Хрупкая материя скорости.

Шанхай встречал их промозглой сыростью. В марте здесь должно быть теплее, но 26 год казалось решил переписать все законы физики, климата и черт формулы в том числе. Новые машины, ради которых команды убивались всю зиму, выглядели на трассе чужеродно. Они были шире, агрессивнее в линиях из-за активной аэродинамики, но пилоты их ненавидели. Говорили, что это машины-монстры: на прямых ты открываешь крылья и летишь, но в поворотах они теряли сцепление, словно коровы на льду. Оскар сидел на скамейке в глубине боксов подальше от суеты механиков, копающихся в переднем антикрыле. Он смотрел на экран телеметрии, но цифры расплывались. Он просто устал. Не физически, а морально. Машина была ужасна. Она не прощала даже миллиметра ошибки на входе, а на выходе кусалась, выкидывая пилота в стену. — Есть мысли? — Голос Ландо раздался неожиданно мягко. Он подошел бесшумно, в расстегнутом комбинезоне с каплями пота на висках. — Есть.. — не глядя на него, ответил Оскар. — Мысль о том, что эту тележку мог проектировать садист. Ландо усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. Он присел рядом. Между ними всегда было пространство: полтора метра воздуха, которое сейчас казалось ледяной пропастью. — Третья практика была дерьмом. — Ландо потер переносицу. — Я не чувствую зад. Совсем. Он живет своей жизнью. В быстрых поворотах мне приходится бороться с рулем, а не пилотировать. — Значит, ты меня понимаешь.. — сухо отрезал Оскар. — Потому что я чувствую то же самое, только ты на три десятых быстрее. Это был укол. Тихий, но болезненный. Ландо повернул голову и впервые за день посмотрел напарнику в глаза. Обычно спокойные, серо-голубые глаза Оскара сейчас отливали сталью. В них плескалась усталость пополам с раздражением. — Оскар, мы в одной лодке. Не надо начинать. — А я и не начинаю. Я констатирую факт. Машина - дерьмо. Мы - дерьмо. И если в квалификации мы не попадем в тройку, Зак снова соберет собрание и скажет, что мы недостаточно выкладываемся. Ландо промолчал, он знал, что Оскар прав. Давление было колоссальным. Новый регламент перемешал пелотон, и "Макларен", который все прочили в лидеры, вдруг оказался в середине. Китайская трасса с ее длинным прямым отрезком и специфичным первым сектором обнажила все слабые места. — Помнишь, как мы мечтали об этом? — вдруг тихо спросил Ландо. — О борьбе за титул? О том, как будем толкать друг друга вперед? Сейчас мы даже не толкаем, мы просто тонем рядом. Оскар дернул плечом, словно сбрасывая невидимый груз. — Мечты разбиваются о реальность, Ландо. Реальность такова: мы выживаем, а не гонимся. В боксах запахло жженой резиной и растворителем. Кто-то из механиков выкрикнул команду. До квалификации оставался час. Час, чтобы собрать себя заново. — Нам нужно поговорить с инженерами. — Ландо встал, разминая затекшую шею. — Попросить больше свободы в настройках баланса. Я попробую проехать по-другому в 13-м повороте, если сместить... — Ландо, остановись. — перебил его Оскар, тоже поднимаясь оказался ближе чем планировал. — Ты сейчас будешь предлагать решения? Мы перебрали уже сто вариантов. Машина не едет. Точка. И твой оптимизм меня бесит. Ландо замер. В голосе Оскара звучала та самая нота, которая появлялась редко, но метко: нота отчуждения. — То есть ты предлагаешь просто плюнуть и выйти на трассу с мыслью «все пропало»? — Ландо повысил голос, но тут же взял себя в руки, оглядываясь на механиков. — Оскар, мы напарники. Мы должны быть командой. — Мы напарники. — кивнул Оскар, и это прозвучало как приговор. — Мы напарники, которые пытаются выжать время из куска дерьма. Это не имеет ничего общего с дружбой. Или с тем... что между нами было. Повисла тишина. Гул генераторов и далекий вой мотора где-то на пит-лейн казался оглушительным. Что между нами было. Ландо сглотнул. В груди образовалась противная, тянущая пустота. Последние месяцы они действительно отдалились. Бесконечные симуляторы, перелеты, встречи со спонсорами и это проклятое чувство вины за то, что ты подводишь команду, оно выело все личное. Осталась только работа. — Ладно.. — голос Ландо сел. — Я пошел к инженерам, делай, что хочешь. — он развернулся и зашагал прочь, натягивая верх комбинезона на плечи. Оскар смотрел ему вслед. Он хотел окликнуть его. Хотел сказать, что он не это имел в виду, что он просто устал, что машина его бесит, что он злится на весь мир, но меньше всего: на Ландо. Но слова застряли в горле, как заноза. Квалификация будет провалена. Они оба это знали. Но самое страшное было не в секундах и не в позициях на стартовой решетке. Самое страшное было в том, что красный свет горел не только на табло на въезде на пит-лейн, но и где-то между ними, там, где раньше было тепло и надежно.