Второй голос

У меня не было сил снова восхищаться. Я спокойно стояла в роскошной мраморной ванне и наслаждалась струями отделанного золотом душа. Надо же такое придумать? Благо мыть голову не потребовалось и я, вылезшая из воды, принялась вытирать себя полотенцем. Глаза инстинктивно уперлись в зеркало — огромное, ростовое, в пафосной черной раме. Да уж, владелец этой квартирки явно был грандиозный нарцисс, как еще объяснишь подобную тягу к роскоши? Я смотрела на свои опухшие от частого ношения каблуков ноги. Ноги с синяками на коленках. И вдруг тело сотрясло осознание, что я слишком жалкая, чтобы отражаться в таком зеркале. Плечи зажались, но я быстро расправила их. Какая разница, достойна я или нет, если я уже в нем отражаюсь?! Забавно. Когда-то я была студенткой музыкального училища. Увлеченной, озабоченной своей работой, читающей каждую свободную минуту, дисциплинированной, серьезной. Такая дама, пойди она дальше, заслуживала бы не только этого зеркала, не только этой квартиры, а всего в этой жизни — потому что её внутреннее содержание само по себе было на вес золота. Сейчас же из зеркала на меня смотрела грязная барная девка, отупевшая от алкоголя и запрещенных веществ. И все же, она — не та, другая, отображалась в этом зеркале, ступала по мраморному полу, спала на шелковых простынях. Я вытерлась и отправилась копошиться в своих вещах, застрявших в коридоре. Драные колготки в сетку, короткие кожаные шорты, красный топ с непомерно широким вырезом, чокер в виде кружевной ленты. Да уж, пришедшую на просмотр культурную девочку не узнать. Сверху на шорты надеваю драные джинсы — пока я не вышла за порог дома, лучше бы никому не видеть меня такой. Макияж, как и полагается — яркий. Черный смоки, накладные ресницы, побольше хайлайтера и телесная помада — прямо в тон кожи. Благо, волосы на третий день после помывки выглядят пристойно. Выбираюсь на лестничную клетку, закрываю квартиру. И только сейчас в ладонь упирается брелок. Железный, колючий, при желании такой легко можно использовать в целях самообороны. Я стремлюсь рассмотреть его поближе. Сиднейский оперный театр. Да что же это такое? Что за наваждение? Такое чувство, будто бы эта квартира отчаянно хочет свести меня с ума вьетнамскими флешбеками. Рояль, ноты, теперь это. Впрочем, стоит ли так остро реагировать, если по-видимому здесь жил музыкант? Я быстро спустилась. Запахи остались теми же, что и при моем дневном визите — курево, сырость, духи. Только вот, между давно знакомыми нотами прослеживались какие-то новые. Зловонные. Пахло не канализацией, и не пищевыми отходами, скорее какой-то травой, терпкой, неприятной, название которой я никак не могла припомнить. Последний раз я столкнулась с этим запахом в детстве, в деревне, когда моя бабка-травница развешивала по стенам своей хижины здоровенные пучки сушеных растений. И что оно здесь делает? Шагаю вниз. Быстро, насколько это возможно. Благо идти до работы совсем недолго — час, и я на месте — в NN. А там меня уже ждет целая орава пьющих гостей. *** Смена прошла сносно. Я еле тащила ноги до такси, вызванного мной минут тридцать назад. Рафик, так звали водителя, который всегда таксовал по центру и периодически подбрасывал меня ночью до дома, просигналил мне раз шесть, прежде чем я сообразила куда идти. В стаканчике для кофе у меня уже плескался «подгон» на остаток утра — белый русский. В голове тихо: ни шороха, ни мысли, ничего. Устала, пьяна, валюсь с ног. — Раф, спасибо, друг, — монотонно без пауз вымолвила я, падая в салон потрепанной бэхи — У меня теперь адрес новый, — собирая мозги в кучку, вспоминаю свое новое место жительства и сообщаю ему как можно четче. — Неужели в кое-то веке уедешь к гостю, — усмехнулся азербайджанец — А я говорил, взвоешь от такой жизни… — Да что ты понимаешь, — закатила я глаза, уже отпивая коктейль — Я теперь живу там. Снимаю. — А почему я тебя за 300 рублей продолжаю довозить объяснишь? — Нет. Разговор плавно перетек на самого Рафика. Он в очередной раз жаловался, что доставлял до дома пьянчуг, которых я напоила, рассказывал, сколько сейчас стоит чистка салона и как ему надоели армянские таксисты. Удивительно, но про квартиру больше не спрашивал — тема прошла мимо, хотя я ожидала обратного. — Приехали, — кашлянул он — За сколько снимаешь тут? — Тридцать, — спокойно ответила я, открывая дверь. — Да ну нахер… Шутишь. — Шучу. Я выпорхнула из автомобиля, а Рафик просигналил мне еще пару раз, прощаясь. Славный все-таки малый. На улице было уже так светло, что солнце слепило глаза. Вот он — верный сигнал к тому, что пора укладываться в постель. Я вломилась в квартиру вихрем. Мое раболепие перед роскошью теперь уступило место простой пьяной усталости. Разулась, пошла на диванчик в гостиную, уставилась в стену. Достала из пачки чапмана длинную, изящную сигарету. — Заебло, — проговорила я вслух, будто обращаясь к квартире — Да, здесь слишком роскошно для такой как я, но мне это все еще по карману, буду вести себя как захочу. Смазанная помада окрасила фильтр красным. Тушь осыпалась на лицо. Отчаянно захотелось заплакать. Сколько времени у меня уже нет дома? Я не знаю. Воспоминания сами поплыли перед глазами, без спроса, без посторонней помощи. В своем селе под Краснодаром я была звездой. С пяти лет — на фортепиано, с двенадцати — пела. Конкурсы, концерты, постоянные пропуски школы… Все могло бы быть хорошо, если бы я не решила уехать в Москву. В краснодарском колледже искусств меня уже ждал замечательный педагог, однако я отказалась от него, потому что меня позвали выше. Тут-то мои зубки и дали трещину, слишком большой кусок мне пророчили проглотить. Да что вспоминать? Я посмотрела на рояль. На его оскаленную пасть с белыми зубами-клавишами, такую притягательную, такую зовущую. Да что толку? Я не смогу. И все же нечто берет надо мной верх. Я вламываюсь в кабинет, хватаю пожелтевшие, полуистлевшие ноты Памины и сажусь на банкетку. Сгорбленно, скрючено, мой школьный педагог бы уже ударил меня за такое линейкой. Еще и за то, что ноги я скрестила, как будто страшно хочу в туалет. Я могла не играть эти пять лет. Могла не садиться за инструмент, не гладить клавиш, не думать о мешочке в руке, не скруглять длинные пальцы. Но навык не пропьешь. Трясущиеся от алкоголя руки никак не помешали мне взять первый аккорд. Восьмая-пауза-восьмая… И первая «ре» звонким выдохом пронзила пространство. Я вздрогнула. Голос был не мой, чей-то другой, незнакомый. Внутри была какая-то свобода, та самая, что была для меня недостижима. Но я не пела. Вступил кто-то другой, я успела только вздохнуть. Я встала из-за рояля, шатаясь прошла взад-вперед. Нет, здесь никого не может быть. Наверное, показалось? Так или иначе, это была дурная затея. Приму душ и лягу спать. *** Опять. Что это за зал? Уж слишком знакомым выглядит. Но раньше я смотрела на него только на картинках. Метрополитен? Нет, это же опера Гарнье! Все ряды заняты, ложи... Дирижер выжидающе смотрит. Некто схватил меня за руку. Холодные, скользкие от пота пальцы, повеяло сыростью, камнем, золой… «Der Hölle Rache… — раздалось прямо под моим ухом — kocht in meinem Herzen». Я оборачиваюсь и вижу перед собой высокую, вытянутую как статуэтку, женщину. Её лицо раскрашено серым, глаза густо подведены черными тенями, так сильно, что белки кажутся сверкающими обломками фарфоровой посуды. Ноты летят одна за другой, как молнии на ночном небе. В одной руке она сжимает кинжал — холодный, как безнадежность, другой же трясет меня за плечо. Да, точно, в этой сцене одна должна убедить меня убить Зарастро. К горлу подкатывается комок, она нависает надо мной в своем сверкающем синем платье, устрашающе выкатывая глаза. А я стою не в силах двинуться. Что-то шепчет «ты должна сейчас упасть, должна плакать и умолять, а ты стоишь как бревно! Ты просто никудышняя актриса!». А сил двинуться как не было, так и нет. Да что за проклятое наваждение… — Снимите эту идиотку со спектакля! Женщина, что стояла рядом с занесенным надо мной кинжалом прерывает выступление, чтобы высказать мне пару ласковых. Нет, на спектаклях такого не бывает. Но почему зал полный? Я оглядываюсь и замечаю, что вокруг пусто. Только пара человек в центральной ложе. И почему она говорит на русском? Мы же в опера Гарнье, или где? — Вы слышите, слышите?! Здесь же даже петь не надо, нужно всего лишь реагировать, а она не в состоянии! Ни дирижер, ни массовка сзади на её слова не реагировали. Я же взирала на происходящее с молчаливым ужасом. Повернула голову, снова посмотрела в белые белки её глаз. — Никчемная! Как ты получила эту роль?! Переспала с директором?! Черт бы тебя побрал! Прежде чем я успела понять что происходит, шею пронзила резкая боль. Я пыталась закричать, но не смогла издать ни звука. Это ведь просто сон, пора просыпаться! Приснится же такое! Но наваждение не отпускало. Я стояла как вкопанная, чувствуя, как по телу стекает горячая, густая, как вишневый сироп, кровь. Видела, как в руках у Царицы Ночи раз за разом появляется кинжал, и она наносит новые удары. В грудь, в ребра, в живот, а я стою. Чувствую, как больно, но не умираю. Но у меня нет сил больше бояться. Если этот сон — вечная мука, где меня будут резать, пускай. И в эту секунду я чувствую, как наконец обретаю контроль над телом. Вместо того, чтобы выхватить у безумной женщины, годящейся мне в матери, кинжал, я только нагло улыбаюсь. — Допустим, мне больно, получила, что хотела?! — кричу я, слушая отзвуки пустого зала — Могла бы уже убить, я слишком устала здесь стоять. Царица Ночи отшатывается. В её глазах замешательство. Должно быть, она ждала что я буду послушной марионеткой. Или что я буду кричать, бояться, умолять её прекратить. Она отходит, и кинжал глухим стуком падает к полам её платья. А я, окрыленная способностью двигаться, будто перестаю чувствовать боль. Оглядываю свои руки, укрытые кружевными перчатками, серые блестящие оборки платья. Подумать только, а я ведь мечтала в детстве… Не об этом театре, конечно, и не о Памине, но о том, чтобы оказаться вот так, в костюме, перед оркестром, чтобы вдохнуть этот аромат предвкушения перед премьерой! Странная женщина больше не занимает меня. Я приподнимаю полы платья, и лицезрею серебрянные туфельки, обшитые стразами. Они выглядят как волшебные, будто сошедшие со страниц сказки. Я не в силах оторвать глаз… И снова жгучая боль. Теперь в спине. Кажется, она не выдержала моего спокойствия и решила со мной закончить.