Red.

Говорят, если долго смотреть на красный цвет, можно сойти с ума. Или, наоборот, прозреть.

Я смотрел на него каждую ночь. И вот я здесь. Я в красном.

Я не помню, с чего именно начался тот вечер. Помню только, что хотел, чтобы он закончился. Закончилось всё. Закончился я сам... В моей голове уже неделю работала бетономешалка. Я не спал. Я не жрал. Я пил, как тварь последняя. Я лежал пьяный и смотрел в потолок, пока он не начинал плыть и множиться. А потом я шел на кухню и добавлял в эту карусель новую порцию химического дерьма. В тот день я вычистил свою заначку до конца. Мефедрон, последняя полка, втянул одной дорогой. Глаза защипало, мозг загорелся, горло сжалось, а сердце долбануло по ребрам так, что я на секунду реально подумал, что всё, приехали. Сейчас взорвется, и не надо будет ничего решать. Но не взорвалось. Оно вообще никогда не взрывается, когда надо, чего я ждал опять? Я натянул джинсы, кажется, они были даже чистые. В кармане куртки нашлась смятая пятитысячная купюра. Откуда? Не помню. Да и похуй. Квартира давила на меня. Эти стены видели слишком много. Они шатались, когда я вышел из спальни, или это я шатался? Глаза плыли, сердце колотило дабстеп, а в голове пульсировали слова. Воздух. Движение. Кровь. Чтобы кто-нибудь меня трахнул или убил. Без разницы. ВСЁ. Я вылетел из подъезда как пробка из бутылки шампанского в новогоднюю ночь. Двор-колодец встретил меня эхом моих же шагов. Фонарь мигал, как будто тоже был под кайфом и подмигивал мне. И меня прорвало... Я задрал голову и заорал: — МНЕ НУЖНЫ САНИТАРЫ! ИЛИ ХОТЬ ПОЛ-ЛИТРА ВОДКИ! Никто не выглянул. Конечно... В этом городе всем насрать, даже если ты будешь подыхать у них на пороге. А я и не подыхал. Я горел. Мне нужно было тушить это пламя чем-то более ядреным, чем собственная густая слюна. ВСЕМ НАСРАТЬ! В круглосуточном магазине на углу, я кинул на прилавок тысячу, схватил бутылку водки и вышел, не дождавшись сдачи. ВСЕМ НАСРАТЬ! Открутил крышку прямо на ходу. Горлышко ударило зубы, водка обожгла глотку, разлилась по груди огнем. — Хорошо пошла, — сказал я пустоте. До бара я дошел минут за десять. А зачем я снял квартиру именно здесь? Время текло как-то странно, то сжимаясь, то растягиваясь. «Щенок» — называлась эта дыра. Подвальное помещение с прокуренным потолком, липким полом и местными маргиналами. Идеально. ВСЕМ НАСРАТЬ! Музыка внутри долбанула по ушным перепонкам, панк-рок, кажется, The Stooges. Не люблю их, но сегодня было похуй. Вспышка. Ярко. Больно. Красно. I Wanna Be Your Dog. Красный. Твою мать, он прямо горел в этом полумраке. Красные волосы. Красная кожаная куртка, потертая, но крутая. Красные лосины, обтягивающие тощие ноги. И красные бывалые конверсы. Всё красное. Мне нужно. Для меня, обдолбанного в хлам, пьяного в сопли и жаждущего смерти, это был знак. Галлюцинация? Или вызов самой вселенной. Красный цвет крови. Красный цвет опасности. Красный цвет — иди и возьми. Я подошел. Он сидел за стойкой, вертел в пальцах бокал с какой-то розовой дрянью. Я сел рядом. Красный повернулся. И у него были охуенные такие глаза — зеленые, глубокие, с тяжелыми веками. Он смотрел на меня. — Мы знакомы? — спросил он. Я мог бы сказать «нет». Я должен был сказать «нет», это честно. Но суицидальная бетономешалка в голове перемешала все мысли в однородную массу разрушения. — Ага. Мы знакомы, давно. Он не стал спорить, только усмехнулся и кивнул бармену: — Моему другу то же, что и мне. «Моему другу». Я чуть не рассмеялся. Друг. Но когда он протянул мне розовый бокал, наши пальцы соприкоснулись, и меня прострелило током. Мефедрон, водка, суицидальные мысли, адреналин — всё смешалось в этом прикосновении. — Джерард, — сказал он. — Фрэнк, — ответил я. Мы пили. Мы много говорили. Мы были. Я смотрел на его губы, на то, как он облизывает их после каждого глотка, на родинку на курносом носу. Он казался мне самым красивым уродом, которого я когда-либо видел. КРАСНЫЙ! Потом был туалет. Тесная кабинка, где едва помещались двое. Черная плесень в углах плитки, на унитазе след обуви, на полу липко, запах мочи и мыла. КРАСНЫЙ! ВСЕМ НАСРАТЬ! КРАСНЫЙ! Я втолкнул его внутрь, и он ударился спиной. Джерард, я хотя бы запомнил имя, выдохнул со смешком, будто его это заводило его еще больше. Красная куртка, красные лосины, красный вызов. ВСЕМ НАСРАТЬ! Я впился в его губы, мне надо было что-то делать с адреналином и мыслями, распирающими меня изнутри. Он ответил сразу жадно, цепко, я подумал, что сейчас меня вывернет от смеси его слюны, коктейля и той дряни, что еще гуляла по мне. Но не вывернуло. Мои руки уже спускали его красные лосины. Дергали, торопились, потому что если остановиться, то мозг включится обратно и спросит, какого хера я тут делаю. Красная синтетика сползла по тощим бедрам. Он был уже твердый. Конечно. Мы же оба искали одного и того же. — Есть презерватив? — выдохнул он мне в рот. — А если нет? Он усмехнулся, запрокинув голову. — Тогда будет веселее. Презерватив все же нашелся у него в кармане. Я порвал упаковку зубами, натянул не глядя, руки делали это на автомате, сотни раз, с десятками разных тел в таких же грязных туалетах по всей стране. Я развернул его обратно спиной, толкнул к стене, заставил согнуться над унитазом. Он не сопротивлялся. Наоборот, прогнулся в пояснице, уперся ладонями в край грязного пластикового сиденья. — Давай, — сказал он. — Не тормози. Я вошел в него. Просто взял и трахнул. Он хотел. Я хотел. КРАСНЫЙ! ВСЕМ НАСРАТЬ! Я сжал его бедра так, что пальцы должны были оставить обо мне память на утро. Это было грязно. Это было мерзко. Это было нужно. Его спина, мои пальцы, унитаз перед его лицом, кафель под моими кроссовками — всё липкое, вонючее, чужое, но очень нужное. Мне. Ему. Нам. Я слышал, как он постанывает, уткнувшись лбом в сгиб локтя, и эти звуки смешивались с панк-роком, долбящим из-за двери, с чьими-то голосами в коридоре, с хлопаньем дверей. Кто-то дернул ручку. — Занято! — огрызнулся я, не сбавляя темпа фрикции. — Ой. Джерард засмеялся. — Нормально тебе? — спросил я. Мне было насрать на ответ, но язык спросил сам. — Охуенно, — выдохнул он. — Не останавливайся. Я не останавливался. Я трахал его, как последнюю шлюху, и это было именно то, что мне нужно. Никаких чувств. Никаких «посмотри мне в глаза». Никакой лжи. Только тело. Мое — внутри него, его — подо мной, унитаз — под его руками, и херова туча бактерий на всех поверхностях. ВСЕМ НАСРАТЬ! Я кончил неожиданно резко, хотя, я не рассчитывал на это. На секунду, я ничего не видел, не слышал, только пульс в висках, судороги в паху и простате. Джерард выпрямился, медленно, держась за стену, по ногам потекла сперма, он тоже кончил. Конечно. Я снял презерватив, бросил в унитаз, спустил воду. Даже не посмотрел на него больше. Я застегнул свою ширинку и вышел из кабинки. Я ополоснул руки, увидел в зеркале свое лицо —дикое, зрачки во всю радужку, губы искусаны в кровь. И его отражение за моей спиной. Он стоял и смотрел на меня. — Ты как? — спросил он. А мне стало смешно. Реально смешно. Он спрашивает, как я. После того, как я только что его выебал, и теперь сваливаю. — Нормально, — бросил я, вытирая руки о джинсы. — А почему ты во всем красном? — Чтобы ты увидел меня. — Усмехнулся он в ответ. Увидел — и что дальше? Теперь это пятно будет жечь глаза до конца жизни. Надо валить. КРАСНЫЙ! Я вылетел из бара так же быстро, как влетел в него. Лестница вверх, дверь, холодный воздух, сигарета. Я сделал шаг, второй, третий. И... Их было четверо. Бритые головы, камуфляжные штаны, мартина с белыми шнурками. Футбольные хулиганы. Скины. Правая дрянь. Какая разница, как они себя называли. ВСЕМ НАСРАТЬ! Они курили у входа бара, пили пиво. И я им уже не понравился. Я выгляжу, как тот, кто получает пизды регулярно. К тому же, именно сегодня я был в худаке с левой панк группой. МАГНИТ! КРАСНЫЙ ЦВЕТ! Я мог бы пройти мимо. Мог бы опустить голову и свалить, не залупаясь. Но во мне плескалась водка и коктейли с бара, в башке гудел мефедрон, на губах еще был вкус того парня, а в душе — такая бездна, что хоть вой. Я остановился и завыл. — Мудаки, — сказал я четко. — Пидорасы, правые мудаки! На секунду повисла тишина, на меня обратили внимание. Потом пивная бутылка покатилась по асфальту... Первый удар пришелся в челюсть. Я чуть отлетел к стене, но не упал — меня подхватили чьи-то руки и снова швырнули в центр этой лысой мясорубки. Потом были удары. Много. По ребрам, по лицу, в живот. Ногами. — Смейся, сука, — услышал я откуда-то сверху. Я смеялся. Я реально смеялся, когда они пинали меня ногами. Лежа на асфальте, свернувшись в клубок, я смеялся, захлебываясь своей кровью. Нормальная, физическая, понятная боль. Я чувствовал, как лопается кожа на губе, как щека пульсирует, как ребра сопротивляются под ударами ботинок. То что нужно? О, да. — Падаль, смеется! — Вали его, в мясо! Они добавляли. А я думал, а какого хера я еще жив? Почему мое сердце не взорвалось от мефа? Почему меня все еще не зарезали? Почему эти уроды не могут просто добить меня и избавить от всего этого дерьма, что я делаю? Кто-то крикнул «легавые», жалкие они все же, оставили меня недобитым. Они исчезли так же быстро, как я вышел из бара и увидел их. Я остался лежать, раскинув руки, и смотреть в черное небо, где не было ни одной звезды. Кровь текла в рот. КРАСНЫЙ! Не знаю как, но я добрался до больницы. ВСЕМ НАСРАТЬ! Приемный покой, резкий свет ламп, очередь, травмпункт, дело. Я. Кровь капает. Доктор усадил меня на кушетку и начал зашивать. — Больно будет, вы пьяны, никакого обезбола. — предупредил он. — А мне это и нужно, — ответил я. Игла входила в разорванную губу, протыкала кожу на щеке. Я смотрел на его сосредоточенное лицо, на то, как он ловко орудует иглой, и впервые за долгое время… мне не было одиноко. Странно, правда? Избитый, в травме, с дырой во рту — я не одинок. Потому что рядом был этот доктор. Потому что эти уроды уделили мне время. Потому что тот парень в красном потратил на меня десять минут в туалете.

Нас было тогда хотя бы двое.

Я закрыл глаза и улыбнулся разорванным ртом.