Небо цвета грязного льда

— Дела твои плохи, мальчик. Но это ничего… ты хорошо, что ко мне вышел, никак боги тебя привели. У меня должок перед ними, и наверное пришла пора платить. Он поднялся, так же скрипя кожей и снегом вернулся обратно к костру, порылся в сумке своей дорожной, что-то выудил оттуда. Вернулся обратно и на голову патлача положил странный предмет. Кость какую-то пожелтевшую, не то клык… на верёвочке и с руной на ней вырезанной. И вот тут, Рябой уже готов был покляца, шо амулет сияет мерным таким, приятным зелёным светом, но вскоре правда рассыпался, и свет этот прекратился… а вместе с тем и Патлач трястись перестал. Правда затих совсем, и засопел. Лыцарь взял его бережно на руки, отнёс к костру, на сумку свою в тепле уложил, и каким-то потрёпанным покрывалом укрыл. Развернулся к замершим и ничего непонимающим шалопаям. Спросил, как бы уже имея ввиду их ответ: — Голодные никак? Рябой с Сивым лишь головами закивали. Лыцарь предложил им подойти поближе, в тепло. Сказал, что похлёбка из зайца ещё только доходит, и какое-то время потерпеть придётся, а пока… у него гренки чесночные в сумке завалялись и воды немного, в хвое мочёной. Конечно от такого угощения парни отказываться не стали, захрустели, заглотали. Под мерное сопение Патлача, и треск костерка, в который мессир лыцарь то и дело ветки подкидывал. И ясно было, что с Патлачом теперь всё хорошо, и что вылечили его, издержав на это кажется какой-то чудесной силы амулет. Только вот непонятно зачем это всё лыцарю понадобилось. В долги перед богами Рябой верить отказывался. Потому и спросил у их чудесного спасителя, как только гренки закончились: — А зачем вы нам… помогаете мессир? Рыцарь посидел в задумчивости пару мгновений. Они настолько долго тянулись, что Рябой уже в душе корить себя начал. А как оно не его дело, и обидится на них за этот тупой вопрос благодетель?! А лыцарь вдруг заговорил. Тихо так… но внятно, вдумчиво, и не спеша совсем, словно долго рассказывать ему придётся, и желание есть и возможность подстать. ### Имя мне Сэтрим. И я выходец из клана гномов, пусть по мне и не скажешь вроде как. Доспехи больше делают, они на это зачарованы. С детства в клане я был изгоем. На вроде вас. Хотя… отец мой не последний человек. Видный кузнец и горняк, то в шахте, то у наковальни прозябал. В плечах словно массивная каменная глыба. Борода у него длиннющая… у меня такой никогда не будет… рыжая, в трижды сплетённые косы, уважение на каждом волоске. А я… не пошёл. Совсем. Я парень, говорят, миловидный. Смазливый. Гномьи девки с меня глаз не сводили. А матери их за косы оттаскивали, шипели: «Не пара! Вы на него только гляньте!». И ведь правда. Борода не растёт. Гладко, как у бабы. Плечи никакие, узкие. Шея, мать её, лебединая. И рост на пол головы выше любого приличного гнома. Субтильный типчик. Кожа да кости. Каждое своё рёбрышко прощупать могу. И травили меня парни. Злость их брала, ведь их подруги на меня заглядывались. А я… я не такой был, чтобы молча проглатывать. Огрызался. На слово словом отвечал. На удар приходилось ударом. Кулаки у меня хоть и жилистые, но не каменные, как у отца. Силы быстро кончались, а противников всегда ватага. Тогда хватался за что попало… за кочергу, за кирку, за суковатую палку. И отвечал со всей злостью, но праведно. За дело. За обиду. Чтобы себя, хлипкого, защитить. Сестра меня любила. Матери у нас не было, так что она мне и мать, и сестра. Вырастила, выходила. Даже когда в клан мужа вступила, при себе держала. Выбила мне в их общем доме маленькую комнатку, чулан, по сути. И пусть на меня там косились, я ремеслу был обучен. Бабьему, конечно. Вышивка у меня хорошо получалась. Узоры ложились чётко, будто сами просились на ткань. Шкуры обделывал. Кожу мог подготовить так, что она становилась мягкой и крепкой. Обувь шил, пояса, сумки. Парень я был, в общем-то, неплохой, руки золотые. Только загоняли меня. Забили, озлобили… И в один мерзкий, тоскливый день я сбежал. Просто вышел в коридор, потом в следующий, и ещё. Шёл тайно, крадучись, пока не выскользнул из недр горы наружу, в ослепительный, режущий глаза свет снежного перевала. И пошёл. В земли, где никогда не был. В никуда, но только бы подальше от дома. А… о чём забыл упомянуть. Была у меня с рождения особенность. Вернее даже две. О них никому нельзя было сказать. У гномов такое не в почёте. Таких детей королевский клан забирает… и больше их никто никогда не видел. Первый дар у меня к огню. Чувствовал его с пелёнок. Тепло от очага для меня — не просто тепло. Оно живое, послушное. Если руку к пламени поднесу и захочу, огонь под ладонью изгибается, ластится, как зверёк. А если захочу — могу часть его силы забрать. Тогда пламя чахнет, меркнет и гаснет, а у меня в руке появляется тяжёлая, гудящая дрожь. Оно гудит в костях, просится наружу. И если выпущу — от ладони пар валит столбом, а воздух пенится и колышется, будто над раскалённым камнем. Страшно это. И чужеродно. Сестра, бывало, как застанет, так вздрогнет: «Сэтрим, молчи, и никому об этом ни слова!» Я и молчал. И сдерживался, когда били. Боялся. Вдруг убью ненароком? Они ублюдки, но… живые. Свои. Жалко же. Второй дар открылся позже. За вышивкой. Сидел, штаны себе подшивал — дыру заделывал. Появилась она после того, как один детина меня толкнул, я упал на острый камень. Вот после этого сидел у себя в каморке. Шил. Внутри только обида и боль, и вдруг… в голове как кольнёт! Не больно, а… интересно. Смотрю на эту дыру, и желание вспыхивает жгучее: чтобы не случалось так больше. Никогда. Чтобы не ранило и штаны не рвались. И в голове потеплело. И пронёсся тихий-тихий шёпот, едва уловимый. Я за него ухватился, будто за соломинку. Схватил иглу, нитку — и давай вышивать знак. Невиданный. Петлеобразный, странный. Я на него боковым зрением смотрел, прямо не смея, а то сбежит, испарится. Вышил. И сразу — давление в висках, тяжёлое, густое. В груди тепло. А когда пальцем по свежему шву провёл — внутри что-то ёкнуло, встрепенулось. ### Через пару дней меня снова толкнули. Упал на то же место. Но… приземлился как-то мягче. И нога не так заныла, и штаны — целёхоньки. Только символ мой, вышитый, потускнел, пару ниток вылезло. Вот тогда я и понял. Что могу. Если очень захотеть, если воли и решимости хватит — могу знак воплотить. Вышить, вырезать на коже. И будет он силу иметь. А вот об этом даже сестре рассказывать не стал, решил просто придержать при себе, а то небось дурным сочтут, за сумасшедшего примут. Хотя оно не сильно бы мне жизнь попортило, в конце то концов довели всё же. И вот я ушёл. Мне шестнадцать тогда стукнуло. Помню иду по сугробам выше колена. Мерзну. Тело бьёт мелкой, неутихаемой ни на миг дрожью, зубы стучат так, что, кажется, череп расколется. На голове — ни шапки, ни капюшона. Только рыжий ирокез. Перед побегом черепушку по бокам выбрил начисто, лезвием. Давно хотел. Видел в старых скрижалях рисунки — там женщины-воительницы так делали перед походом. Боевой гребень. Красиво, думал. Да. Красиво, но, мать его, как же холодно! Каждый порыв ветра будто обдирает кожу с черепа, забирается под полушубок, который я сам себе и обшил так старательно. Иду, и снег хрустит на зубах, и мир вокруг белый, безжалостный и бескрайний.