Хрупкая материя скорости.

Квалификация превратилась в хроники объявленной катастрофы. Оскар выехал из боксов первым, стараясь не смотреть в сторону комнаты Ландо. Внутри все было заморожено. Та холодная решимость, которая помогала ему выигрывать в младших сериях, сейчас работала против него. Она делала его бездушным, отстраненным, почти роботом. По радио голос инженера звучал встревоженно: — Оскар, трафик на выходе из тринадцатого. Осторожнее, у Ферстаппена проблемы с мотором, он медленный на линии. — Понял. — коротко бросил австралиец. Первый сектор дался ценой огромного напряжения. Машина прыгала на поребриках, задница норовила уйти в занос на выходе из второго поворота и Оскару приходилось работать руками быстрее, чем хотелось бы. Он ненавидел все. Ненавидел, когда техника не слушается, когда приходится вырывать время зубами, а не получать его за счет чистоты пилотирования. — Сектор один красный. — прилетело по радио. — Ты теряешь две десятые на выходе. — Я знаю! — рявкнул Оскар, хотя никогда не позволял себе повышать голос на команду. В этот момент в зеркалах заднего вида мелькнул знакомый оранжевый нос. Ландо догонял. Не агрессивно, но плотно. Слишком плотно для свободной практики. Оскар стиснул зубы. Ландо всегда был эмоциональным, всегда пытался давить, даже когда не надо. Сейчас это было похоже на попытку прорвать оборону. На прямой Ландо поравнялся. На соседней частоте Оскар услышал общий канал: — Оскар, дай мне чистое окно на следующем круге, у меня хороший ход. Оскар промолчал. Он просто чуть сместился в сторону, пропуская, но внутри все кипело. Хороший ход? У всех херовый ход. Просто Ландо всегда умел убедить себя в обратном, и это бесило Оскара больше всего: эта способность верить в лучшее, когда все вокруг горит синим пламенем. Ландо не понимал, почему Оскар так холоден. Он пытался достучаться до него взглядом в гараже, но напарник смотрел сквозь него. Ландо чувствовал, как между ними разрастается стена из недосказанности, и от этого руки на руле дрожали мелкой противной дрожью. — Не сжимай руль так сильно. — сказал он сам себе вслух, как учил психолог. — Дыши. Новый круг. Выезд на трассу. Шины чуть лучше держат, асфальт начинает зеленеть, но в повороте номер один машину неожиданно выкидывает наружу. Мгновенная потеря. Три десятых. — Твою мать! — Ландо ударил по рулю ладонью. — Почему она не едет?! Почему?! — Ландо, соберись. У нас есть еще два круга. Просто доставь машину в боксы, мы меняем настройки крыла, — инженер говорил спокойно, но Ландо слышал в этом спокойствии скрытую панику. Когда он заехал в боксы, Оскар уже стоял у мониторов, скрестив руки на груди. Он не обернулся. Смотрел на телеметрию Ландо и качал головой. — Вход слишком ранний. — тихо сказал он инженеру, думая, что Ландо не слышит. — Он входит слишком рано и убивает выход. — Я слышу тебя, Оскар. — громко сказал Ландо, вылезая из кокпита. — Ты хочешь сказать это мне в лицо или продолжишь обсуждать за спиной? Оскар медленно повернулся. В боксах повисла тишина, только пневматические дрели завывали где-то вдалеке. — Я говорю факты. Ты теряешь время на входе, потому что пытаешься компенсировать недостаток сцепления ранним нажатием на газ. Это не работает. Я пробовал. — О, ты пробовал? — Ландо шагнул ближе. — Ты пробовал быть пилотом, который не ноет, а ищет решения? Или ты только умеешь сидеть с кислой миной и перекладывать ответственность на машину? Оскар побледнел. Так, как умел только он когда гнев заливал лицо мертвенной белизной. — Ответственность? — тихо переспросил он. — Ты говоришь мне об ответственности? Ты, который вчера на пресс-конференции улыбался и говорил, что «мы разберемся», хотя сам не спал всю ночь, потому что понимал, что мы в жопе? Ты просто надеваешь маску, Ландо. Всегда надеваешь, а когда маска падает, остаешься ты: напуганный, злой и совершенно один. Слова ударили больнее пощечины. Ландо открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в бокс вбежал один из инженеров: — Парни, время! Выезжаем через три минуты, последний шанс пройти во второй сегмент! Они разошлись по углам, как боксеры после гонга. Ландо запрыгнул в машину, пальцы дрожали так сильно, что он с трудом застегнул ремни. Внутри все горело. Один. Он сказал, что я один. Но я не один, у меня есть он, или был… или я сам все разрушил? Последний круг квалификации стал агонией. Оскар выехал вперед, Ландо следом. Две оранжевые ракеты, несущиеся навстречу собственному провалу. Пиастри проходил первый сектор идеально. Чисто, выверено, холодно, но на входе в тринадцатый, тот самый проклятый тринадцатый, машина дернулась: сбой электроники, новый регламент с его сложными гибридными системами дал сбой. Мгновение потери мощности. Оскара выкинуло на поребрик, машину закрутило. Болид развернуло, он влетел задним крылом в барьеры. Хруст карбона, скрежет металла. Тишина в наушниках, потом вой команды: — Оскар, ты в порядке?! Оскар! — Да.. — выдохнул он, закрывая глаза. — Да, я в порядке.. Машина… машина убита. Желтые флаги. Квалификация остановлена. Для Ландо это означало конец, его круг прерван, времени на еще один не осталось. В боксах Ландо смотрел на монитор, где повторяли аварию Оскара и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не из-за квалификации. Не из-за завтрашней гонки с последнего места. Из-за того, что Оскар сейчас сидит в разбитой машине, один, посреди трассы, и, наверное, ненавидит весь мир. И Ландо не может быть рядом. Когда Оскара привезли в боксы на скутере, комбинезон был порван на рукаве, на скуле — красное пятно от удара о шлем. Он шел, не глядя по сторонам, прямо в комнату пилотов. Ландо догнал его у двери. — Оскар. — Отстань. — Нет. Ландо схватил его за руку выше локтя, разворачивая к себе. В глазах Оскара плескалась такая бездна усталости и отчаяния, что Ландо на мгновение забыл все слова. — Ты в порядке? Ты ударился? — Я в порядке, Ландо. Это просто работа. Машина разбита, завтра мы стартуем последними, сезон кончен не успев начаться. — голос Оскара был пустым. — Ты доволен? Теперь мы точно на дне. — Почему ты так со мной разговариваешь? — Ландо не отпускал его руку. — Почему ты отталкиваешь меня, когда мне кажется, я единственный, кто реально хочет тебе помочь? Оскар дернулся, пытаясь вырваться, но Ландо держал крепко. — Помочь? — Оскар рассмеялся, но смех вышел горьким. — Ты не можешь мне помочь. Никто не может. Мы пилоты, мы конкуренты, мы гонщики. Мы не созданы для того, чтобы поддерживать друг друга, Ландо. Мы созданы, чтобы убивать секунды и друг друга на трассе. — Это не так. — прошептал Ландо. — Это не так, и ты знаешь, или то, что было между нами в Мельбурне, в Монако, в Абу-Даби - это была все ложь? Оскар замер. В глазах мелькнуло что-то живое, но он тут же спрятал это глубоко внутрь. — В Мельбурне не было этого регламента. В Монако мы не разбивали машины. В Абу-Даби мы не были так… разбиты. Сейчас другое время, Ландо. Сейчас мы выживаем. — Пиастри все-таки вырвал руку и скрылся за дверью комнаты пилотов. Ландо остался стоять в коридоре, слушая, как гудит вентиляция. К горлу подступил ком. Он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. Ночью Оскар не мог уснуть. Отель в Шанхае давил своей безликой роскошью. Белые простыни, панорамные окна, за которыми мерцали огни чужого города. Он лежал на кровати уставившись в потолок и прокручивал в голове момент аварии. Снова и снова. Если бы он чуть раньше сбросил газ. Если бы электроника не сдохла. Если бы… В дверь постучали. Он не хотел открывать. Знал, кто это, но ноги сами понесли его к двери. Ландо стоял на пороге в растянутой толстовке и спортивных штанах, с красными глазами и осунувшимся лицом. В руках он держал две бутылки воды и пакет с любимым печеньем Оскара. — Ты не ужинал.. — тихо сказал Ландо. — И не пьешь воду, я видел, ты даже бутылку не взял после аварии. Оскар смотрел на него и чувствовал, как стена, которую он строил весь день, начинает трещать по швам. — Ландо… — Можно я зайду? Просто посижу. Обещаю не говорить про гонки. Не говорить про завтра. Просто… можно я побуду рядом? Оскар молча отступил в сторону, впуская его. Они сидели на огромной кровати, разделенные полуметром пространства. Ландо крутил в руках крышку от бутылки, Оскар смотрел в окно. — Я не хотел говорить тебе те слова. — вдруг произнес Оскар. — Про то, что ты один. Это было больно и подло. — Было.. — кивнул Ландо, не глядя на него. — Я просто… когда машина ломается, когда все идет не так, я не знаю, куда деть эту злость. И она выплескивается на тебя. Потому что ты ближе всех. Потому что ты единственный, кто может выдержать. Ландо поднял глаза. — А ты не думал, что я тоже устал? Что мне тоже нужно, чтобы кто-то выдержал мой гнев? Я не железный, Оскар. Я тоже ломаюсь. Оскар перевел взгляд с окна на Ландо. В полумраке номера его глаза казались огромными и бездонными. — Прости, — выдохнул он. Это было короткое слово, но в него вместилось все: сожаление о ссоре, усталость от дня, страх перед завтрашней гонкой и то самое, давно не произносимое, что жило между ними. Ландо молча подвинулся ближе. Теперь их разделяли сантиметры. — Можно? — спросил он тихо. Оскар не ответил словами. Он просто опустил голову Ландо на плечо и закрыл глаза. Так они и сидели в тишине шанхайской ночи: два пилота, раздавленных новым регламентом, злые, уставшие, но все еще здесь. Вдвоем. Ландо чувствовал, как под его пальцами медленно расслабляются напряженные мышцы плеч Оскара. Слышал его дыхание: все еще прерывистое, но уже не такое отчаянное. — Завтра будет новый день.. — прошептал Ландо в темноту. — Знаю.. — так же тихо ответил Оскар. — Но можно мы еще немного посидим? Не хочу возвращаться в реальность. — Можно. — Ландо поцеловал его в макушку. — Можно хоть всю ночь. За окном мерцал Шанхай, равнодушный к их боли. Где-то внизу, рано утром, механики будут восстанавливать разбитую машину Оскара, в здесь, в номере 181, двое гонщиков учились заново говорить друг с другом без слов.