Трость и перчатки

Тени в комнате №307 сгущались, но Ник не зажигал свет. Он лежал на спине, уставившись в потолок, где узор из трещин складывался в знакомый, мучительный образ: профиль мистера Брукса. Воздух был наполнен тишиной и тяжёлым, сладким ароматом разбитых недавно духов, запах, въевшийся уже, казалось, навсегда. Его пальцы бессознательно скользнули по груди, следуя пути воображаемого прикосновения, властного, но полного скрытой нежности. Он представлял себе руки Брукса в изящных замшевых перчатках, что с такой отточенной грацией сжимали рукоять трости. Сильные, с длинными пальцами и проступающими венами на тыльной стороне, руки, знающие толк и в наказании, и, как шептались редкие бесстыжие сплетники, в неслыханной ласке. Мужской колледж Святого Альбана, где учился Ник, славился своей строгостью. Представители самых влиятельных семей стремились отправить сюда своих отпрысков, дабы те обрели не только академические знания знания в области права, богословия и философии, но и безукоризненные манеры, железную дисциплину и тот особый лоск, что отличает элиту от просто богатых. За старинными, покрытыми плющом стенами царил незыблемый устав, регламентирующий всё от длины рукава до мыслей перед сном. Студентам предоставлялись индивидуальные комнаты, как у Ника, что считалось не роскошью, а необходимостью для углублённого отсечения пагубного влияния соседей. Но эта уединённость подразумевала тотальный контроль. Любая форма чувственных удовольствий строго запрещалась. Возможно кому-то из студентов удавалось скрыть интрижки, Нику же не повезло. Его объектом желания стал человек, стоящий по ту сторону этой системы. Комендант был настоящим надзирателем, хранителем правил. Влюбиться в него значило обречь себя на абсолютную невозможность, на внезаконность. Мечтать о нём было верхом безумия и самым горьким нарушением всех возможных правил. Мистер Брукс был... Нику не хватило бы слов, чтобы его описать его, от чувства восторга и паники, что он ощущал видя строгого коменданта. Мужчина лет тридцати, с лицом, будто высеченным из мрамора, жёсткий волевой подбородок, прямой нос, хищные дуги бровей над пронзительными, холодными глазами. Его фигура, высокая и атлетично сложенная, всегда была облачена в безупречно сидящие сюртуки из чёрного сукна, подчёркивавшие ширину плеч и узость талии. Для всех он был строгим, неумолимым комендантом, хранителем Устава. Но только Ник видел его другим, демонически обольстительным. В его холодной улыбке читалось обещание не только боли, но и порочного, всепоглощающего наслаждения, низкий, бархатный голос на вечерних проверках заставлял сердце Ника сходить с ума и пытаться покинуть грудную клетку. Мистер Брукс был его болью, его стыдом и самым большим и постыдным желанием. Ходили слухи, что несколько лет назад мистер Брукс состоял в браке. Брак был коротким и закончился тихим, но бесповоротным разводом без объяснения причин. Эта тень прошлого лишь добавляла ему таинственности и в глазах Ника делала его ещё более недосягаемым и манящим — трагический, одинокий дух с мрачной печатью прошлого. Учёба, некогда дававшаяся Нику легко, теперь стала фоном для навязчивых фантазий. Сидя на лекциях по истории этических учений, он вместо конспектирования тезисов о добродетели выводил на полях пером бесконечные завитки, невольно копируя манеру подписи Брукса на служебных документах. На собраниях по дисциплине, где обсуждали контроль над чувственными желаниями, его мысли неизменно обращались к тому, как трость в руках коменданта наказывает плоть провинившихся. Он ловил каждый его взгляд в столовой, каждый случайный звук его шагов в коридоре, храня эти моменты как реликвии. Порой ему доводилось быть случайным свидетелем наказаний, которые Брукс проводил лично. Ник замирал в нише у лестницы или притворялся, что роется в почтовых ящиках, украдкой наблюдая, как Брукс тростью сёк какого-нибудь провинившегося студента. Он помнил одного студента, рослого атлета, который, сгорбившись и держась за щиколотки, громко, на весь холл, всхлипывал под точными, хлёсткими ударами. Ник видел, как краснели и покрывались багровыми полосами его упругие ягодицы, как мускулы дёргались от рыдания. И он видел лицо Брукса — абсолютно спокойное, сосредоточенное, почти отрешённое, в котором читалась холодная, безличная упёртость палача, выполняющего свою работу. Но только Ник замечал при этом жаркий потаённый его блеск тёмных глаз. Высшее существо, вершащее суд. От этого зрелища у Ника перехватывало дыхание, а внизу живота разливался горячий, стыдный трепет. Он ловил себя на мысли, что завидует тому студенту, что мечтает оказаться на его месте, почувствовать на себе эту карающую, очищающую силу. Самой страшной тайной Ника была та ночь. Во время ужина, опьянённый смелостью от пары глотков украденного у сторожа вина, он пробрался в личные апартаменты Брукса, скрытые в восточном крыле общежития. Дверь была приоткрыта. И он увидел. Мистер Брукс стоял спиной, снимая сюртук. Затем — рубашку. Оголилась спина, сильная, но аристократически тонкая, испещрённая тонкими серебристыми шрамами — Ник гадал, в каких сражениях он мог их получить. Брукс повернулся, и Ник замер, увидев торс с очерченным рельефом и властный, тёмный взгляд, устремлённый в пустоту. Потом раздался тихий, леденящий душу вопрос: — Кто здесь? И Ник, задыхаясь от ужаса и восторга, бросился бежать, замеченный, но не узнанный. Это воспоминание заставляло его плохо спать ночами. Иногда, как сейчас, его руки сами находили путь вниз, под простыню, и он, закусывая губу, чтобы не издать звук, предавался греху рукоблудия, представляя, что это не его пальцы, а Брукса, и взгляд — тяжёлый, проникающий, всевидящий, следит за этим действом. Он представлял, что его наказывают. Что сильные руки сжимают его запястья, что низкий голос читает ему проповедь о распутстве, а потом… Потом он замирал на краю, его тело содрогалось в немом крике, и волна стыда и блаженства накатывала, оставляя после себя лишь липкий холод и опустошение. Он ненавидел себя за эти слабости. Ненавидел Брукса за ту власть, что тот над ним имел, даже не подозревая. Он знал, что вечером мистер Брукс будет проводить обход. И Ник уже мысленно репетировал каждое своё движение, каждую фразу, надеясь, пусть на миг, привлечь к себе внимание коменданта, а лучше — тот самый, тёмный, заинтересованный взгляд того, кого он видел лишь раз в полумраке комнаты. Он мечтал быть достойным его внимания, даже если это внимание будет выражено болью. Он перевернулся на бок, прижав горящий лоб к прохладной стене. Где-то вдалеке прозвучал удар колокола, возвещающий о начале вечерней молитвы. Скоро обход. Скоро он снова увидит его. И эта мысль заставляла кровь бежать быстрее, смешивая страх и желание в один вихрь, от которого кружилась голова. Стук в дверь. Ник сразу же вскочил с кровати, от удивления чуть не ударившись коленом о стол. — Николас, я к тебе, — раздался бархатный голос. Дверь открылась, на пороге стоял мистер Брукс. Он вошёл, играя тростью в тонких пальцах, сел на стул. Посмотрел пристально, долго и внимательно. Ник стоял около кровати, вытянувшись в струну, стараясь держаться спокойно, но его сердце колотилось, как бешеное, а руки чуть подрагивали. Он старался смотреть коменданту прямо в лицо, но взгляд непослушно устремлялся в пол или на пальцы вокруг набалдашника трости. — Николас, твои соседи жаловались, что из этой комнаты вчера раздавались стоны, — вдруг сказал Брукс, глядя на Ника с лёгкой усмешкой. Ник почувствовал, как горит лицо. Это была ложь. Он умел сдерживать стоны, в чём был уверен, да и соседи вряд ли бы так его подставили. Но невозможно было оставаться спокойным под взглядом этого человека. Ник сглотнул, борясь с желанием начать извиняться, но силой воли заставил себя посмотреть в ответ прямо, не мигая. — Нет, сэр, они ошибаются, сэр, — ответил он так спокойно, как только умел. Голос чуть подрагивал. — Дай честное слово, и я просто уйду, Николас. Ты примерный студент, преподаватели никогда не жаловались. Ник колебался секунду, сжимая кулаки под рукавами рубашки. Он мог дать честное слово, не соврав: стонов точно не было. Но тогда Брукс уйдёт и всё закончится. — Я не могу дать вам слова, — ответил Ник упавшим голосом. — Я услышал всё, что хотел, — ответил комендант, встал, покинул комнату. Дверь за ним тихо закрылась. Ника трясло, он медленно осел на кровать, уткнувшись лицом в ладони. Брукс догадался... Ника накажут. Ужас и стыд смешались с томительной дрожью, пробежавшей по телу. *** Это был вечер следующего дня. Воздух в комнате Николаса был густым и спёртым, пропитанным запахом старой бумаги, воска для полов и ненавистных духов, смесь сандала, амбры с нотами шоколада. Последний солнечный луч, пробивавшийся сквозь запылённое окно в свинцовой раме, выхватывал из полумрака частицы пыли, танцующие над кроватью. Ник стоял по стойке смирно на потёртом паркете, вцепившись ногтями в ладони до боли, которая была сейчас единственной гранью между ним и безумием. Его стройная, подтянутая фигура, обычно вызывавшая взгляды восхищения на балах, сейчас ощущалась неуклюжей и беззащитной. В свои двадцать лет он обладал той юношеской красотой, что балансирует на грани между отрочеством и зрелостью: высокий, с ясными чертами лица, тёмными волосами, падавшими на лоб, и телом, выточенным занятиями фехтованием. Но сейчас его красота была мишенью, делая унижение ещё более острым и заметным. Перед ним, загородив дверь, высились три чёрные фигуры. Мистер Брукс занимал центральное положение. Его руки в замшевых перчатках были спокойно сложены за спиной, но в каждой мышце чувствовалась готовность к действию. От одного его вида в горле Ника пересохло. Брукс смотрел на него с таким выражением лица, будто знал о самых стыдных чувствах юноши. Рядом с ним нервно переминался с ноги на ногу его заместитель, мистер Хиггинс, — субтильный молодой человек с влажными глазами и вечно подрагивающими пальцами, их он спрятал за спиной. И завершал группу комиссар по нравственности, Плимсол, худой, как щепка, с лицом аскета и стеклянным взглядом за очками в тонкой золотой оправе, ему было около сорока. Его Ник практически не знал, видел мельком, когда он читал ежегодную лекцию о нравственности и морали. Его длинные, костлявые пальцы перебирали страницы увесистого устава. Причина этого инквизиционного сборища была ничтожна и чудовищна — крошечное, подсохшее пятнышко на шерстяном одеяле цвета лазури. — Устав колледжа, пункт седьмой, подпункт четвёртый, — голос Плимсола был сухим, как шелест бумаги, лишённым всяких интонаций. — "Всякое неестественное, нецелевое и безнравственное расточение семени, не направленное на чадородие в лоне законного брака, есть грех, подрывающий устои и дисциплину" . — Я не делал этого, — выдавил сквозь стиснутые зубы Ник. Голос его, к собственному ужасу, дрогнул. — Это… возможно, капля молока. Я беру иногда молоко в комнату, чтобы выпить на ночь. Мистер Брукс сделал медленный, тяжёлый шаг вперёд. Скрип его подошв по полу прозвучал тревожно и удивительно громко. Он наклонился, и Ник почувствовал запах его одеколона — холодный, древесный, с нотками табака. Его взгляд, тёмный и пронзительный, перешёл с одеяла на пылающие щёки юноши. — Молоко, Николас? — Брукс усмехнулся, и в уголках его глаз залегли холодные морщинки. — Консистенция не та. И запах… он весьма своеобразный. Узнаваемый. Внутри Ника всё оборвалось и затрепетало одновременно. Этот низкий, властный голос, этот аналитический, почти хищный интерес к столь постыдной теме вызвали в нём не только страх, но и предательскую волну жара, разлившуюся внизу живота. — Для протокола требуется окончательная ясность, — отчеканил Плимсол. — Необходима процедура визуального осмотра на предмет физических свидетельств недавнего греха. Волна жгучего, сладкого ужаса накатила на Ника, сдавив горло. Он инстинктивно отступил, но наткнулся на свою кровать, замер. Ловушка захлопнулась. — Сними жилет и рубашку, — скомандовал Брукс, в его голосе была спокойная, не терпящая возражений уверенность. В ней сквозило заинтересованное любопытство, которое Ник явно чувствовал, либо хотел чувствовать в Бруксе. Пальцы Ника, непослушные и ватные, с трудом расстегнули пуговицы жилета, затем — манжеты и воротник рубашки. Ткань, тонкий лён, с шорохом соскользнула с его плеч. Прохладный воздух комнаты обжёг оголённую кожу, покрытую мурашками. Трое мужчин молча взирали на него. Взгляд Брукса был тяжёлым, осязаемым, словно прикосновение. Он изучал его тонкую грудную клетку, впалый живот, ключицы, выступившие под бледной кожей. И под этим взглядом Ник таял, чувствуя, как стыдный огонь внизу живота разгорается в настоящий пожар. — Брюки, — последовала следующая команда. Сердце Ника колотилось где-то в горле. Он медленно, почти ритуально, расстегнул пуговицы. Шорох сукна о бёдра прозвучал оглушительно громко. Он наклонился, чтобы стянуть брюки, чувствуя, как горит каждый дюйм кожи, обращёный к ним. Он замер в одном лишь белье — длинных панталонах из тонкого белого полотна, которые теперь отчаянно выдавали его предательское состояние. Комиссар Плимсол прищурился. Мистер Хиггинс отвернулся, делая вид, что изучает корешки книг на полке, но его уши пылали багрянцем. Мистер Брукс не отводил глаз. Его взгляд скользнул вниз, задержался на тонкой вздыбленной ткани, и Нику показалось, что он видит едва заметную усмешку в уголках его строгого рта. — И панталоны, — прошипел Плимсол. — Осмотр должен быть полным. Ник закрыл глаза. Мир сузился до гула в ушах и бешеного стука сердца. Он ненавидел их. Ненавидел эти стены, эти душащие правила. Но в самой глубине этого ненавистного вихря бушевало нечто иное — острый, пьянящий восторг от собственного бессилия, от этой выставленной напоказ уязвимости. Он медленно, с наслаждением отчаяния, стянул последнюю преграду. Ледяной воздух комнаты обжёг его целиком. Он стоял, опустив голову, но уже не только от стыда, а от сокрушительной власти над собой. Его тело, предательское и откровенное, не лгало. Первым приступил комиссар Плимсол. Его движения были выверены, механичны. Он надел тонкие кожаные перчатки. Холодные, сухие пальцы взяли кисть Ника, перевернули её, начали методично ощупывать ладонь и пальцы. — Осмотр на предмет возможных мозолей или потёртостей, — безжизненно констатировал он, проводя подушечкой пальца по линиям на руке Ника. Его прикосновение было клиническим, бездушным, и этот контраст с пылающим, живым телом Ника сводил с ума. — Видимых следов нет. Переходим к осмотру гениталий. Ник зажмурился, ожидая. Плимсол присел на корточки. Ледяное прикосновение перчаток скользнуло по его напряжённой, горячей плоти, и Ник с трудом подавил предательский стон. — Обратите внимание. Покраснение здесь может служить косвенным свидетельством. Волна жара прокатилась по Нику. Он задержал дыхание, с ужасом и надеждой ожидая продолжения. Руки комиссара отпустили его. Ник стоял, дрожа, чувствуя, как по его внутренней поверхности бёдер стекает капля пота. — Физические признаки неоднозначны, — произнёс Плимсол, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Эрекция могла быть спровоцирована стрессовой ситуацией. Покраснение — трением грубой ткани. Брукс, не сводивший с Ника тяжёлого, изучающего взгляда, медленно обошёл его, остановившись сзади. Его дыхание, тёплое и влажное, коснулось затылка Ника, заставив его вздрогнуть. — Не-од-ноз-начны, — медленно, с наслаждением растягивая слово, повторил Брукс. В его голосе звенела твёрдая, властная сила. — Следовательно, требуется окончательное, неопровержимое доказательство. Процедура семь-четыре-два. Ник резко обернулся, инстинктивно прикрываясь руками. Сердце замерло и застучало дикий ритм. Он знал. Все студенты знали об этой процедуре. Легенда, передаваемая шёпотом в тёмных коридорах, страх каждого студента и самая сокровенная и постыдная фантазия Ника. И сейчас она воплощалась в жизнь. — Нет… — вырвалось у него, но в этом отказе была неуверенная мольба. — Вы не можете… — Можем, — отрезал Брукс. Его голос был тихим, но от этого звучал весомее. — Устав, пункт 7.4.2. "В случае недостаточности визуальных свидетельств, комиссия уполномочена потребовать проведения сравнительного анализа биоматериала in situ". — Я не буду! — попытался бунтовать Ник, но его ноги подкашивались, а в паху пульсировало влажное, тёплое безумие. Он много раз представлял это. Брукс приблизился вплотную. Его лицо было так близко, что Ник видел мельчайшие прожилки в его радужках, чувствовал тепло кожи. — Ты сделаешь это, Николас. Добровольно. Или мы прибегнем к вспомогательным средствам. Уверяю, этот вариант тебе понравится куда меньше. Это займёт всего минуту. Докажи нам, что мы ошибаемся, он хищно усмехнулся, — или подтверди нашу правоту. Отказ вёл к немедленному и суровому наказанию. Согласие — к немыслимому, желанному унижению. Слёзы выступили на глазах Ника, застилая взгляд. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Плимсол указал на кровать тонким, костлявым пальцем. — Расположитесь удобно. Мы должны наблюдать процесс для фиксации в протоколе. Ник, как во сне, опустился на край своей постели. Дерево кровати жалобно скрипнуло. Трое мужчин встали перед ним полукругом. Хиггинс, багровый, уставился в пол. Плимсол с холодным любопытством приготовил небольшой стеклянный сосуд. Брукс скрестил руки на груди, его взгляд был тяжёлым, влажным, пронизывающим насквозь. Пальцы Ника дрожали. Воздух обжигал кожу. Он ненавидел их. Он обожал их. Он обожал себя в этой роли — грешника, выставленного на позор. Его тело, ведомое тёмным, стыдным инстинктом, откликалось на этот приказ. Страх, стыд и дикое, всепоглощающее возбуждение смешались в один сладостный, невыносимый клубок. Он закрыл глаза, погружаясь в пучину момента, отдаваясь ему целиком. — Приступайте, — скрипуче напомнил Плимсол. Тихий, влажный звук наполнил комнату, показавшись Нику самым громким и развратным звуком на свете. Он делал это уже не по принуждению, а с отчаянным, животным рвением, чувствуя на себе их взгляды — холодный, оценивающий, голодный. Он слышал их сдержанное дыхание, и это подстёгивало его, заставляя двигаться быстрее, отчаяннее. Внезапно Брукс усмехнулся. Ник вздрогнул, ощутив новый, ослепительный прилив жара. Его собственное дыхание стало срываться на прерывистые, стыдные всхлипы. Унижение достигло своего пика, и именно это парадоксальным образом и толкало его к краю. Он уже не пытался сдержаться, его тело больше ему не подчинялось. — Кажется, приближается кульминация, — заметил Брукс, и в его голосе прозвучало неприкрытое, сладострастное удовлетворение. — Обратите внимание на усердие, на уверенность движений. Теперь сомнений не остаётся, юноша занимался этим и раньше. Волна накрыла его с головой — короткая, ослепительная, выжигающая всё на своём пути и оставляющая после себя блаженную, опустошённую негу и липкое тепло на животе. Он застонал. Послышался звук открываемого стеклянного сосуда. Холодное прикосновение шпателя. Довольное урчание Плимсола. — Образец получен. Приступаем к сравнению. Ник лежал на спине, раскинув руки, не в силах пошевелиться, полностью опустошённый и невыразимо удовлетворённый. Он слышал, как они отошли к столу, слышал шёпот, звяканье стекла. Голос Плимсола прозвучал чётко и сухо: — Полное совпадение. Консистенция и запах идентичны. Более того, свежесть образца указывает на недавнее… действие. В соответствии с протоколом семь подпункт шесть, перед определением меры пресечения, требуется ректальный осмотр. Наличие признаков анальной мастурбации ужесточит наказание. Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые. И по расслабленному, влажному телу Ника прокатилась новая, огненная волна вожделения. Ещё глубже. Ещё унизительнее. — Перевернитесь на живот. Примите коленно-локтевое положение, — прозвучал бесстрастный голос Плимсола. В его руках уже были два флакона: со спиртом и с маслом. Ник перевернулся с почти животной грацией, с наслаждением подставляя свою уязвимость, в это время Плимсол обрабатывал руки. Ник встал на колени, прогнул спину, чувствуя, как холодный воздух касается его самого сокровенного места. Мистер Брукс приблизился. Его твёрдые, сильные руки в перчатках легли на бёдра Ника, нежно, но неумолимо фиксируя его в позе и немного раздвигая ягодицы. От этого властного прикосновения всё внутри Ника затрепетало. — Рекомендую не сопротивляться, — сказал Плимсол, смазывая пальцы. — Это вызовет боль. Ледяная капля масла вызвала судорожный, сладостный вздох, когда палец скользко коснулся его ануса. Ник вцепился пальцами в грубую шерсть одеяла, уже не пытаясь уйти, полностью отдаваясь проникающему, исследующему прикосновению. Палец Плимсола был методичным, холодным и безжалостным. — Напряжение присутствует, но тонус сфинктера несколько ослаблен, — констатировал комиссар, и его слова звучали для Ника как самая развратная лесть. — Может указывать на регулярную практику. Мистер Хиггинс, ваш осмотр для подтверждения. Хиггинс, дрожа, обработал руки. Его прикосновение было нервным, неумелым, и эта неуверенность была пыткой слаще любой грубости. Он был смущён больше Ника, это тешило самолюбие последнего. Наконец Брукс снял перчатки, обработал спиртом ладони. Он не торопился. Его взгляд буравил Ника, видел его целиком. — О, да, — тихо, почти ласково прошептал Брукс. Его палец, более уверенный, вошёл глубже, растягивая, заполняя, и Ник застонал уже открыто, откинув голову назад. — Определённо растянут. Выводы комиссара абсолютно верны. Они отошли для совещания. Ник остался на коленях, опустив голову, чувствуя, как по внутренней стороне его бёдер медленно стекает масло. Он пребывал в блаженном, опустошённом оцепенении и сладкой тревоге от предстоящего наказания. — Вина полностью доказана по всем пунктам, — голос Плимсола прозвучал безразлично сухо. — Наказание: порка. Встаньте, Николас. Ника подняли за руки. Его тело было ватным, послушным, полностью лишённым воли. Ему набросили на плечи рубашку, но брюки и панталоны оставили на полу. Стыд и предвкушение жгучей смесью бродили в его крови. — В коридор, — скомандовал Брукс, распахивая дверь. Прохладный воздух коридора обжёг пылающую кожу. Где-то щёлкнул замок, значит кто-то наблюдал из-за двери. Возможно, все наблюдали, в этом и была цель смены дислокации. Ника подвели к голой стене напротив его комнаты. Первым взял орудие Плимсол. Это был плоский деревянный паддл с отполированной до гладкости поверхностью. Плимсол подошёл сзади. — Десять ударов, — объявил он. Ник наклонился, ухватившись за щиколотки. Первый удар раздался глухим, влажным хлопком. Боль была резкой, разливаясь по коже горячей волной, но не проникала глубоко. Второй, третий... Плимсол бил методично, без злобы, но и без малейшей жалости. Каждый удар паддла покрывал ягодицы ровным, жгучим румянцем. Ник всхлипывал, жмурясь, пытаясь уйти в себя от этого холодного, безликого насилия. Но затем его взгляд, затуманенный слезами, упал на мистера Брукса. Тот стоял напротив, небрежно прислонившись к косяку двери, скрестив на груди руки и смотрел в глаза Нику. Его тёмный, тяжёлый взгляд был полон какого-то невыносимо глубокого, понимающего интереса. Он видел каждое содрогание, каждую слезу, каждый предательский румянец на щеках. И в этом взгляде было понимание того, кто Ник есть на самом деле, и принятие этого. Под этим взглядом боль от ударов Плимсола преобразилась, стала нитью, связывающей его унижение с властью Брукса. Ник ловил его взгляд, ища в нём спасение и невысказанное повеление терпеть дальше. И он терпел, замирая между ударами, чтобы не потерять этот зрительный контакт. — Десять, — отчеканил Плимсол и отступил, с видом человека, выполнившего неприятную, но необходимую работу. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Ника. Его ягодицы пылали. Затем с места сдвинулся Брукс, встал за спиной Ника, и юноша замер, чувствуя его приближение спиной, каждым нервом. Но Брукс не начал сразу. Он остановился так близко, что Ник почувствовал тепло его дыхания. — Остальные двадцать, Николас, — его низкий голос прозвучал прямо у уха, заставляя Ника вздрогнуть, — будут другими, тростью. Глубже и гораздо больнее. Они — от меня. Ты готов их принять? Голос Брукса был тихим, но каждое слово врезалось в сознание как лезвие. Это был не риторический вопрос, а настоящий выбор, предложенный в самый немыслимый момент. Принять боль от него. Его наказание, его внимание. Ник не смог вымолвить ни слова. Он лишь слабо, почти незаметно кивнул и повернул голову, встречаясь с глазами Брукса. В этом взгляде было всё: и страх, и мольба, и полное, безоговорочное подчинение. Брукс занёс трость. Первый удар обрушился на ягодицы Ника неожиданно. Он был не громче, чем у Плимсола, но совсем другим. Тяжёлым, властным, проникающим глубоко в мышцы. Боль была не поверхностным жжением, как раньше, а сокрушительной, густой волной, от которой у Ника перехватило дыхание. Он вскрикнул, и слёзы снова брызнули из его глаз. Второй удар лёг чуть ниже, и Ник застонал, впиваясь пальцами в лодыжки. Но он не отводил взгляда от Брукса. Тот смотрел на него неотрывно, его глаза сузились, в них читался тёмный, сдержанный огонь. Боль нарастала, становясь невыносимой. Ягодицы горели огнём, кожа, казалось, вот-вот лопнет. Ник рыдал, его тело дёргалось от каждого удара, но он продолжал смотреть через плечо в глаза Бруксу, ища в них опору в этом море боли. И он находил её. В этом твёрдом, неумолимом, но при этом бесконечно внимательном взгляде была странная, извращённая нежность. — Последний, — тихо произнёс Брукс, и его голос прозвучал хрипло. Финальный удар обрушился на уже разгорячённую плоть, и Ник с рыданием рухнул вперёд, не в силах больше держаться. Он лежал на полу, всхлипывая, всё его тело трепетало от боли и пережитого потрясения. Наступила тишина. Затем он услышал шаги. Брукс опустился перед ним на одно колено. Его сильная рука легла на его взмокшую, горящую спину. — Всё, — сказал Брукс, и его голос снова стал ровным и спокойным. — Ты принял своё наказание. Ты справился. — Теперь по протоколу нужно поставить его на колени в угол до завтрака, — обратился Плимсол к Бруксу. Брукс помог Нику встать, подтянув его к себе за плечо. Ник едва стоял на ногах, его ноги дрожали, а кожа на ягодицах горела. Он не представлял, как выдержит пять часов стоя на коленях. — Уверен, исполненное наказание было достаточным, — возразил Брукс. — Можно в довершение лишить юношу десерта за ужином. Что там завтра, тыквенный пирог? — он посмотрел на Ника. Тот покраснел. Неужели Брукс знал, что Ник ненавидит тыкву? Брукс отвёл Ника обратно в его комнату, два других экзекутора ушли. Комната была такой же, какой Ник её покинул: тихой, прохладной, с валяющейся одеждой на полу. — Ложись на кровать, на живот, — велел Брукс строго, поднял одежду, повесил на стул, сел на край кровати. Ник подчинился. Лёг, наслаждаясь прохладой простыней на своей разгоряченной коже. Голова кружилась, каждый вздох отдавался болью в ягодицах. Вдруг их коснулось что-то мокрое, Брукс осторожно растирал их круговыми движениями. — Тихо, тихо. Это мазь. Всё быстро пройдёт, — произнёс он мягко. Мазь приятно холодила кожу, притупляя боль. Ник вздохнул, уткнувшись лицом в подушку. Его трясло от пережитого. Брукс положил руку на его лопатку. Произнёс тихо, проникновенно: — Я горжусь тобой, Ник. Сильный, смелый, безрассудный. Правда развратик ещё тот: подумать только, подглядывал за мной! Думал, я не знаю? Ник не сразу смог найти слова. Рука Брукса, тяжёлая и тёплая, казалась целительной и слишком откровенной. Он сглотнул, стараясь совладать с голосом: — Вы догадались?.. — Да. Это было во время ужина во вторник. Ужин ещё шёл, значит, кто-то ушёл раньше. А потом я узнал, что ты всегда по вторникам уходишь раньше, потому что подают тыквенный пирог, а ты его ненавидишь. Ник не знал, что и сказать. Он почувствовал себя пойманным, уязвимым и... принятым. Брукс даже знал его привычки. — Вы давно всё знаете? — спросил Ник тихо. — Давно замечал, как ты смотришь на наказания других, на мои руки, когда я держу трость. И, конечно, как два месяца назад в заключении врач при осмотре написал "следы порки", а тебя не наказывали. Что это было? Ты сам или кто помог? Ник всхлипнул. Он не ожидал, что Брукс замечал его. Он закрыл глаза, впитывая всем существом тяжесть его руки на своей коже. — Сам, — ответил он севшим шёпотом. — Пробовал пороть себя разными инструментами. — И как? — Не то. Брукс усмехнулся, погладил спину Ника. — Я легко замечаю таких же, как я. Это не перепутать. Но проникновение в мою комнату вышло за грань, поэтому я решил устроить тебе то, чего ты так добивался. Поделись впечатлениями. — Это... было больно, — еле выговорил Ник, не веря, что он действительно обсуждал это с Бруксом. — Но в этой боли была какая-то... правильность. Это сложно объяснить. — Я понимаю, — сказал Брукс. — Отдыхай, приходи в себя, не бойся. Хиггинс слушается меня беспрекословно, а Плимсол не видит дальше своего носа. За такую мелочь, как рукоблудие, тебя больше не тронут. Ник кивнул, чувствуя благодарность и удивление. Ладонь Брукса медленно сползла с его спины, оставляя после себя пустоту и тоску. Нику вдруг захотелось снова почувствовать её тепло, прикосновение. Он подавил этот порыв, и в это мгновение до него дошёл смысл слов Брукса. — Как вы узнали про рукоблудие? — спросил Ник тихо. — Вы же намеренно искали пятно. — Сложно не догадаться. Сомнительно, чтобы вуайерист, любитель порки и обладатель такого страстного взгляда не ласкал себя. Слышать это из уст Брукса внезапно оказалось проще, чем Ник ожидал. Он закрыл глаза, чувствуя странное освобождение. — Вы не осуждаете? — спросил он едва слышно. — Я — нет. Это естественная потребность организма. — Все мои преподаватели говорили, что это грех, — пробормотал Ник устало. — Они называют это извращением. Он чуть повернул голову, заглядывая через плечо. Брукс сидел на кровати, его взгляд был внимательным, глубоким, но совершенно не осуждающим. — Это не их дело. Просто есть вещи, о которых лучше никому не знать. Ник слабо улыбнулся и вдруг осознал, что впервые за последний год чувстует себя защищённым. — Брукс, можно задать вопрос? — Задай, — сказал мужчина небрежно, он впервые предстал перед Ником расслабленным, спокойным, от этого казался даже более привлекательным. — Завтра на ужин подадут тыквенный пирог, вы ведь тоже ненавидите его? — спросил Ник, стараясь говорить как можно небрежнее, чтобы не выдать свое волнение. Даже задав вопрос, он сам удивился своим словам. Что вообще он сейчас ожидал? Что Брукс скажет, что тоже ненавидит тыкву и согласится на совместный ужин? Но это было такой нелепицей, что Ник даже не стал продолжать мысль. — Ты угадал, — усмехнулся Брукс, глядя на Ника испытующе. Ник чуть вздрогнул, пойманный взглядом. Он ожидал чего угодно, но только не спокойного и одобрительного ответа. Он перевернулся на спину, сев на кровати, поморщился от боли. Голова кружилась. Пора было одеваться, он и так слишком долго был перед Бруксом голым практически без стеснения. Брукс же невозмутимо смотрел Нику в лицо, будто ему было плевать, что Ник сейчас лежит перед ним ничем не прикрытый. Ник старался выдерживать его внимание, но это давалось трудно — взгляд Брукса будто проникал в него изнутри. Он хотел, чтобы миг продолжался как можно дольше, но чувствуя нарастающую неловкость, начал вставать с кровати. Пижама лежала под подушкой, он быстро надел её. Брукс встал. — Тебе правда пора отдыхать. Спокойной ночи. Ник остановился, застёгивая пуговицы на штанах. Он совершенно не хотел, чтобы Брукс уходил. Хотелось ещё немного внимания, тепла, заботы, хоть какой-то поддержки. — Нет, подождите, — сорвалось с его губ раньше, чем он смог себя остановить. Брукс обернулся, посмотрел вопросительно: — Неужели не злишься на меня? Вопрос прозвучал неожиданно. Ник медленно покачал головой. Не злился, даже близко нет. — Нет, — тихо ответил он. — Вы же всё понимаете. Брукс улыбнулся, сел на кровать. — Понимаю. И чего ты ожидаешь от меня? Только честно, не нужно тратить наше время и ходить вокруг да около. Ник чувствовал, как сердце бьётся громко и тяжело. Эта откровенная разговорчивость была ему не свойственна. — Чего я жду?.. — повторил он вопрос, чувствуя, как слова застревают в горле. Что он на самом деле ждал от Брукса? Отсутствие осуждения, принятие, внимание?.. Ник вдруг осознал, что ему хочется гораздо большего. Он хочет Брукса. Брукс разглядывал его лицо и спокойно ждал. Ник не знал, как начать этот разговор, слова застревали в горле, но он больше не мог молчать. — Вы уже всё знаете обо мне, — тихо произнёс он, смотря Бруксу прямо в глаза. — Вы знаете, что я вас хочу... В глазах Брукса заплескалось что-то тёмное, опасное, но безумно притягательное. Он притянул Ника на свои колени, немного сжал ягодицу, вызвал болезненно сладкий стон. — Хочешь стать моим любовником? Ты не будешь жалеть? Боль смешивалась с наслаждением, от неё снова кружилась голова, а сердце колотилось, как бешеное. Ник положил голову на плечо Бруксу, уткнувшись в белоснежную ткань сорочки. — Нет, не пожалею, — пробормотал Ник в ответ, едва шевеля губами. — Ты девственник? Лицо Ника моментально вспыхнуло. Он медленно кивнул, пряча взгляд в воротник сорочки Брукса. — Да, — ответил он, чувствуя, как горят щёки. От этой откровенности ему стало почти стыдно. — Как угораздило такому страстному мальчику остаться девственником до двадцати? Ник покачал головой снова, чувствуя себя уязвимым перед этим человеком, которому он доверил самое сокровенное. — Я... я просто ждал того человека, — едва выговорил он наконец. — Которого полюблю по-настоящему. Брукс посмотрел удивлённо. — Я тебя правильно понял? Ты говоришь о серьёзных чувствах? — Да, — ответил Ник чуть громче, хотя голос звучал надтреснуто. — Я никогда не влюблялся раньше, не пробовал отношений, не чувствовал ничего подобного. Но с вами... Он отстранился немного, посмотрел Бруксу в глаза, чувствуя, как сердце снова начало биться быстрее. Взгляд Брукса был внимательным и одновременно задумчивым. В комнате повисла тишина. Ник ждал, не зная, что последует дальше. Было странно сидеть у Брукса на коленях, откровенно признаваться в своих чувствах. Но почему-то это было так естественно, будто самой судьбой Нику предназначалось это место. — Дело в том, Ник, что ты мне нравишься. Действительно нравишься. А твои... хмм... наклонности, я имею ввиду любовь к боли, делают тебя идеальным партнёром для меня. Однако, я старше тебя на целых десять лет. Я уже был в браке. В таких отношениях не будет равенства, даже если я захочу. Ник слушал Брукса так внимательно, что забыл дышать. Каждое его слово звучало тяжело и серьёзно. — Я не прошу равенства, — прошептал Ник. — Я знаю, что вы много сильнее и опытнее меня. Я и не мечтал, что мы будем равны. Я лишь хочу быть с вами. И подчиняться. Брукс наклонился и поцеловал Ника в шею, прошептал: — Обещаю в ответ беречь тебя и быть верным. Ник едва не задохнулся, тепло разлилось по его телу, вызывая мурашки. Нику трудно было поверить в происходящее. Он ждал эти прикосновения много месяцев, но реальность превосходила все его фантазии. — Но, если будешь плохо себя вести, тебя ждут наказания, — прошептал Брукс и прикусил Нику мочку уха. Ник вздрогнул, но не отстранился, напротив, чуть развернул голову, подставляя шею. Слова о наказаниях отозвались теплом в низу живота. — Я буду хорошим, — едва слышно ответил он. — Обещаю, я буду послушным. Брукс засмеялся. — Не будешь. Ник не нашёлся, что ответить. Слова Брукса прозвучали слишком уверенно, даже жёстко, а вместе с тем невероятно маняще. Нику захотелось быть плохим, получить обещанное наказание, ощутить ту страсть, которую он только представлял. Ник вздрогнул, когда Брукс коснулся поясницей, прямо под кромкой пижамных штанов, ниже, к выпоротой ягодице. — Предпочитаешь публичную порку или впредь хочешь получать её с глазу на глаз? Мысли спутались, Ник старался успокоиться, чтобы хоть что-то ответить. — С глазу на глаз, — тихо ответил Ник. — Но иногда можно, как сегодня... не часто. Брукс усмехнулся, погладил его по щеке, заставил посмотреть в глаза. — Ты просто идеальный мальчик, Ник. Совершенство во всех аспектах. Ник покраснел, глядя Бруксу в глаза, как заворожённый. Он едва поверил, что эти слова адресованы ему. Ник казался себе далёким от идеала, скорее испорченным мальчишкой, нуждающимся в жёстком контроле и наказании. И Брукс будто бы знал всё это. И ценил. И в этот момент Брукс поцеловал его, грубо и очень страстно. Ник застонал, мгновенно отвечая на поцелуй, позволяя желанному мужчине делать всё, что тот хочет. Ник утопал в прикосновениях, отдался моменту, чувствуя, как от недостатка кислорода кружится голова. Ему было всё равно, что будет дальше. Он уже добился всего, чего хотел.