Небо цвета грязного льда

Телу моему было плохо. А вот душа пела. Меня травили все эти годы. Смотрели как на поганку. Свой дом, собственного отца я люто ненавидел. И когда ушёл, пусть в мороз, с тощей дорожной сумкой и без клинка на поясе, внутри все ликовало. Я сбежал! Я вырвался! И этот ледяной ветер. Он рвал кожу, но он же принёс в лёгкие свежего воздуха. Настоящего. Я впервые за долгие годы чувствовал в себе силы идти. Вперёд. Сквозь всё. И я шёл. Снега были по пояс. Ноги сначала горели, потом онемели. Пальцы сами сжались в кулаки внутри рукавиц. Я сгорбился, вжал голову в плечи, прижал руки к груди. И шёл. Монотонно. Прямо. Не зная куда. Ветер нарастал. Поднялась позёмка, потом снежная стена. Я не видел, куда ступаю. Всё замело. В ушах только вой, белый шум. И тогда я сам для себя решил: не за что не умру. Забавно. В клане я думал о том, чтобы руки на себя наложить. Чувствовал себя склизкой тварью. А стоило уйти, и силы нашлись. Железная решимость. Я шёл, прижимая локти к рёбрам, и шептал сквозь стук зубов: — Я солнце... я свет... я огонь... я огонь... Сперва было как блаж. А потом чую. В груди что-то похолодело и сжалось. Зато от кожи повалил сухой жар. Руки светились тусклым жёлтым светом сквозь рукавицы. Стало горячо. Снег под ногами плавился, шипел. И я шёл. И улыбался. Оскалом. Сквозь боль. Но тяжесть в груди нарастала. Не усталость. Что-то глубже тела. Будто кто-то крюком цеплял самую сердцевину моей жизни и тянул наружу. Чем дальше, тем невыносимее. Тело устаёт — это терпимо. А когда болит там… это чудовищно. Становится страшно. И осознание для самого себя, что ещё немного, ещё чуть-чуть потяну, и останусь без дара к огню… если вообще выживу. Я перестал. Рванул волю на себя. Свет погас. Жар сменился обжигающей прохладой на мокрой коже. А вокруг уже стемнело. И дорога оборвалась. Я ступил в пустоту. И ухнул вниз. Покатился по склону, захлёбываясь снегом. Удар головой. И сознание уплыло. Очнулся от нехватки воздуха. Меня завалило. Я был в снежном плену, в тесной темной камере. Дышать нечем. Каждый вдох приносил горсть снега в рот. Я закашлялся, захрипел, и паника ударила в виски. Хотелось метаться, орать. Но не давала голова. Она раскалывалась. По лицу струилось что-то тёплое и липкое. Кровь. Она текла на губы, за воротник. И с каждой каплей, казалось, утекает из меня последнее тепло. ### В тот момент под снегом мне так паршиво стало. Только глотнул воздуха свободы, и вот тебе, получай. Темнота. Давит со всех сторон, в груди лёгкие рвутся. Холод пробирает до самых костей, до слез. И дикое одиночество. Я кричал, помню. Не кричал, а ревел, как суслик, которого придавили камнем. Просил о помощи, совсем уже отчаявшись, звал сестру. Но никто не откликнулся. И я стал задыхаться в какой-то момент. Воздух кончился. Совсем. Горло перехватило. Я онемел, глаза вылупил в темноту, пытался вдохнуть и не мог. В голове стучало: все, конец. Казалось бы, отпусти. Но нет. Сознание уплывало и снова цеплялось за жизнь, откатывалось и накатывало, как черная пелена. Я брыкался, слабо, бессмысленно, и снег лишь плотнее облегал меня. Я ранее не подозревал, сколько во мне упрямства. Даже в истощённом, разбитом теле. Хватило, чтобы снова выдавить из себя звук. Словно щенок заскулил… И вот на это мне вдруг ответил кто-то. Сверху. Лаем. Резким, нетерпеливым. Потом послышался частый скрежет когтей по насту, прямо над головой. Я там снова отключился, обессилил и воздух вновь кончился. А очнулся от яркого света в лицо, и настойчивых пощёчин. — Живой, что ли? — чей-то хриплый голос. Перед глазами пляшет жёлтое пятно. Факел так близко, что щеки жжёт, а волосы на моем ирокезе трещат и воняют палёной шерстью. И двое людей стояли надо мной, загораживая звезды. А чуть в стороне, у их ног, юлил пёс, весь черный, только глаза светятся в темноте каким-то рыжим опалом. Он на меня смотрел, язык на бок, и вилял обрубком хвоста. У нас в клане псы не в почёте, крысодавы и только. Грубые, злые твари. А этот. Смотрел умно. И в его взгляде не было злобы. Я, дурак, обрадовался. Подумал: раз зверя держат, значит, и к чужаку могут по-человечески. (Какая, к чертям, человечность?! Я тогда был наивным гномиком… простите…) Факел от лица моего отвели. И я смог наконец приглядеться. Передо мной двое бородатых мужиков. От них пасёт потом, немытой шкурой и перегаром такой силы, что даже сквозь запах гари и крови он вышибает из меня дух и заставляет глаза слезиться. А они дышат на меня, перебивая друг друга, спрашивают на своём, тягучем говоре, кто я, откуда и что здесь забыл. Слова их похожи на раздавленных жуков, едва узнаваемы. Говорили, что мне дико повезло, что меня Безухий учуял, что я, выходит, везучая девка. Вот так. В голове щёлкнуло. Эти ребята видели во мне девку. Ну что ж, ирокез, отсутствие бороды, черты, может, и правда мягковаты. Ладно. Пусть думают. Может, хоть так сжалятся. Они ведь меня не откопали полностью, а лишь голову и плечи освободили от снежного плена. Я все ещё был вкопана по пояс, как репа. Смотрела на них широко раскрытыми глазами, пытался улыбаться, кивал. Говорил мало, только хрипел «помогите» и «в беду попал». Они коверкали мои слова, переспрашивали, но вроде сообразили, что я смирная. Или смирный. Какая к чёрту разница?! Что с меня взять? Ребёнок же. Пусть гном. Шестнадцать лет отроду, вид хлипкий. Ну не угроза даже близко! Вот они меня и откопали, вытащили за подмышки. Земля ушла из-под ног. Я попытался встать, и ноги, одеревеневшие, подкосились сразу. Рухнул бы обратно в снег, но они меня подхватили, повели, почти понесли, переругиваясь и хрипло хохоча. Странные мужики. На спинах у них были луки, простые, но крепкие, тетивы спущены. За поясами ножи торчат. Любопытно стало. И чуть напряжнее. Охотники, наверное, но… я-то без сил и без оружия, разве что за пазухой ножичек дорожный, так им только краюха хлеба разделать получится. ### Их стоянка была недалеко. Крошечная. Просто вытоптанный в снегу пятачок, догорающий костёр и на воткнутых в землю рогатинах туша молодого оленя, полуразделанная. Значит, не врут. И правда хотники. Меня усадили ближе к огню. Я протянул к нему онемевшие ноги, и их тут же скрутила такая судорога, что я застонал сквозь зубы. Мир вокруг был чёрным. Только наш островок света, треск поленьев да ветер. Эти двое устроились рядом, отрезали от оленя два лоскута мяса с рёбер и шлёпнули их на плоские камни у углей. Мясо зашипело, запахло дымом и жиром. У меня слюнки потекли. Я улыбнулся им. Потянулся к своей сумке, что болталась на боку. Слава всем подземным богам, не порвалась. Я её сам шил, и в шов вплёл три защитных знака. Остался правда только один, да и тот полустерся. Эх. Новые не нанести, кожа лопнет. Ладно, может, позже новую сделаю. А пока я достал оттуда свёрток в промасленной тряпице. Там был хороший козий сыр и ломоть черного хлеба, ещё от домашней печи. Это нехитрую снедь я стащил из дома сестры перед побегом. А сейчас угощал этим людей, мол, делитесь вы мясом, а я вот своим добром с вами поделюсь. Они загудели одобрительно, глаза заблестели. Слишком ярко заблестели. Масляным, жадным блеском. Я тогда отмахнулся. Подумал, уст что мол устал… да и в темноте мерещится всякое. А всё же… смотрели они на меня как-то странно. Не со злом. А... как смотрят на свежую дичь, которую уже почти можно потрошить. Мне стало не по себе. Дико захотелось встать и уйти. Но куда? Я едва дышал, меня качало от слабости. А здесь огонь. Еда. И пусть странные, но люди. Они поделились мясом. Я разломил сыр и хлеб. Они запивали еду каким-то кислым вином из бурдюка, флягу мне сунули, но я отказался. Достал свою, оловянную. Глотнул. Вода внутри была ледяной, обжигающей горло. Но своя. Я поставил флягу у самого костра, погреть. Потом можно будет снега натолкать, растопит, запас будет. С этими утешительными мыслями, с теплом в желудке и жаром огня на лице, я и уснул тогда вновь. Свалился в сон как в прорубь. А проснулся от грубых рук. Один намертво затягивал мне запястья сыромятной бечёвкой, другой, сопя, рылся в тесёмках на моих портках. От его дыхания, густого от вина и похоти, меня чуть не вывернуло. — Держи её, сука, вертится! — сипел тот, что с верёвкой. — Молчи, щас обладим гномью девку, — хрипел второй.