боли серьёзным. — А-Жун. Я знаю, что ты на подавителях, но… ты же проходила через полноценную течку? Без лекарств. Иди нахуй, кричала душа, но огрызаться сил не было. Ци Жун просто поджала губы. Се Лянь, понимая, что её предположения верны, только покачала головой. — Я останусь с тобой до второй фазы. Ты должна хорошо поесть и держать воду недалеко. Как только ты захочешь… я уйду. Но Ци Жун не хотела. Течки не всегда были сексуальными. Если у омеги был щенок или стая рядом, они могли проходить, как обычная простуда. С Се Лянь было легче, но разум давал себе отчёт о том, что после стольких лет воздержания измученное тело вряд ли не возжелает альфу. Альфа. Ци Жун подумала о Лань Цяньцю. Она посмотрела на Се Лянь. Перевернулась на живот и недовольно вздохнула: — Ну говори уже. — Такое бывает редко, — начала сестра, ложась рядом. Было странно - они так лежали вместе в последний раз, когда им обоим было не больше двенадцати. Точнее Ци Жун десять, а Се Лянь двенадцать. — Ты приняла блокаторы длительного действия. Если это так… у тебя с Цянь-эр очень высокая совместимость. Ци Жун моргнула. Посмотрела на серьёзное лицо кузины, лежащей на соседней подушке. Сначала её тело дёрнулось в одном коротком смешке. Потом произошёл второй. Он уже перерос в приступ истеричного смеха. Ци Жун чуть ли не пополам сложило - она хваталась за живот и хохотала так, что воздух в лёгких почти кончался. — Это пиздец, — выдохнула она. — Просто пиздец. Се Лянь смотрела на неё с недоумением. — Лань Цяньцю очень хорошая альфа. Наследница компании Лань, честная добрая… — Я вроде не загнала её в течку одним своим видом, — Се Лянь видела, что теперь Ци Жун хотя бы улыбалась и приняла это за хороший знак. — Я не хочу ни от кого зависеть. Се Лянь моргнула. Скинула туфли и полностью забралась на кровать, переворачиваясь на бок и разглядывая профиль сестры - это было почти как в зеркало на себя смотреть с весьма неожиданного ракурса. — Почему ты считаешь, что это зависимость? Ци Жун сначала не отвечала. Смотрела в потолок долго, а затем повернулась к Се Лянь и вздохнула. — Потому что приходит альфа, и ты сама не своя. Обхаживает, думает, как бы затащить в постель. Сама не понимаешь, как попалась в ловушку. И выхода нет. Раз, — она щёлкнула пальцами. — У тебя вместо карьеры метка на шее и второй карапуз на подходе. Я своими глазами видела. А потом ты узнаешь, что эта мразь изменяет, а без него ты никто. У него деньги. У тебя только его дети, на которых ему в принципе насрать. Что дальше? На показы больше не берут - фигура после родов потеряна, ты не такая востребованная. Се Лянь слушала внимательно, вглядываясь в чужие черты лица. — А есть те, для кого «модель» значит то же, что и «легкодоступная». Интрижка не больше, — Ци Жун криво улыбнулась. — Я выйду замуж за того, кого бы одобрили, допустим, дядюшка и тётушка. И что? Мне бы пришлось бросить всё, над чем я столько пахала, как кобыла. Жить в Пекине и организовывать, не знаю, благотворительные вечера, чтобы не повеситься от скуки. Ци Жун посмотрела в глаза Се Лянь. — У нас с Сань Лан всё не так, — она нежно улыбнулась. — Я не зависима от неё. Я выбираю остаться с ней. Ци Жун криво улыбнулась. — Тебе очень повезло, что твой выбор не стоит поперёк твоей карьеры и самостоятельности, — на самом деле ей хотелось быть доброй и сказать просто тебе повезло. Сука с паршивым злым языком, что с неё взять. Иногда Ци Жун хотела чего-то серьёзного. Она встречалась со спортсменами, актёрами, другими моделями. Просто ничего не клеилось. Постоянно в разных городах, странах, разные симки, часовые пояса. Сложно. Ци Жун сама тоже сложная. Ревнивая, импульсивная, насмешливая, громкая. Её тяжело вынести. Тяжело вынести расстояния и вечные разъезды. Поэтому она решила, что пока останется одна. Сфокусируется на своей карьере и тусовках. А ещё были богатые мужчины, которые считали, что встречаться с моделью-китаянкой - это какая-то экзотика. Ей предлагали контракты в обмен на секс и короткие встречи. Одна женатая пара даже просила стать суррогатной матерью. Ци Жун чуть прямо на месте не вырвала. В дверь постучали. Се Лянь встала с постели и поспешила открыть. Она забрала у официанта-беты поднос с едой и мягко улыбнулась, поворачиваясь к Ци Жун. — Я помню, тебе нравились круассаны, которые тут готовят. Но поешь и бульон. Первая фаза очень капризная, — она поставила серебряные приборы на тумбочку возле кровати и попросила принести в номер ещё несколько бутылок воды. — Пей во время всех этапов. Очень легко наступает обезвоживание. — Почему ты ещё тут, — спросила Ци Жун, протягивая руку через широкую постель к подносу, на котором лежала выпечка. Она по-варваски разломала круассан на две части и жадно вгрызлась в одну из них зубами. Чёрт, прямо как в детстве. — Я останусь до наступления второй фазы, а потом можешь меня выгнать, — Се Лянь присела на кровать. — Я хочу выгнать тебя сейчас. Кузина покачала головой. — Пока рано. Ци Жун положила поднос постель. — Ну угощаю, раз уж ты распорядилась, а платить за сервис буду я, — девушка собрала пальцами несколько крошек со своей груди и бросила их на пол. Она всё ещё была полуголой, но она совсем не стеснялась этой наготы. Ци Жун иногда позировала и совсем без одежды. — Лучше займись бульоном, — Се Лянь взяла вторую половину круассана. Было странно. Почти приятно. Почти, как в детстве. — Слушай, мне стыдно, за то, что я тебе тогда наговорила, — ну вот. Начинается. Фарс, покаяние, мораль. Ци Жун ненавидела говорить о том, что между ними произошло в первый год её жизни в штатах, всячески оттягивала этот момент. И понимала, что тоже была неправа. — Я потеряла родителей, но это не оправдание моим словам. Я должна была позаботиться о тебе, а не оставлять в другой стране на произвол судьбы. И я подло поступила, угрожая лишить тебя доли в компании. Ци Жун мешала бульон ложкой, редко поднося её ко рту. Она относилась к супу так, словно в нём был филигранно размешан яд. — Да. Ты сказала мне много ужасных вещей. И поступила подло, — согласилась Ци Жун. И я ужасно себя вела, закатила тебе истерику, отказывалась приезжать в Пекин, даже со свадьбой не поздравила. Се Лянь улыбнулась так, будто почувствовала вес и смысл неозвученных фраз. — Доешь, и я уйди, если захочешь. Не хочу смущать своим присутствием. Давай ещё немного посидим, как раньше. У Ци Жун слова слиплись в комок и застряли в горле. Она словно не могла заставить себя говорить. Но ей однозначно становилось лучше. То ли от более неформальной обстановки, то ли от того, что она наконец поела. — Прости, — произнесла шёпотом, почти выдавила из себя, но в номере было так плохо, что Се Лянь услышала. — За то, что сказала. Ну… там. Ци Жун не дала никакой конкретики. Она много чего говорила. Много грубых вещей, много ужасных вещей. И в семнадцать, и в двадцать три. Да банально пару часов назад она ткнула иглой в незажившую рану. Се Лянь смотрела на неё такими добрыми глазами, что сердце разрывалось. Она ненавидела это щекочущее чувство в груди. — Мы очень хотим ребёнка, — она легла на бок, разглядывая кузину с ложкой в руке, без особого аппетита размешивавшую суп. — Мы уже потеряли одного. Малыш даже на свет не успел появиться. И не хочу, чтобы ты прошла через то, что прошла я. Ци Жун замерла с ложкой возле рта. Она просто стерва. Слышала слухи, знала, что её сестра пыталась зачать ребёнка. Но не знала, что у неё был выкидыш. Кузина с такой нежностью говорила «мы» и с такой грустью упоминала нерождённого младенца. Ци Жун показалось, что по горячей коже пробежали холодные мурашки. Но только показалось. — Никто не знал. Просто, если ты когда-то захочешь… Ци Жун покачала головой. — Такого не будет, — она вернула ложку в суп и убрала тарелку на тумбочку, встала и стянула с себя кожаные штаны. Рядом лежал халат с эмблемой отеля. Ци Жун завернулась в него. Она часто проходила мимо отдела для омег в магазине нижнего белья - для них делали кружева мягче, чтобы ткань приятно обхватывала чувствительную кожу во время течек - и сейчас жалела. Бюстгальтер неприятно тёр занывшее соски. Чем больше неудобства приносило белье, тем ближе была вторая фаза. — Выйду замуж - конец моей карьере. Рожу ребёнка… Боже, какой спиногрыз захочет такую мать? — она отогнула край тяжёлого одеяла и забралась под него. — Малыш с няней, я в другой стране на съёмках… Это же ужас! А как я буду ухаживать за младенцем? Сатана, мне будет проще его съесть, чем поменять подгузник. Ци Жун скрестила руки на груди. — Не хочу воспитывать ребёнка в таких условиях, — получусь ещё одна я. Как смешно выходит. Ци Жун пока может зачать, но не собирается. А Се Лянь всё никак не может. Она криво улыбнулась. — Если залечу, клянусь, карапуз твой. Се Лянь моргнула. Ахнула. Посмотрела на сестру с шоком в карих глазах. — Не шути так. Ци Жун громко рассмеялась. Се Лянь выглядела уморительно. — Да ладно, тебя он будет нужнее, чем мне, — она повыше натянула край одеяла, чувствуя, как жар распространяется по телу. Се Лянь хотела что-то сказать, но её телефон заиграл мелодию, оповещающую о входящем звонке. Она нагнулась к сумке, лежавшей на полу, возле сброшенных ранее туфель. — Ой, наверное, Сань Лан. Я забыла ей сказать, что задерживаясь. Ци Жун подумала о Фэн Синь и Му Цин. Се Лянь ведь и им не сказала, что уходит. Ци Жун весело улыбнулась. Так им и надо. Тупые сучки. — Ха? Это Цянь-эр! — кузина посмотрела на неё с каким-то странным блеском в глазах. Цянь-эр. Как глупо. А-Цю звучит лучше. Ци Жун произнесла одними губами, будто пытаясь распробовать прозвище. И вправду звучит лучше. — Алло? А? Да, да. Ага. Не стоило так переживать, ей намного лучше. Ци Жун отвернулась к стене и искренне старалась не думать, но мысли возвращались к этому дебильному красивому лицу и она всё же стала вслушиваться в диалог. — Она просто устала. Джет лаг, неделя моды, да и я потащила её на чекап чуть ли не с самолёта, потому что волнуюсь. Ци Жун усердно трудиться и совсем себя не бережёт, — Се Лянь покачала головой. Ци Жун повернулась на неё с недоумением. — Какого хрена ей надо? — спросила с раздражением. Реально, какого хрена ей надо? Это вообще Лань Цяньцю виновата. Столкнула её, задушила своими феромонами, спровоцировала течку вне цикла… Тварь! — Скажите, что это обычная вежливость, — недовольно пробубнила Цяньцю на другом конце. Она всё прекрасно слышала. Ци Жун усмехнулась. — Скажи, чтоб она засунула свою «вежливость» себе между… Се Лянь бросила в сестру подушку, которую так поймала и угрожающе подняла над головой, намекая на то, что она может полететь и в обратную сторону. — Ци Жун устала, она искренне просит прощения… — Хм, не сомневаюсь, — со скепсисом произнесла Цяньцю. — Пусть поправляется, мне правда неловко, что я её сбила в клинике. — Передам ей твои пожелания, увидимся на тренировке, Цянь-эр! — проворковала Се Лянь и положила трубку, разворачиваясь к Ци Жун и сводя брови к переносице. — Видишь, какая она милая, спросила о тебе! Желает тебе поскорее поправиться! Ци Жун усмехнулась. — Поправиться - это плохое пожелание доя модели. Се Лянь покачала головой. У альф и омег редко случается перестройка цикла: они адаптируются друг под друга. Иногда сами этого не замечают под действием подавителей. У них с Сань Лань так было. Сама Хуа Чэн быстро ощутила связь и совместимость, а вот Се Лянь ходила вокруг до около долгое время. Возможно, тело Ци Жун, измученное и уставшее, просто кричало о том, что ему нужно было провести течку естественно и, встретив подходящую альфу, мгновенно бросилось в жар. — Забери воду у персонала и уходи, — приказной тон получился каким-то жалобным. Ци Жун знала о этапах течек. Половое воспитание было обязательным курсом в её школе. Первая фаза больше напоминала простуду и лёгкое возбуждение. Шлюшьи инстинкты просыпались ближе ко второму этапу. Се Лянь кивнула. Когда в дверь постучались, она положила три стеклянные бутылки на тумбочку и предупредила закрыть дверь номера. Будто Ци Жун дура. Вовсе нет. Она плотно заперлась и, к когда кузина наконец ушла, быстро ослабила пояс пушистого халата и сняла с себя белье. Трусы были уже полностью мокрыми от выделившейся влаги. — Сранная Лань Цяньцю, — сев на кровать, Ци Жун вздрогнула от такого, какими мягкими и холодными ей показались простыни. Она подмяла под себя подушку и осторожно опустилась. Коленки предательски задрожали от первых прикосновений. Подушка была мягкая. Ци Жун была уверена, что пресс альфы, на постоянной основе занимающейся спортом таким бы не был. Он был бы плотным, твёрдым, горячим. Ци Жун не была девственницей. Она мастурбировала - даже без течек, боже, ей нравился секс, но никогда нос щекотали воспоминания о вишнёвых феромонах, а на сетчатке отпечаталось красивое лицо Цяньцю. — Противная кобелина, — прошипела, двигаясь взад вперёд по подушке. Влага текла по внутренней стороне бедра, пачкая подушку. Уже начавшаяся вторая фаза была бы легче, будь у Ци Жун хотя бы куртка, хотя бы кофта с запахом, не собственным, чужим, сладким и пряным. Она закусила губу, придерживая стон. Был ли у Лань Цяньцю гон? Мучилась ли она также, представляя грубую сучку на коленях перед ней или на спине с бесстыдно разведёнными ногами с отчаянной просьбой на лице? Ци Жун присела на подушку, чувствуя, что трения ей недостаточно. Она подвигалась ещё чуть-чуть по влажной от собственного возбуждения ткани и перевернулась на спину. Провела тонкими пальцами по плоскому животу, самыми кончиками провела по лобку и задушенно промычала, случайно касаясь собственного клитора. Блядская Цяньцю, блядская вишня, блядские инстинкты. Она медленно вошла в себя и начала двигать пальцами, прикрывая второй ладонью рот. Мысль, которая ей пришла, была позорной. Она потянулась к мобильнику, не вытаскивая пальцы из себя. Как нелепо, она должно быть выглядела, открывая инстаграм и находя нужный профиль. Полторы тысячи подписчиков. Немного фото. С яхты, с корта, фото ужина в дорогом ресторане. Ревность была иррациональной, но мысль о том, что Ци Жун, возможно, могла бы спровоцировать гон у занятой альфы была слишком возбуждающей. С ней часто изменяли. Это были отношения на одну ночь, и Ци Жун было без разницы на чужих бедных обманутых омег и альф, она просто наслаждалась сексом, но возбуждённый разум рисовал картины: Лань Цяньцю открывает дверь номера. Подходит медленно. Тревожно. А в глазах запретное желание. — Не говори ей, — она бы прошептала Ци Жун на ухо, нависая над ней. В комнате бы пахло течкой и гоном. Похотливым желанием. Лань Цяньцю бы медленно отвела руку Ци Жун и своими пальцами - длинее, больше - нащупала бы все нужные места. Касалась там, где надо, где Ци Жун хочет. Потому что Лань Цяньцю бы не справилась с гоном, с соблазном, даже имея достойную пару. Встала бы альфа на колени? Лизнула бы языком, размашистым, страстно медленным движением, не вытаскивая пальцы? — Чёрт, — простонала Ци Жун, чувствую металлический вкус крови во рту - прокусила губу. Была бы Лань Цяньцю хороша? Или пыталась заменить опыт страстью и давящим желанием? Смотрела бы на Ци Жун, как на оазис посреди пустыни? Её красивые губы блестели бы не от блеска. Она бы целовалась с зубами, всё норовясь укусить, развернула бы, поставила на четвереньки полностью голую Ци Жун, а сама бы не раздевалась. Потому что так сексуальнее. Провела бы горячей ладонью по бледной спине, больно ущипнула бы сосок, второй рукой проводя по влажной щели между ног. А потом бы вошла одним движением в подготовленное лоно, держа за бёдра. Ци Жун бы застонала, не пряча звуки, вырывавшееся из груди. Ци Жун бы поддалась. Иногда шипела, но покорно подмахивала, смотря на альфу сзади через плечо. Кровать бы жалобно скрипела под их весом. И было бы хорошо. Очень хорошо. В фантазии Лань Цяньцю не была нежной. Она вжимала Ци Жун в матрас, придерживая за затылок, и дыхание альфы обжигало шею. Ци Жун чувствовала этот воображаемый укус — ещё не метку, но обещание, предвкушение, от которого сводило живот. Её собственные пальцы двигались всё быстрее, но этого было мало, всегда мало, когда в мыслях — чужие, более умелые, более жадные. Разряд бы прошёл по обнажённой спине. Какой бы член был у Лань Цяньцю? Ци Жун хотела большой, ровный, красноватый, со вздутыми от возбуждения венками, чтобы Цяньцю вошла в горячее лоно быстро, чтобы короткие ногти оставили маленькие полумесяцы на бледной кожи худых бедёр. И чтобы это была измена. Чтобы Лань Цяньцю была неспособна устоять соблазну обмануть, соблазну тела Ци Жун - у неё такие блядские мечты. Чтобы Лань Цяньцю изменяла кому-то с ней. Забыла про ужины в своих дорогих ресторанах, про свою, возможно, невесту или девушку, и брала чужую иностранку, нахамившую ей. Лань Цяньцю хотелось развратить. Оказаться сверху, оседлать. Взять самой так, чтобы у обоих потемнело в глазах, чтобы весь отели пропах ими. Лань Цяньцю хотелось вознаградить. Опуститься на колени, задрать футболку, под которой был бы спортивный топ и сильный пресс - в профиле было фото с корта, где Цяньцю воротом дорогущего поло вытирала пот с лица и подтянутый живот слегка выглядывал. Ци Жун любила оральный секс. Брать в рот, глубоко, чтобы до слёз. Это было бы у стены, и она бы схватила свои трусы, влажные, лежавшие у порога, там, где она их оставила в спешке, и незаметно засунула бы в задний карман джинсов, чтобы девушка Цяньцю нашла. Какая же это было блядски сладкая мечта. Сатана, как ей хотелось отсосать Лань Цяньцю, так, чтобы руки вцепились в чёрные волосы, не разрешали отодвинуться или сделать лишний глоток воздуха ртом. Как в самом грязном порно. В реальности Ци Жун выгнулась, не отрывая взгляда от поста с теннисным кортом. Как сложно было выцепить оргазм во время течки. Но Цяньцю бы вытягивала их один за другим. Может быть, омега Цяньцю простила бы её за измену, а Ци Жун нашла бы какую-нибудь альфу, тоже играющую в теннис. На Ци Жун была бы короткая юбка и её любимые кислотно-зелёные трусики под ней. Они бы играли два на два, а Лань Цяньцю наблюдала бы, как от каждого движения, от каждой подачи опасно поднимается вверх белая плиссированная ткань юбки. Они бы закончили играть, и их пары ушли бы на перерыв, а Цяньцю, грубо схватив Ци Жун за руку, повела её за корт, а там грубо прислонила к железной сетке, заставляя нагнуться и не разрешая развернуть головы, задрала юбку и, не снимая зелёных трусов, просто отодвинула бы кружева в сторону. Она бы вошла также грубо, заставила Ци Жун забыть, что у неё кто-то есть, сама бы забыла, что она приехала сюда с кем-то. Просто трахала, трахала и трахала. Быстро, резко, пока их никто не заметил. И сетка вибрировала от каждого толчка, мелко, противно, но Ци Жун было плевать. Металлические прутья врезались в ладони, прижатую к ним щёку, холодные, ненадёжные — но за спиной была Лань Цяньцю, и это было единственное, что имело значение. Её хватка на бедре была почти болезненной, пальцы оставляли бы синяки, которые Ци Жун будет рассматривать в зеркале отеля, нажимать на них, чтобы снова вспомнить. — Ты даже не спросишь, как её зовут? — выдохнула Ци Жун в фантазии, и голос получился сбивчивым, потому что Лань Цяньцю выбрала ритм, не оставляющий места для разговоров. Грубый, рваный, как будто она злилась. Как будто Ци Жун её чем-то оскорбила. — Мне всё равно, — голос Лань Цяньцю в ухе, низкий, хриплый, почти рычащий. — Её здесь нет. Пальцы вцепились в волосы, собранные в хвост, дёрнули, заставляя выгнуть спину сильнее, и Ци Жун послушно прогнулась, подставляясь, чувствуя, как с каждым толчком нарастает что-то внизу живота, тягучее, горячее, неизбежное. — А если она узнает? — Ци Жун говорила это, чтобы подразнить, чтобы сделать больнее, чтобы Лань Цяньцю сжала челюсть и зарычала, а потом наклонилась ближе и проговорила в самое ухо, обжигая дыханием шею: — Узнает — заплачу. Сделаю вид, что это был гон и я не контролировал себя. — Пауза. Кусают мочку уха, внезапно, почти ласково, контраст такой резкий, что у Ци Жун подкашиваются колени. — Но ты-то знаешь правду. Всё. Этого достаточно, чтобы Ци Жун кончила, выгнувшись дугой, вжимаясь грудью в холодную сетку, царапая ладони, сжимаясь вокруг члена. Язык скользил бы по шее, пробовал на вкус, дразнил, но не кусал, не ставил метку, не позволял себе лишнего. Это была самая грязная часть. То, что Лань Цяньцю не ставила метку. Они бы вернулись на корт, как ни в чём не бывало. Ци Жун бы флиртовала с альфой, с которой приехала, садилась бы на колени, клала бы голову на плечо, ловя на себе ревнивые взгляды Цяньцю, обещающие, что это не конец. В реальности Ци Жун застонала в голос и кончила в первый, но, видимо, не в последний раз за течку. Вторая фаза была похожа на прибой. Уходила и возвращалась, давая около пяти минут на передышку. Ци Жун успела только отдышаться, прежде чем тело потребовало вернуть руку. На этот раз она не стала фантазировать. Она просто закрыла глаза и позволила рукам делать то, что они умели. Пальцы скользнули по влажным складкам, нащупали клитор — набухший, болезненно чувствительный — и начали медленный, размеренный круг. Она знала своё тело, знала, как довести себя до разрядки за пару минут, когда надо. Но сейчас результат не приходил. Она давила, терла, двигалась быстрее, но оргазм отступал каждый раз, когда она была уже почти у края. Телу было мало. Ему нужен был не её палец. Ему нужна была тяжесть сверху, чужие руки, чужое дыхание, чужой запах. — Блять, — выдохнула она, вбивая кулак в матрас. Она перевернулась на живот, подмяла под себя вторую подушку, сухую, и прижалась к ней всем телом. Представила, что это не подушка. Что это Лань Цяньцю лежит под ней, смотрит снизу вверх своими тёмными глазами, и губы у неё чуть приоткрыты, и дыхание сбилось, и руки уже на талии Ци Жун, скользят по рёбрам, сжимают, направляют. — Сама напросилась, — сказала бы Лань Цяньцю, и голос был бы низким, чуть хрипловатым, с ноткой вызова. Ци Жун двигалась бедрами, насаживаясь на подушку, представляя, что это чужие бёдра, что она сидит сверху, контролирует темп, смотрит, как Лань Цяньцю закусывает губу, пытаясь сдержать стон. Ей бы нравилось смотреть. Нравилось бы видеть, как альфа теряет контроль под ней, как пальцы впиваются в её талию, оставляя синяки, как глаза темнеют, как с губ срывается что-то невнятное, почти молитва. — Так тебе нравится? — прошептала Ци Жун в пустоту, и её собственный голос прозвучал чужим, низким, порочным. В фантазии Лань Цяньцю не отвечала. Она только сжимала челюсть, и по шее катилась капля пота, и Ци Жун наклонялась, чтобы слизнуть её, провести языком по горячей коже, почувствовать под губами пульс, частый, сбивчивый. — Ты хотела меня, — шептала Ци Жун, двигаясь быстрее, вжимаясь в подушку, чувствуя, как напряжение снова нарастает внизу живота, как всё тело становится одним сплошным нервным окончанием. — С первого взгляда. Я видела. Ты хотела меня так, что не могла дышать. Она кончила с резким, рваным выдохом, впиваясь зубами в подушку, чтобы не закричать. Тело выгнулось, свело судорогой на пару долгих секунд, а потом отпустило, оставляя дрожать в изнеможении. Ци Жун лежала, раскинувшись, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Подушка под ней была мокрой, и простыни тоже, и вообще она выглядела как жертва кораблекрушения. — Это самый позорный день в моей жизни, — сказала она потолку. Но ей хотелось, чтоб Цяньцю тоже думала о ней. Чтобы у неё начался самый дикий гон, а на руках были мозоли далеко не от теннисной ракетки. Ци Жун хотела, чтобы Лань Цяньцю страдала также, мучалась, представляла. Выудила у Се Лянь её номер. Рассказала бы по чёртовому телефону, как сильно хочет. Ци Жун бы поставила звонок на громкую связь и слушала внимательно. Там бы была отчаянная мольба? Или грязное, присыпанное сексом, раздражение? Ци Жун представила это. Как телефон, откинутый куда-то на кровать завибрировал. Как она поднимает звонок от неизвестного абонента. Но звонок не поступал. Ци Жун зажмурилась и представила. Голос Лань Цяньцю был бы хриплый. В нём слышалось бы желание. Ци Жун бы не ответила. Сначала. Она бы смотрела на экран, чувствуя, как сердце пропускает удар, и ждала. Заставляла ждать. Пусть эта альфа слышит гудки, пусть думает, что та, кого она сбила с ног в коридоре, теперь игнорирует её, потому что занята чем-то более важным, чем… Звонок бы оборвался. И через три секунды — снова. Тот же номер. Ци Жун бы ответила со второго раза. — Ты такая шалава, Ци Жун, — это сказала уже не Лань Цяньцю в её голове, а она сама. Словно приступ трезвости в пьяном угаре. Она схватила телефон, выключила его, швырнула в полку ближайшей тумбочки, натянула одеяло до подбородка и постаралась уснуть. Это уже шизофрения какая-то, а не влажные фантазии. Серьёзно.