Я живу не свою жизнь

Утро понедельника встретило Антона не бодростью, а тяжелым, ватным безразличием. Будильник на телефоне орал где-то в районе подушки уже минут пять, прежде чем он заставил себя разлепить глаза и ткнуть в экран. Рядом, на своей половине кровати, спала Ира — аккуратно, на самом краю, будто даже во сне старалась держаться от него подальше. Когда-то это бесило. Теперь — нет. Теперь это было просто частью пейзажа, таким же привычным, как серый свет за окном. Он бесшумно выбрался из постели, нашарил тапки и побрел на кухню. Квартира встречала его привычной тишиной, в которой не было покоя — только пустота. В раковине сиротливо стояла одна кружка из-под вчерашнего чая. Свою Ира, видимо, помыла. Мелочь, но из таких мелочей теперь состояла вся их совместная жизнь. Десять лет вместе, год в браке — и ощущение, что они два случайных попутчика, которые давно перестали замечать друг друга. Антон включил чайник и уставился в окно. За стеклом моросил мелкий, противный дождь. Тридцать четыре года, а внутри, где раньше жил интерес к жизни, теперь поселилась вязкая, тягучая апатия. Дима, его единственный друг и по совместительству подопечный, называл это «легкой депрессухой». Антон не спорил. Он машинально выпил кофе, собрал сумку и, бросив короткое «я ушёл» в сторону спальни, вышел из дома. Ответа не последовало. Огромная строительная фирма занимала несколько этажей в бизнес-центре на окраине. Восемь месяцев назад, когда его наняли спортивным консультантом, это казалось неплохим вариантом: стабильно, чистый оборудованный зал для сотрудников, никаких ранних групп или орущих детей. Реальность оказалась не менее монотонной, чем всё остальное. Тренажёрный зал на третьем этаже, панорамные окна, новенькие гантели и вечно спешащие менеджеры, которые делят время между отчетами и беговой дорожкой. Антон переоделся, скользнул взглядом по отражению: русые кудри вечно торчат, зелёные глаза смотрят устало, рост сто девяносто семь ощущается лишней обузой. Он вышел в зал и направился к стойке проверить расписание. Первым значился Дима Позов. Антон усмехнулся краешком губ. Дима был, пожалуй, единственным светлым пятном. Маленький, кругленький, в очках, которые вечно сползали с носа, он пришёл три месяца назад с четкой целью: «сбросить лишнее» после развода. С тех пор они и сдружились. Дима говорил — о бывшей, о несправедливости, о том, что в сорок с хвостиком остаться одному — крах. Антон слушал. Это помогало заглушить собственные мысли. Ровно в девять в зал ввалился Дима, запыхавшийся и трясущий мокрым зонтом. — Шастун, привет! Ты видел, что там творится? Потоп. Я от машины до входа промок до нитки. — Привет, — отозвался Антон, протягивая полотенце. — Разминайся. Сегодня ноги. Дима привычно заныл, но поплёлся к разминочной зоне. Антон наблюдал краем глаза, настраивая тренажёры. Дима ворчал на погоду, на лифт, на духоту — и в этом потоке слов было что-то уютное. Живое. Где-то через полчаса дверь в зал открылась. Антон поднял голову — и зацепился взглядом за фигуру вошедшего. Высокий, под сто девяносто, тёмные вьющиеся волосы собраны в небрежный хвост. Дорогие спортивные штаны, обтягивающая футболка. Арсений Попов. Антон знал его в лицо — начальник отдела, который приходил в зал три-четыре раза в неделю. Всегда в одно время, всегда сосредоточенный и отстранённый. Попов ни разу не обратился к нему за помощью. Даже когда менял настройки тренажёров, делал это сам, быстро и уверенно, игнорируя присутствие тренера как факт. — О, начальник явился, — пропыхтел Дима. — Смотри, как вышагивает. Попов — человек-загадка. Ни с кем не общается. Говорят, бегает по утрам двадцать километров. Маразм? Антон пожал плечами, но взгляд сам собой проследил, как Попов проходит к беговой дорожке. Тот даже не глянул в их сторону. Вообще. Будто они пустое место. Антон нахмурился. Странный тип. Не то чтобы ему нужно было чье-то внимание, но откровенное игнорирование — будто он здесь просто мебель — задевало. Чуть-чуть. Где-то на периферии самолюбия. — Ладно, работаем, — сказал он Диме, отворачиваясь. Добили подходы. Попов всё ещё бежал, ровно и легко, погружённый в себя. Антон поймал себя на мысли, что это даже раздражает — такая подчеркнутая закрытость. Ну, начальник, ну, важный. Можно хотя бы кивнуть при входе? Или он вообще людей не замечает? Дима ушёл, договорившись о следующей встрече и в очередной раз посетовав на одиночество. Антон проводил его до двери, а когда обернулся, Попов исчез. Только бутылка с водой осталась на подоконнике. Антон подошёл, взял её, хмыкнул и поставил обратно. Следом подтянулись две сотрудницы из бухгалтерии — записаны на одиннадцать. Антон знал их: приходили пару раз в неделю, старались держаться вместе и, кажется, считали тренировки поводом поболтать. Сегодня они были особенно оживлены — то и дело переглядывались, хихикали, задавали вопросы, не требующие ответа. — Антон, а вы всегда такой серьезный? — пропела одна, помоложе, поправляя волосы и глядя на него с нарочитым интересом. — Подтягивания, три подхода по восемь, — ровно ответил он, показывая на турник. — Ой, ну вы и зануда, — фыркнула она, но послушно пошла к перекладине. Вторая, постарше, пыталась шутить про то, как правильно дышать, и многозначительно задерживала взгляд на его руках. Антон оставался непроницаем. Корректно поправлял технику, считал повторы, сухо комментировал ошибки. На комплименты не реагировал, на улыбки — тем более. Через полчаса они сдались, переключились на обсуждение коллег и оставили его в покое. Антон выдохнул. Он не был высокомерным — просто не видел смысла. Флирт на рабочем месте, тем более с теми, кто пришел позаниматься, казался ему неуместным. Он здесь тренер, а не аниматор. И потом — внутри было слишком пусто, чтобы пытаться кого-то заинтересовать. Остаток дня прошел вяло. Несколько человек пришли в обед, потом затишье. Антон протирал тренажёры, проверял инвентарь, смотрел на дождь за окном. Мысли о Попове нет-нет да всплывали — как о раздражающем факторе. Неприступная стена. С ним, Антоном, по крайней мере, здороваются. А этот даже взгляд не соизволил бросить. Ну и ладно. Вечером, возвращаясь домой, он поймал себя на знакомом чувстве: не хочется открывать дверь. За ней была тишина, но не та, в которой можно отдохнуть, а та, которая давит. Антон вздохнул, нажал на ручку. В прихожей горел свет, из кухни пахло жареным мясом. Ира уже была дома — сидела за столом с телефоном, рядом дымилась тарелка. На плите стояла вторая, накрытая крышкой. Для него. Жест, который давно ничего не значил, просто привычка. — Привет, — сказал он, бросая сумку у входа. — Привет, — отозвалась она, не отрываясь от экрана. — Есть будешь? — Ага. Он помыл руки, сел напротив. Открыл крышку — гречка с котлетой. Нормально. Ира листала ленту, изредка постукивая пальцем по стеклу. Тишина повисла между ними, как всегда, — не тягостная, нет, скорее привычная. Как старая мебель, к которой уже не испытываешь ничего, кроме равнодушия. — Как работа? — спросила она, не поднимая глаз. — Нормально. Дима был, потом бухгалтерши две. Скучно. — Угу. Пауза. Ира отложила телефон, взяла вилку, поковырялась в своей порции. — У нас в офисе сегодня свет отключали на пару часов. Сидели, как дураки. — Да? Не повезло. — Ага. Он жевал, глядя в стену. Она снова уткнулась в телефон. За окном темнело, дождь барабанил по стеклу. Антон поймал себя на мысли, что даже не знает, о чем её спросить. Что происходит в её жизни? Кто её друзья? О чём она думает? Раньше, когда-то давно, это было естественно. Теперь — будто стену возвели. — Завтра тебе ко скольки? — спросила Ира, когда он встал, чтобы помыть тарелку. — К девяти. А что? — Да так. Ключи не забудь, я уйду рано, совещание. — Хорошо. Диалог, лишенный смысла, просто чтобы заполнить тишину. Антон помыл и поставил тарелку в сушку, вытер руки и пошел в душ. Ира осталась на кухне — он слышал, как она с кем-то разговаривает по телефону. Стоя под горячей водой, он попытался вспомнить, когда они в последний раз разговаривали по-настоящему. Не обменивались дежурными фразами, а говорили. Не смог. Месяц? Два? Или дольше? Это пугало, но как-то отстраненно, будто не с ним происходит. Сквозь шум воды пробился голос Иры. Она говорила по телефону — видимо, вернулась на кухню или даже вышла в коридор. Антон не вслушивался, но отдельные фразы долетали до него, перекрывая гул воды. — ...нет, ну ты представь, — голос Иры звучал устало, с привычными нотками раздражения, которые Антон научился игнорировать. — Сидит за столом, жуёт и молчит. Я ему про свет на работе, он мне — «ага». Я про планы — «нормально». Иногда мне кажется, что меня вообще нет в этой квартире. Пауза. Видимо, собеседница что-то отвечала. — Да какая разница, любит или нет, — Ира вздохнула. — Десять лет, ( имя он не расслышал, кажется Маша) . Просто привычка. Я уже забыла, когда он смотрел на меня по-настоящему. Не сквозь, а на меня. А так... ну, живём параллельно. Антон замер под струями воды, прислушиваясь невольно. Голос Иры стал тише, но слова всё равно пробивались сквозь шум. — Я устала, — сказала она вдруг. — Просто устала. Хочется, чтобы хоть кто-то заметил, что я существую. Чтобы не «привет-пока», а... не знаю. Цветы, что ли. Или просто вопрос: «Как ты, Ир?» А не дежурное «как работа?», на которое и отвечать не хочется. Антон почувствовал неприятный холодок где-то в груди. Он не подслушивал специально, но эти слова — они были про него. Про то, что он сам чувствовал всё это время, но с другой стороны баррикад. Ей тоже плохо. Ей тоже пусто. — Ладно, — Ира снова заговорила, теперь уже бодрее, будто ставя точку. — Прорвёмся. Давай, пока. Завтра на планерке увидимся. Щелчок — сбросила вызов. И тишина, только вода шумит в душевой кабине. Антон стоял, упершись руками в холодный кафель, и смотрел, как струи стекают по телу, унося с собой пену. Мысли ворочались тяжело, вязко. Она права. Он не спрашивал. Не замечал. Жил в своей скорлупе, обиженный на весь мир, и не видел, что рядом с ним точно так же задыхается другой человек. Но что он мог сделать? Как начать говорить, если слова застряли где-то глубоко, в той самой пустоте, где раньше жили чувства? Он выключил воду, постоял ещё минуту, собираясь с духом. Вышел, вытерся, прошёл в спальню. Ира уже лежала в постели, уткнувшись в телефон. Не подняла головы, когда он вошёл. Антон лёг на свою половину, глядя в потолок. Хотелось что-то сказать. Хотя бы: «Я слышал. Прости». Но слова не шли. Язык прилип к нёбу. — Спокойной ночи, — сказал он наконец тихо. — Ага, — ответила Ира, не отрываясь от экрана. Она погасила свет через минуту. Повернулась спиной. Антон смотрел в темноту, слушал её дыхание и думал о том, что они оба разучились говорить. И, кажется, уже не научатся заново. Завтра будет вторник. Потом среда. Потом снова понедельник. А между ними — всё то же самое. Он закрыл глаза. Но перед этим мелькнула мысль: а завтра этот Попов опять придёт? И снова будет делать вид, что вокруг никого нет? Антон усмехнулся в темноте. Вот же заноза. Ладно, хоть какое-то разнообразие.