Второй голос

Как только хозяин покинул помещение, и я мысленно просчитала до пятнадцати, ноги сами запрыгали по дубовому паркету. Я не буду ночевать в подъезде как бомж! Мне есть где жить! Да еще и где, боги! Почти центр, две спальни, гостиная, зал, бёзендорфер, ну что за удача! За считанные часы я перевезла вещи в свой новый дом. От радости я не чувствовала веса своих коробок, неслась по лестницам, пока грузчик ехал на лифте, и безумно улыбалась. Консьержка моего энтузиазма не разделяла. Каждый раз сталкиваясь с ней, я замечала, как мрачнеет её взгляд. Иногда я обеспокоено спрашивала у неё свое короткое фирменное: — Что такое? — Ничего, дитя, — небрежно бросала мне она. Пока мы с грузчиком таскали вещи, она сидела, скрючившись над своим вязанием. Спина напоминала крутой горный склон, а длинные спицы в её руках — лыжные палки, застрявшие в снегу белёсых шерстяных нитей. Когда с делами было покончено, я выпроводила помощника, щедро ему приплатив. Увидев в своих руках пятитысячную купюру, отданную мной от радости, мужчина радостно закивал и пожелал мне прожить в новом доме как можно дольше. Странное, однако, пожелание. Наверное, оценил убранство квартиры и решил, что я какой-нибудь нувориш. Разбирать вещи показалось мне занятием муторным и скучным. Поэтому я, предварительно сняв обувь и отыскав в коридоре небольшой шкафчик, раскрыла его, выискивая какие-нибудь тапки. Но! Вместо тапок меня встретила целая коллекция самых разных туфель. Да не простых, а винтажных, брендовых! Здесь были и знаменитые шанелевские лодочки с белыми носами, и какие-то кожаные балансиаги, явно очень старые судя по слою пыли, и какие-то диоровские сапожки… Нет, дорогой читатель, в моде я разбираюсь постольку-поскольку, но уж название на стельке я прочитать в состоянии. Даже если это подделка, то выглядела она нарочито хорошо, даже несмотря на слой пыли. Туфель, сапожек, ботильонов было столько, что глаза уставали созерцать эту роскошь. Только вот… Почему они здесь? Почему собственник их не забрал? Так торопился сдать квартиру? Странно это. А может быть, и вовсе забыл что этот шкаф полон такого добра? Или считает что это никому не нужные вещи? Однако среди этого многообразия форм, пахнущего кожей и сыростью, встретить самых банальных тапочек мне так и не удалось. Одни я все-таки увидела — на небольшой платформе, с каблучком, как по мне, слишком яркие, чтобы носить по дому. Только вот какие это тапки, если по фасону — самые настоящие мюли. Теперь можно обозревать новые владения. И вот, я торжественно прохожусь вдоль коридора, как росгвардеец по Красной площади. Дохожу до белой арки, ведущей в гостиную. Ох, бёзендорфер! Как жаль, что я давно перестала мечтать о карьере оперной певицы, прекратила прикасаться к клавишам даже обычного пианино, не то что такого роскошного! К горлу поступил комок. Когда-то вид инструмента навевал на меня радостное предчувствие, и сейчас, после долгой разлуки, я испытала его снова. Однако приблизившись, взглянув на клавиши, память о былом вернулась. Я сделала шаг. Отвернулась. Нет, я больше не буду к этому возвращаться. Последнее, чего бы я хотела — это снова страдать. Я осмотрелась вокруг. Справа и слева — небольшие диванчики на изогнутых ножках, с интересной цветочной обивкой, будто взятые из какого-то музея, такие же креслица — всё в светлых, пастельных тонах. Рядом столики — низкие, маленькие, резные. Их бы по-хорошему тоже в музей. А если это какая-то реплика, то как квартиру с такой мебелью можно сдавать за тридцать тысяч? Преступление. Помещение казалось вытянутым. Сверху — округлый потолок, расписанный фреской в античном стиле. Девушка с клубком, окруженная непонятными ангелочками, а где-то поодаль от неё — герой в полном облачении. Ариадна и Тесей? Как бы то ни было, при всей логичности выбора сюжета очень уж странное исполнение. Что ж, посмотрим что там дальше. Дверь справа с изогнутой металлической ручкой вела в кабинет. И он выглядел так же оживленно, как найденный мной шкаф с обувью. Казалось, что прошлый квартирант, а может быть и сам хозяин, жил и находился здесь совсем недавно. На несколько секунд мне стало боязно: вдруг здесь не стоит ничего трогать? Огромный янтарный гарнитур, полки, вся мебель здесь выглядела очень дорогой, как и в гостиной. Поистине королевский стул стоял рядом. А сам гарнитур был весь занят какими-то бумагами. Я сделала пару шагов вперед. Ноты? На меня смотрел целая стопка пожелтевших страниц. «Arie Der Pamina» — прочла я сверху. Да уж, видимо тот престарелый дядя, что оставил мне ключи, либо был педагогом вокала, либо кто-то другой, живший здесь, был связан с оперным искусством. Что ж это такое. Все навевает воспоминания. Не желая больше вовлекаться во все увиденное, я приняла решение просто лечь спать. Сегодняшняя ночь с пятницы на субботу обещала быть очень денежной, а я должна быть полна сил. В конце концов, если мне не удастся здесь остаться, нужно хотя бы постараться заработать на месяц в другой квартире. Я стремительно развернулась и направилась в спальню, что находилась напротив. Настроения рассматривать интерьер у меня уже не было, вместо этого я завела будильник и рухнула в заботливо расстеленную постель, даже не обратив внимания на уж слишком дорогие шелковые простыни. *** «Ach, — нежный летящий вздох прерывается жестким немецким «ch» — между русским х и щ- ich fühl's, es ist verschwunden…» Я не узнаю этот зал. А голос летит. Он выходит из меня, и я почти не слышу его, только тихие плачущие скрипки. Ребра сжаты корсетом, но они не нужны мне для дыхания. Дышит мой позвоночник, дышит и поет как флейта. Я слышу как каждая нота наполняется льющейся энергией, как плач обращается в мелкие бриллианты нот. Я дрожу от мысли, что в этой музыке нет места для форте. Она поется на тончайшем пиано, на таком точечном, что недостижимо при моей порочной школе. Но сейчас все иначе. Голосу будто не нужны мои команды, мои распоряжения, он просто проходит сквозь меня, и я сама теперь — и зритель, и слушатель, и артист. Я совсем не замечаю, когда звучат тромбоны, когда зал потрясает бешеная, неистовая овация. Мне кажется, что я дрожу как осиновый лист, но глядя на свои руки, я понимаю, что они совершенно свободны и спокойны. Так что же это… Я оборачиваюсь. И мои глаза, вопреки моей воле встречают взгляд некой женщины. Её кожа синяя, а глаза светятся красным. И в её руках окрававленный нож. Нож, только что побывавший в моей груди… Я вскакиваю с постели. Что за наваждение? Какого черта? На часах всего шесть. Впрочем, сейчас самое время начать собираться. Я ведь еще даже душ не принимала.